Текст книги "Из ЖКХ в маги (СИ)"

Автор книги: Виктория Крафт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 9.

Из дома я выбралась затемно.

Рудольф ещё спал – я слышала его мерное сопение за дверью бабкиной комнаты. Обулась в сенях, накинула плащ, прихватила корзину с заготовленными с вечера травами – для отвода глаз. Деньги, как всегда, были при мне. Документы – тоже, на всякий случай.

Олаф уже ждал у околицы. Телега, мешки с мукой, Дымок, лениво переступающий с ноги на ногу. Мельник кивнул мне и тронул вожжи. Поехали.

Дорога до Данвира заняла привычные полдня. Я сидела на мешках и смотрела, как просыпается мир. Над озером поднимался туман. В полях стрекотали какие-то местные насекомые. Солнце медленно карабкалось вверх, и цветные звёзды гасли одна за другой. Красиво. Если бы не обстоятельства – можно было бы даже получить удовольствие.

В Данвир въехали к полудню. Я попрощалась с Олафом и пошла прямо к управе.

Здание управы я запомнила ещё в прошлый раз – трёхэтажное, каменное, с гербом над входом. Внутри пахло пылью, бумагой и сургучом. За длинным столом сидел писарь – молодой парень в очках, очень серьёзный. Я подошла к нему.

– Добрый день. Я хотела бы получить консультацию по законам. По вопросам опеки и наследования.

Писарь поднял глаза.

– Вы чья опекаемая?

– Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Опекун – господин Рудольф Скабиус.

Писарь кивнул, встал и ушёл куда-то вглубь. Через десять минут вернулся с толстой книгой и сухим стариком в мантии – видимо, местным юристом.

– Госпожа Алевтина? – старик поправил очки. – Присядьте. Что именно вы хотите узнать?

– Всё, – сказала я. – Какие у меня права, какие у опекуна, что с наследством, что с титулом.

Старик вздохнул, открыл книгу и начал говорить.

Первое, что он сказал, – титул мне не принадлежит.

– Ваши родители были магами, – сказал он, – но титул по наследству не передаётся. Магическое достоинство – не дворянское. Оно подтверждается только даром. Если вы не маг – вы не баронесса.

Я сидела и молча переваривала. Не баронесса. Ладно. Переживу. Не очень-то и хотелось.

Второе – завещание родителей.

– Завещание составлено, – сказал старик, – но не вступило в силу. Ваши родители пропали без вести. Их не видели мёртвыми. По закону, пока нет доказательств смерти, завещание не действует. Имущество родителей заморожено до выяснения обстоятельств.

– Но они пропали больше десяти лет назад, – сказала я.

– Это ничего не меняет, – развёл руками старик. – Закон есть закон. Нужны свидетели, свидетельство о смерти, заключение магической комиссии. Без этого – ничего.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не баронесса. Наследство заморожено. Дальше будет только хуже.

Третье – опекун.

– Опекун назначен до вашего двадцатипятилетия, – продолжал старик. – Для обычных людей совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, но без мужа или без пансионата женщина остаётся под опекой до двадцати пяти. Исключение – маги. Маги совершеннолетние в восемнадцать. Девушкам-магам замуж не обязательно. Потому что они...

Старик замялся.

– Потому что они что? – спросила я.

– Потому что они, если их разозлить, могут город снести, – сказал он нехотя. – Никто не рискует указывать магессе, что ей делать.

Я чуть не рассмеялась. Значит, маги-девушки – это местное оружие массового поражения. Уважаю.

– А обычные девушки? – спросила я.

– Обычные – с восемнадцати до двадцати пяти должны либо выйти замуж, либо отправиться в пансионат. Опекун обязан вас выдать замуж. Если вы отказываетесь – пансионат. После двадцати пяти лет, если вы не вышли замуж, вы всё равно можете остаться под опекой – тогда имущество переходит опекуну. Или можете отказаться от опеки и уехать в пансионат. В любом случае – дом останется у опекуна, если вы не замужем.

Вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Дом. Мой дом. Останется у Рудольфа. Если я не выйду замуж до двадцати пяти. Если я не маг – а я не маг, – то у меня два пути: замуж или пансионат. И в обоих случаях дом уходит этому лысому слизняку.

– А если я прямо сейчас откажусь от опеки? – спросила я тихо.

– Пансионат, – сказал старик. – Немедленно. До двадцати пяти лет. Или до замужества. Дом – опекуну.

Я сидела и смотрела в книгу. Строчки расплывались. Всё. Выхода нет. Вернее, есть – но он мне не нравится.

Замуж. За кого-то, кого найдёт Рудольф. За человека, которого я не знаю и не выбираю. Или пансионат на пять лет. И дом – ему.

– Спасибо, – сказала я, вставая. – Вы очень помогли.

Я вышла из управы на ватных ногах. Солнце светило. Птицы пели. Город жил своей жизнью. А я брела по улице и пыталась осознать. Не баронесса. Не наследница. Просто сирота с колодцем. И колодец этот у меня могут отнять.

Обратную дорогу я проехала молча. Олаф что-то говорил про цены на муку, про виды на урожай, но я не слушала. Я думала.

Домой вернулась к вечеру. Олаф высадил меня у калитки, и я сразу услышала крик.

– Где она?! Где вы были?! Я вас обыскался!

Рудольф бегал по двору, размахивая руками. Вид у него был встревоженный и одновременно торжествующий. Увидел меня – и бросился к калитке.

– Вы куда-то уезжали! – заорал он. – Без моего разрешения! Я ваш опекун! Я имею право знать!

– Я была у соседки, – сказала я ровно. – Лечила поясницу.

– Вы лжёте! Я обыскал всю деревню! Вас нигде не было!

– Значит, плохо искали.

– Я отправлю вас в пансионат! – закричал он. – Вот увидите! Немедленно! Завтра же поеду в управу и напишу прошение! Вы невыносимы! Вы...

Я не дослушала. Развернулась и пошла к озеру. За моей спиной что-то кричал Рудольф, но я уже не слышала. Я скинула башмаки, платье, юбку и вошла в воду. Холодную. Почти ледяную – солнце уже село, и вода не успела прогреться за день.

Я плыла и плыла, пока не перестала чувствовать холод. Пока не перестала чувствовать вообще что-либо. Вода обнимала меня, держала, и в ней было спокойно. Рудольф что-то кричал с берега – я видела, как он бегает по кромке воды и размахивает руками, но слов не разбирала. И не хотела разбирать.

Пять лет. У меня есть пять лет. Можно притвориться покладистой. Потерпеть. А там – кто знает? Может, и мужчина по душе появится. Не из тех, кого Рудольф приведёт, а сам. Такой, чтоб не боялся умной жены. Такой, чтоб понимал в гидравлике. Или хотя бы не мешал.

Я развернулась и поплыла к берегу. Рудольф уже не кричал – стоял молча, сжав кулаки.

– Я вам этого не прощу, – сказал он тихо, когда я вышла из воды. – Вы меня унизили. Я ваш опекун. Я заставлю вас подчиняться.

– Попробуйте, – сказала я. – А пока – доброй ночи.

И пошла в дом.

Мокрая, замёрзшая, злая. Но внутри, где-то глубоко, крутилось: инженер всегда найдёт решение. И с этой мыслью я заснула.

Глава 10.

На следующее утро я проснулась рано и первым делом приготовила завтрак. Не демонстративно, не с вызовом – просто встала, растопила печь, сварила кашу, нарезала хлеб, заварила мяту. Когда Рудольф вышел из бабкиной комнаты, на столе уже стояли две миски, горшочек масла и кружки с чаем.

Он замер на пороге, подозрительно глядя на стол. Потом на меня.

– Что это? – спросил он.

– Завтрак, – сказала я ровно. – Садитесь, пока горячее.

Он сел. Ел молча, но уже без той напряжённости, что в прошлые дни. Я тоже ела молча. За окном кудахтали куры, озеро блестело на солнце. Тишина была почти мирная. Почти.

В обед я снова приготовила еду. На этот раз – уху из рыбы, которую принёс Егор. Рудольф съел две тарелки и даже не спросил, кто готовил. Я не стала напоминать, что он теперь умеет варить кашу. Пусть привыкает к хорошему.

На третий день я постирала его вещи.

Это был тактический ход. Рудольф носил свои серые костюмы, пока они не начали пахнуть. Местной прачечной в деревне не было, а сам он стирать не умел. Я заметила, как он брезгливо осматривает рубашку перед тем, как надеть, и молча забрала её вместе с остальным бельём. Постирала в озере, развесила на верёвке у сарая. Когда он вышел во двор и увидел свои рубашки, полощущиеся на ветру, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

– Благодарю, – сказал он сквозь зубы.

– Не за что, – ответила я. – Просто не хочу, чтобы вы пахли. В доме живём.

Он поджал губы и ушёл в дом. Я усмехнулась. Маленькая победа.

Так прошла неделя. Я вела хозяйство, собирала травы в лесу, делала мази и настойки. Рудольф крутился рядом, но уже не так навязчиво. Кажется, он начал привыкать. Или просто ждал подвоха.

Подвох был. Но он его не видел.

Однажды вечером он спросил про деньги.

– Госпожа Алевтина, – сказал он, отложив папку, – я изучил хозяйственные записи вашей бабушки. У неё был доход. Где он?

Я развела руками.

– Какие деньги, господин опекун? Бабушка брала не деньгами. Кто яички даст, кто муку, кто мясо. Так и живём. Денег нет.

Он прищурился.

– А мази? Травы? Вы же их продаёте?

– Отдаю, – сказала я. – Соседям. За те же яички. Или просто так. У нас взаимопомощь.

Рудольф помолчал, но ничего не сказал. А я мысленно улыбнулась. Потому что травы и мази я действительно отдавала. Олафу. Он возил их в город, в ту самую аптеку, и продавал по обычной цене. Себе забирал небольшой процент за труды – мы договорились честно. Остальные деньги он привозил мне, а я отдавала их на хранение Игнату. Старик держал их в жестяной банке под половицей и никому не говорил.

Так что Рудольф мог сколько угодно изучать бабкины записи. Доход был. Но он проходил мимо него.

Баню достроили через неделю.

Матвей сложил печь на совесть – каменку с чугунной дверцей, с баком для воды, с трубой, уходящей в крышу. Полок в два уровня, широкий, из сосновых досок. Пол – решётчатый, со сливом в выгребную яму. Веники я сделала сама – дубовые и берёзовые, нарезала ветки, связала, высушила под крышей сарая. Камни для печи набрала у озера – круглые, серые, проверенные водой.

В день открытия я собрала Игната и Олафа. Других пока не звала – сначала надо было проверить на добровольцах. Мужчины стояли у входа в баню и смотрели с недоверием.

– Значит, так, – сказала я. – Заходите. Сначала – предбанник. Вот здесь раздеваетесь. Одежду оставляете на лавке. Проходите в парную. Вот полок – сиденье деревянное, в два уровня. Наверху жарче, внизу попрохладнее. Вот печь. Вот камни. Я сейчас покажу, как поддавать пар.

Я зачерпнула ковш воды и плеснула на камни. Вода зашипела, взметнулось облако пара – горячее, густое, духовитое. Игнат попятился. Олаф крякнул.

– Это пар, – сказала я. – Он горячий. Сначала просто сидите и греетесь. Дышите. Привыкайте. Потом берёте веник – вот такой, дубовый, – и хлещете друг друга. Не сильно. Вот так.

Я взяла веник и показала на пустом полке – как похлопывать, как проводить вдоль тела, как разгонять пар. Игнат смотрел внимательно, Олаф хмурился, но кивал.

– Хлестать? Друг друга? – переспросил Игнат.

– Вениками, – подтвердила я. – Дубовыми. Это для здоровья. Кровь разгоняет. Потом, когда станет жарко, выходите – и либо обливаетесь холодной водой из бака, либо бежите к озеру окунуться. Потом – обратно в баню. И так три раза. Всё поняли?

– Поняли, – сказал Олаф.

– Тогда приступайте. А я пошла. Не буду вам мешать.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Через минуту из бани донеслись звуки, которые я не ожидала услышать. Смех. Сначала неуверенный, потом громче. Олаф что-то прогудел басом, Игнат захихикал. Потом дверь распахнулась, и два голых мужика с рёвом вылетели из предбанника и побежали к озеру. Я стояла у дома, на приличном расстоянии, и смотрела в другую сторону.

– Ну как? – крикнула я, не оборачиваясь.

– Хорошо! – донеслось от озера. – Ещё!

После бани Игнат и Олаф сидели на моём крыльце, красные, распаренные, и пили мятный чай. У обоих были такие лица, будто они только что открыли новый континент.

– Это... – Игнат покачал головой. – Это ж как заново родился. Алевтина, ты колдунья.

– Инженер, – поправила я. – Баня – это технология. Не магия.

– Технология, – повторил Олаф. – Запиши где-нибудь. Я себе такую же хочу.

– И я, – сказал Игнат.

Через неделю мужики решили испытать баню на Рудольфе.

Я об этом не знала. Меня не было дома – я ушла в лес за травами. Вернулась к вечеру и застала картину: дверь бани распахнута, оттуда валит пар, а к озеру с диким криком бежит Рудольф. Голый. Абсолютно голый, лысый, худой, с круглыми от ужаса глазами. За ним с вениками наперевес неслись Игнат и Олаф – оба в простынях, красные, распаренные, и ржали как жеребцы.

– Убивают! – орал Рудольф. – Помогите! Убивают!

Я стояла у калитки с корзиной трав и смотрела на эту картину. Рудольф добежал до озера и с разбегу рухнул в воду. Игнат и Олаф остановились на берегу, уперев руки в бока, и продолжали смеяться.

– Ну как, господин опекун? – крикнул Игнат. – Хорош парок?

– Вы... вы... – Рудольф вынырнул, отплёвываясь. – Вы сумасшедшие! Это пытка!

– Это баня, – сказала я, подходя к озеру. – Обычная баня. Вам понравится. Потом.

– Никогда! – взвизгнул Рудольф. – Никогда больше!

Но я заметила, что он уже не кричит про пансионат. И вообще – вид у него был не столько злой, сколько ошарашенный. Напуганный. И где-то в глубине души – смущённый. Потому что в бане все равны. И опекун, и мельник, и старый рыбак. Голые, красные, с вениками.

Через три дня Рудольф сам спросил:

– А можно мне... ещё раз? Только без этих двоих.

– Можно, – сказала я. – В среду. Приходите. Веник дам.

Он кивнул и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала: кажется, лёд тронулся.

Женщин я научила мыться в бане на следующей неделе.

Собрала Марту, Агату, вдову Лидию и ещё пару соседок. Объяснила, что и как. Сначала они стеснялись – раздеваться прилюдно было не принято, мылись-то все поодиночке, в озере или у печки. Но когда первая партия вышла из бани – распаренная, с мокрыми волосами, с блестящими глазами – и побежала к озеру окунаться, остальные уже не сомневались.

Через час у моего берега плескалась дюжина женщин. Они смеялись, брызгались, ныряли. Такого озеро не видело никогда. Раньше здесь купались тихо, по одному, быстро. А теперь – целый хоровод. Я сидела на берегу, смотрела на них и думала: вот оно. Вот ради чего стоило строить. Не только ради себя. Ради всех.

К вечеру ко мне выстроилась очередь.

– Алевтина, а нам такую же баню можно?

– А сколько досок надо?

– А Матвей печь сложит?

– А веники где брать?

Я раздала чертежи. Объяснила технологию. Сказала, где брать доски и сколько платить Матвею. За помощь я брала по серебряному – кто-то давал сразу, кто-то обещал позже. Деньги я складывала у Игната в жестяную банку под половицей. Тихо, незаметно. Рудольфу не показывала.

Через неделю он заметил, что во дворе стало шумнее. Куры кудахтали громче обычного – потому что теперь среди них расхаживал большой рыжий петух. А у колодца стояла коза – белая, с облезлым ухом и наглыми жёлтыми глазами.

– Это что? – спросил Рудольф, остановившись на пороге.

– Петух и коза, – сказала я. – Расплатились за бани. Люди научились, теперь сами строят. А мне вот – живность дали. За помощь.

Он посмотрел на козу. Коза посмотрела на него. Не знаю, кто кого оценивал строже, но коза, кажется, выиграла. Рудольф моргнул первым.

– За помощь, – повторил он. – Значит, вы теперь ещё и строительством занимаетесь?

– Консультации, – поправила я. – Небольшие. В рамках взаимопомощи.

Он хмыкнул и ушёл в дом. А я погладила козу и подумала: вот так и живём. Петух есть, коза есть, деньги у Игната есть. Осталось только продержаться. Пять лет – не пять веков. Продержимся.

Глава 11.

Осень пришла незаметно.

Ещё вчера солнце грело спину, озеро было тёплым, а трава – зелёной. А сегодня ветер принёс с севера холод, небо затянуло серыми облаками, и вода в озере стала тёмной и неприветливой. Я стояла на крыльце, куталась в плащ и смотрела, как ветер гонит по двору первые жёлтые листья.

Коза меланхолично жевала траву у забора. Куры попрятались в сарай. Петух, рыжий и наглый, сидел на насесте и хмурился. Ему осень тоже не нравилась.

Рудольф вышел из дома и встал рядом. Без папки, без очков – просто стоял и смотрел на озеро. Потом вздохнул.

– Госпожа Алевтина, – сказал он, – нам надо поговорить.

Я промолчала. Он продолжил.

– Денег у вас нет. Я проверил. Бабушкины сбережения вы проели, доходов нет. Живёте с огорода и с соседских подачек. Это не жизнь.

– Мне нравится, – сказала я.

– Зимой здесь холодно, – он пропустил мои слова мимо ушей. – Снега навалит по пояс. Озеро замёрзнет. Вы видели, какие здесь зимы? Я видел. В такую зиму в этом доме можно замёрзнуть насмерть.

– У меня печка.

– Печка – это хорошо. Но одной печки мало. Нам надо ехать в город.

Я повернулась к нему.

– Зачем?

Он поправил воротник и принял деловой вид.

– У меня в Данвире квартира. Небольшая, но приличная. Две комнаты, кухня, удобства. Вам там будет лучше. А главное – вас надо показывать людям.

– Каким людям?

– Приличным, – он улыбнулся своей скользкой улыбкой. – Вы молодая красивая женщина. Вы не графиня, конечно, на бал вас никто не поведёт, но в ресторан или на премьеру – почему нет? Если принарядить – может, и мага какого найдёте. Маги, знаете ли, любят красивых.

Я смотрела на него и слышала совсем другие слова. Подороже продать. Вот что он говорил. Принарядить, показать, найти мага – значит, продать подороже. Не просто мужа подыскать, а выгодного. С титулом. С деньгами. Чтобы и ему что-то перепало.

– Скотину продать, – продолжал он, не замечая моего взгляда. – Дом тоже. Деньги пойдут на гардероб. Вас надо одевать красиво. И кормить хорошо – вы худая, как щепка. У меня денег нет, сами понимаете. А без вложений – какой жених?

Я молчала. Считала про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом сказала:

– Неправда.

Он осёкся.

– Что – неправда?

– Денег нет – неправда. Я знаю про золотой в месяц. Государство платит опекуну на содержание опекаемой. Один золотой. На нас с вами. А вы говорите – нет денег. Есть деньги. Вы просто не хотите их тратить на меня.

Рудольф замер. Скользкая улыбка сползла с лица, как будто её смыло водой.

– Откуда вы...

– Я читать умею, – сказала я. – И законы тоже. Один золотой в месяц. Государство платит. Вам. На меня.

Он молчал. Я продолжала:

– Дом я не продам. Скотину – ладно. Козу, кур, петуха можно продать. Но дом – нет. А гардероб... шейте из тех денег, что государство даёт. Или я сама себе сошью. Я не привередливая.

Он всё молчал. Потом поджал губы и сказал:

– Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но дом...

– Дом – нет, – повторила я. – Даже не начинайте.

Он вздохнул.

– Ладно. Дом пусть стоит. Весной вернёмся.

– Весной вернёмся.

– Мне баня понравилась, – добавил он неожиданно. – Честное слово. Хорошая вещь.

Я чуть не рассмеялась. Вот уж чего не ожидала – комплимента от Рудольфа.

– Спасибо, – сказала я.

– Договорились. Собирайтесь. Через неделю едем.

Я кивнула и ушла в дом.

Весь оставшийся день я провела в хлопотах. Написала список того, что нужно сделать до отъезда: продать козу, продать кур и петуха, договориться с Игнатом о присмотре за домом, собрать вещи, запереть бабкину комнату. Деньги из жестяной банки забрать и перепрятать.

С козой я пошла к Марте. Она согласилась взять живность на зиму. Куры и петух ушли туда же. За символическую плату – яйцами. Весной заберу обратно. Или заведу новых.

Вечером, когда Рудольф ушёл к себе, я затопила баню. Не для мытья – для дела. Но Рудольф-то об этом не знал. Он вообще в баню не совался, если я там была, – потому что я моюсь. Голая. А он при всём своём скользком характере был трусоват и боялся скандала. Я как-то сказала: ещё раз увижу, что вы за мной подглядываете, – пойду в управу и напишу жалобу. Он поверил. И правильно сделал.

Я села в предбаннике, достала жестяную банку, которую забрала у Игната, и высыпала деньги на лавку. Серебро, медь, даже несколько золотых – накопилось прилично. Игнат хорошо хранил, ни монетки не пропало.

Достала корсет – тот самый, выходной, тёмно-синий – и принялась зашивать деньги в подкладку. Монету за монетой, ряд за рядом. Серебро к серебру, золото отдельно, в самый плотный шов на спине. Руки делали привычную работу, мысли текли спокойно.

Кто будет щупать сироту без титула? Никто. А если кто и попробует – получит по рукам.

Игнату я отдала второй ключ. Объяснила, что делать: протапливать печку раз в неделю, проверять крышу, отгонять мышей. Он кивнул и сказал, что всё сделает. Даже обиделся, что я сомневаюсь.

Бабкину комнату я заперла на ключ. Рудольф хотел взять что-то из вещей, но я сказала – нет. Это память. Он не спорил. После бани он вообще стал покладистее.

Вечером я сидела на крыльце и смотрела на озеро. Вода была серая, небо – серое. Но где-то там, за облаками, горели цветные звёзды. Они всегда там горели. Даже когда их не видно.

– Ничего, – сказала я себе. – Перезимуем. Город – это не навсегда. Весной вернёмся. А пока – узнаем, что там и как. Может, и жениха найдём. Такого, чтоб сам выбрал, а не Рудольф. Такого, чтоб не боялся умной жены. Такого, чтоб в гидравлике понимал. Или хотя бы не мешал.

Я усмехнулась и пошла в дом. Сборы продолжались.