Текст книги "Из ЖКХ в маги (СИ)"

Автор книги: Виктория Крафт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Глава 2.

Рассвет я встретила на пороге.

Небо над озером медленно наливалось светом – сперва серым, потом розоватым, потом золотым. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то собирал рассыпанные драгоценности обратно в шкатулку. Я сидела, закутавшись в плащ, и смотрела, как туман над водой редеет, открывая противоположный берег. Там темнели какие-то строения – не то мельница, не то кузница, не разобрать. Над крышами поднимался дымок.

Значит, люди есть. Уже легче.

Я продрогла и вернулась в дом. В животе было пусто, хотелось есть и пить. Я оглядела печь – большую, сложенную из камня, с чугунной заслонкой. Устье открыто, внутри – зола, остатки углей. На приступке лежали кремень, огниво и трут.

– Ну-с, – сказала я. – Технологии.

В прошлой жизни я, конечно, разжигала печь. Но то было другое тело, другие руки. И спички были. А тут – каменный век в прямом смысле.

Я взяла кремень, огниво. Чиркнула. Ничего. Чиркнула ещё. Искра вылетела, но трут не занялся. Я выругалась сквозь зубы и попробовала снова. На пятый раз трут задымился, я подула, и на кончике пальцев заплясал крошечный огонёк. Я сунула его в печь, под заранее заготовленную щепу, и держала, пока пламя не лизнуло дерево. Щепа занялась. Я подложила веточки потолще, потом полешко. Печка загудела.

– Умница, – сказала я себе. – Не всё потеряно. Руки помнят. Хоть и чужие.

Я поставила котелок с водой, бросила горсть крупы. Пока каша варилась, сходила к колодцу за водой. Спустилась по тропинке, поёживаясь от утренней прохлады, и вдруг заметила у самого сруба кустик – примятый, но живой. Мята.

– Ура, – сказала я вслух. – Цивилизация.

Я сорвала несколько листиков, растёрла в пальцах. Запах – свежий, холодный, родной. Дома у меня такая же росла у крыльца. Надо же – и здесь мята. Значит, чай будет.

Вернулась в дом, заварила мяту в глиняной кружке. Отрезала ломоть хлеба из найденного в шкафу каравая. Хлеб был чёрствый, но есть можно. Каша вышла жидковата – с непривычки не рассчитала пропорции, но тоже сойдёт. Не на банкете.

Только я доела, как в дверь постучали.

Я замерла. Ложка повисла в воздухе. Стук повторился – негромкий, но настойчивый. И голос – старческий, скрипучий:

– Эй, Алевтина! Отворяй! Это Игнат!

Я выдохнула. Алевтина. Значит, здесь меня зовут так же. Уже подарок. Не пришлось переучиваться.

Я открыла дверь.

На пороге стоял старик. Невысокий, кряжистый, с седой бородой и кустистыми бровями, из-под которых смотрели живые, цепкие глаза. Одет в грубую шерстяную куртку, на ногах – деревянные башмаки, в руках – корзина. От него пахло дымом, рыбой и чем-то ещё.

– Живая! – сказал он вместо приветствия и шагнул через порог. – Я уж думал, всё. Как Лукерью-то, бабку твою, схоронили, так ливень и пошёл. Три дня заряжал – дорогу размыло, не пройти. А вчера стихло, я с утра пораньше собрался – дай, думаю, проверю. Мало ли что.

Он поставил корзину на стол и обернулся ко мне. Смерил взглядом – с головы до ног и обратно.

– Бледная какая. Исхудала. Понятное дело – горе такое. Ты как вообще? Держишься?

Я молчала, лихорадочно соображая. Бабка Лукерья. Умерла. Похороны были. Три дня дождя. Всё сходится. Кроме одного: я ничего не помню.

– Спасибо, – сказала я осторожно. – Держусь.

Голос всё ещё звучал по-чужому, но я уже привыкала. Игнат ничего не заметил. Он уже хлопотал у стола, выкладывая припасы: яйца, завёрнутые в тряпицу, кусок сала, маленький горшочек масла, сыр в холстине, половину каравая хлеба.

– Вот, принёс тебе. От меня. И от Лукерьи бы она тебе и не такое принесла, да вот... – он замолчал, подбирая слова. – Хорошая была женщина. Крепкая. Травница каких поискать. Меня, помню, от радикулита вылечила за три дня. И денег не взяла. Сказала – сочтёмся. А теперь вот...

Он махнул рукой и сел на стул.

– Похороны-то я помог устроить, ты не думай. Гроб сделал, могилу выкопали. Всё честь по чести. Ты только не помнишь, наверное, – ты сама не своя была. Шла за гробом и молчала. Я ещё подумал: крепкая девочка. А теперь смотрю – бледная, еле на ногах стоишь. Ты ешь давай. Я тут всего принёс. Яйца от моих несушек, сало, сыр. Хлеб вот – сам пёк, не обессудь. Масло – от соседки, за лечение Лукерье носила. Ты не думай, тут многие помнят. Кто молоком платил, кто мясом, кто яйцами. Так что не пропадёшь.

Я слушала и кивала. Значит, бабка Лукерья была травницей. Лечила людей. Люди платили продуктами. Это хорошо. Это значит, что какое-то время можно протянуть.

– Дедушка Игнат, – сказала я. – Я... я не помню.

Он поднял брови.

– Чего не помнишь?

– Почти ничего. Три дня болела. Лежала. Жар был, – я старалась говорить ровно. – И теперь – как пелена. Помню, что меня зовут Алевтина. Помню бабушку. А остальное – как во сне.

Игнат долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

– Бывает. От горя бывает. У меня кума после смерти мужа полгода себя не помнила. Детей не узнавала. Потом прошло. Пройдёт и у тебя. Ты молодая. Молодые – они живучие.

Он помолчал, потом вздохнул и начал рассказывать. Видно было, что старику хочется поговорить.

Из его рассказа я узнала многое.

Деревня называется Озёрный Угол. Стоит на берегу того самого озера. Живут здесь рыбаки, крестьяне, ремесленники. Город далеко – три дня на телеге. Власть где-то там же, и до деревни ей дела нет.

Про бабку Лукерью рассказал: была травницей. Уважали. Боялись немного, но больше уважали. Лечила людей и скотину. Принимала роды. Книги у неё были – редкость. Я мысленно отметила: книга на полке – бабкино наследство. Хорошо.

А потом Игнат упомянул родителей.

– Мать твоя – водница была, – сказал он. – Из местных. А отец – приезжий, маг земли. Поженились. Она воду чуяла, он камень. Хорошая пара была. Ты ещё маленькая была, когда они уехали. На восток, в Дикие Земли. Новые места осваивать поехали, что-то искали. Маги там нужны. А потом вести перестали приходить. Лукерья ждала, ждала... – он развёл руками.

Я сидела и переваривала.

Мать – водница. Отец – маг земли. Уехали на восток, осваивать новые земли. Что-то искали. Маги там нужны.

– Геологическая командировка, – пробормотала я себе под нос. – Сто процентов. Учёные. Или геологи. Или и то и другое. Не зря же поехали.

Игнат меня не услышал – он уже снова говорил про огород и яблони.

А я сидела и думала. Маги, значит. Шмаги. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожила с убеждением: есть физика, есть сопромат, есть гидравлика. Всё остальное – фокусы для неудачников. Но здесь, похоже, фокусы были частью местной науки. И если родители действительно что-то умели – что ж, значит, это можно изучить. Измерить. Проверить. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают. Разберёмся.

Игнат ещё немного посидел, поговорил о том, что огород надо прополоть, что яблони в этом году хорошо цвели, что озеро нынче тёплое и рыба идёт. Потом засобирался.

– Ты это, если что надо будет – говори. Я один живу, старый, но руки есть. И Лукерью уважал. Так что ты не чужая.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень помогли. Правда.

Он кивнул и ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Потом медленно сползла на пол и села, вытянув ноги в деревянных башмаках. Башмаки стукнули друг о друга.

– Алевтина Ковалёва, – сказала я вслух. – Инженер-гидротехник, орденоносец, член партии с одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. Сидишь на полу в деревянных башмаках, в чужом доме, и только что узнала, что твои родители были магом земли и водницей. А ты всегда думала, что твой отец – партия, а мать – водоканал. Интересное кино.

Я встала, отряхнула платье и пошла осматривать хозяйство.

День прошёл в трудах. Огород – шесть грядок с зеленью и какими-то местными корнеплодами, похожими на свёклу. Запущенные, но не мёртвые. Я прополола, полила. Вода из колодца шла легко, ведро поднималось без труда – тело слушалось, слабость отступала.

Потом занялась сараем. Дрова на месте. Старая бадья. Рыбацкий инвентарь – удочка, сеть с дыркой, моток лески. Значит, рыбалка здесь в ходу. Озеро под боком – плюс. Рыба – еда.

Ни кур, ни козы, никакой живности. Пусто. Только мыши шуршали в углу. Я вздохнула. Придётся заводить. Без своего хозяйства здесь не выжить.

К вечеру я разобрала продукты. Игнат принёс достаточно. Яйца, сало, масло, сыр, хлеб. Соль у меня была. Крупа была. На первое время хватит.

Я села за стол и начала думать.

Итак. Мир чужой. Магия существует – и это, видимо, не шарлатанство, а местная наука. Родители были специалистами. Значит, гены есть. Что с ними делать – непонятно. Проверить пока не на чем. Но если магия – это часть физики, то я разберусь. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают.

Хозяйство – на мне. Дом, огород, колодец. Инструменты есть. Продукты пока есть. Сосед Игнат – одинокий старик, друг бабки Лукерьи. Отношения добрососедские. Поддержка – это хорошо.

Одежда – надо разобраться. Я подошла к сундуку, достала выходное платье и снова на него посмотрела. Красивое. Но в огород не пойдёшь. Я повесила его обратно и взяла повседневное. Надела. Подвязалась передником. Сунула ноги в деревянные башмаки. Волосы заплела в косу. Посмотрелась в ведро с водой – смутно, но видно. Молодая. Очень красивая. Но одета как все.

– Ладно, – сказала я. – Разберёмся.

К вечеру я села с книгой. Той самой, что нашла на полке. Травник. Рецепты настоек, мазей, отваров. Как отличить хорошую воду от плохой. Как очистить воду углём и песком. Как найти родник по траве. Никакой магии. Чистая практика.

Документов я пока не искала. Не до того было.

Стемнело. Я зажгла свечу и села у окна. Смотрела на озеро, на звёзды – цветные, как драгоценные камни. Думала.

Если родители были магом земли и водницей – значит, у каждого своя стихия. Мать чувствовала воду. Я, кажется, тоже что-то чувствую. Или мне кажется? Воду я люблю. Всегда любила. Но это не магия, это профессия. Хотя... Вчера, когда пила из колодца, – эта странная радость. И капля, задержавшаяся на пальце.

– Проверим, – сказала я. – Завтра. Сегодня – спать.

Я закрыла книгу и легла. За окном плескалось озеро.

Вода была. Остальное приложится.

Глава 3.

Утро началось с солнца.

Оно ударило в окно, растеклось по полу золотой лужей и добралось до моей подушки. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову – не помогло. Солнце лезло в глаза, грело щеку, требовало вставать. Пришлось подчиниться.

Завтрак был скромным: остатки вчерашней каши, разогретые на сковороде, и кружка мятного чая. Хлеб уже зачерствел окончательно, но я размочила его в чае – есть можно. Не на курорте.

После завтрака я вышла во двор и потянулась. Тело слушалось уже лучше. Слабость отступала, мышцы наливались силой. Молодое тело – хорошая машина. Только заправлять надо регулярно. А с заправкой пока было не очень – крупа, хлеб, яйца, сало. Масло Игнат принёс, горшочек стоял на полке нетронутый. Молока бы ещё. Или козу завести.

Я глянула на озеро. Вода была спокойная, гладкая, в ней отражалось небо – синее, с редкими облаками, похожими на растянутую вату. У берега вода отливала серебром, и даже издалека было видно, какая она прозрачная – светлое пятно песка просвечивало сквозь толщу воды.

И вдруг мне страшно захотелось искупаться.

Жарко не было – утро только начиналось, – но после трёх дней болезни, или чего там было с прежней Алей, тело просило воды. Смыть усталость. Смыть страх. Смыть всё, что налипло за эти дни.

– А почему нет? – сказала я вслух. – Озеро моё. Берег мой. Соседей не видно. Чего я, как мышь в норе, сижу?

Я сходила в сарай, взяла удочку – ту самую, что нашла вчера. Леска была крепкая, крючок ржавый, но целый. Поплавок – деревянный, выструганный вручную. Заодно и порыбачить можно. Два дела сразу. По-хозяйски.

На берегу я скинула башмаки. Платье сняла – аккуратно сложила на траве, чтобы не помять. Нижнюю юбку – туда же. Осталась в одной рубахе, длинной, до середины бедра. Всё-таки не голая, а если кто увидит – так я на своём берегу, имею право. Рубаха была тонкая, льняная, сразу прилипла к телу. Я поёжилась – не от холода, а от какого-то странного, забытого чувства. Вода. Скоро войду в воду.

Вода встретила меня теплом.

Я ожидала холода – утренняя ведь, – а она оказалась ласковой, прогретой за вчерашний день. Песок под ногами был мягкий, илистый, приятный. Я зашла по колено и остановилась. Вода обняла ноги, поднялась выше, к бедрам. Мелкие рыбёшки метнулись врассыпную. Я видела свои ступни сквозь прозрачную воду – белые, тонкие, с розовыми пятками. Чужие ступни. Но уже почти родные.

Я зашла по пояс, по грудь. Ахнула – всё-таки прохладно, – и поплыла.

Тело плыло легко. Совсем не так, как моё прежнее – грузное, натруженное, с больной спиной. Это тело скользило в воде, как рыбка. Я сделала несколько гребков, потом перевернулась на спину, раскинула руки и просто лежала, глядя в небо. Облака плыли надо мной. Солнце грело лицо. Вода держала.

– Хорошо-то как, – сказала я вслух. – Господи, хоть что-то хорошее.

Я плавала долго. Ныряла, открывала глаза под водой, рассматривала дно. Оно было песчаное, с проплешинами гальки, с кустиками водорослей. Рыбы шарахались от меня и снова собирались в стайки. Одна, любопытная, ткнулась в колено и тут же уплыла.

Потом я вылезла на берег, отжала волосы и села на траву. Солнце пригревало, кожа покрылась мурашками, рубаха быстро высыхала. Я сидела и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, скрученная в тугой узел, начинала распрямляться.

– Вот так и живём, – сказала я. – Купаемся. Ловим рыбу. Ведро в углу. Идиллия.

Я взяла удочку, насадила червяка – нашла под камнем, жирного, розового, – закинула в воду. Поплавок закачался на лёгкой ряби. Я сидела, свесив босые ноги к воде, и смотрела на поплавок, на озеро, на небо. Мысли текли медленно, лениво, как вода у берега.

Вода была прозрачная. Я видела, как ходят рыбы – мелкие, серебристые, с чёрными полосками на спинках. Они кружили вокруг наживки, но не клевали. То ли червяк был невкусный, то ли рыба здесь сытая. А потом из глубины выплыла она.

Рыбина.

Огромная. Размером с половину меня. Спина тёмная, почти чёрная, бока серебристые, с розоватыми полосами. Хвост широкий, как веер, плавники – полупрозрачные, с розовой каймой. Она шла медленно, величественно, как подводная царица. Я замерла, боясь дышать.

– Ничего себе, – прошептала я. – Вот это зверюга. Интересно, это форель местная? Или кит недоразвитый? И сколько в ней килограмм? Десять? Двенадцать?

Я смотрела на неё и уже прикидывала в уме. Уха. Наваристая, жирная, с лучком и зеленью. Или зажарить? С корочкой, на сале, которое Игнат принёс. А можно и так и так – рыбина большая, на всё хватит. Голова и хвост в уху, филе – на сковороду. А если ещё картошечки молодой с огорода...

И тут рыбина прыгнула.

Прямо из воды, свечой – огромная, сверкающая, с распахнутыми плавниками. Я даже вскрикнуть не успела. Она врезалась мне в плечо – удар был такой, что я опрокинулась навзничь, перекувыркнулась через голову и покатилась по пригорку. Земля, трава, небо, вода – всё смешалось. Я рухнула в озеро, подняв тучу брызг.

Вынырнула, отплёвываясь. В ушах звенело. Волосы облепили лицо, в них запуталась водоросль. Я откинула мокрые пряди и огляделась.

На берегу, на том самом месте, где я только что сидела, била хвостом рыбина. Здоровая. Огромная. Серебристая. Она шлёпала хвостом по траве и, кажется, сама была удивлена не меньше меня.

Я посмотрела на неё. Потом на себя – мокрая, в облепившей тело рубахе, босая. Потом снова на неё.

И расхохоталась.

Смех душил меня, выплёскивался через край, летел над озером. Я хохотала и не могла остановиться. Смеялась над рыбиной, которая сама выпрыгнула на берег. Над собой – сижу, понимаешь, планёрку в голове провожу, а тут рыба-самоубийца. Над всем этим миром – с цветными звёздами, с магами земли и водницами.

– Ты что ж это, милая, – сказала я сквозь смех, – сама решила на ужин пойти? Пожалела старушку? Так я не старушка. Я теперь вон какая – молодая, красивая. Сама кого хочешь поймаю. А ты, выходит, решила мне помочь?

Рыбина стукнула хвостом, будто отвечая. Я выбралась на берег, отжала подол рубахи и подошла к ней.

Она была здоровая. Очень. Кило десять, не меньше. Серебристая, с розоватыми полосами на боках – действительно похожа на форель, только крупнее и шире в спине. Местный вид. Чешуя переливалась на солнце, глаза были круглые, тёмные, удивлённые.

– Ладно, – сказала я. – Спасибо тебе, рыба. Ты сама пришла, я тебя не ловила. Значит, судьба.

Я подхватила её обеими руками. Рыбина была скользкая – пальцы соскальзывали, чешуя царапала кожу. Пришлось прижать её к груди, как младенца. Она была ещё живая – била хвостом, извивалась, норовила вывернуться. Я чуть не уронила её дважды, пока тащила к дому. Хвост хлестал меня по ногам, чешуя сыпалась на траву. Мы, наверное, представляли собой живописное зрелище: мокрая девица в облепившей рубахе тащит рыбину размером с половину себя и разговаривает с ней вслух.

– Не брыкайся, – приговаривала я. – Всё равно уже. Давай, давай, не позорься перед соседями. Хотя соседей нет, это плюс.

Дотащила. Бросила на траву у порога. Отдышалась. Поясницу ломило, руки дрожали. Рыбина на траве затихла.

– Так, – сказала я. – Теперь надо это всё разделать. Нож есть. Доска есть. Умею ли я разделывать рыбу? В теории – да. В той жизни у меня руки были – ого-го. Сильные, умелые, с железной хваткой. Я ими не только рыбу – я трубы гнула. В переносном смысле, но близко к тексту. А это тело...

Я взяла нож и попробовала счистить чешую. Нож вывернулся в пальцах, соскользнул. Чешуя брызнула в стороны, но не счистилась, а размазалась. Я попробовала снова. Рука уставала быстро – запястье слабое, пальцы тонкие, хватка как у котёнка.

– Тонкое, звонкое, – пробормотала я. – Как колокольчик. Только колокольчики рыбу не разделывают.

Практика оказалась делом грязным, шумным и долгим. Пахло рыбой, озерной водой и чем-то сладковатым. Я возилась почти час. Дважды чуть не порезалась. Один раз всё-таки порезалась – нож соскользнул, оставил царапину на большом пальце. Кровь пошла. Я зализала её и выругалась сквозь зубы. В прошлой жизни я бы эту рыбину за пятнадцать минут разделала. А тут – целая эпопея. Это тело надо было учить всему заново. В голове – опыт, в руках – пустота. Но ничего. Научим. Не впервой.

Через час рыбина была разделана. Голова – огромная, с удивлёнными глазами – отправилась в котелок. Хвост и плавники – туда же, на уху. Филе я нарезала крупными кусками, натёрла солью. Часть оставила на ужин, часть завернула в чистую тряпицу и отнесла в погреб – холодную яму за домом, выложенную камнем. Потроха и чешую закопала в огороде, под яблоней. Удобрение.

Потом пошла в огород. Картошка была – молоденькая, мелкая, но уже съедобная. Я накопала с десяток клубней, стараясь не повредить корни остальных кустов. Вымыла в колодце, почистила – кожура сходила легко, тонкая, розоватая. Бросила картошку в котелок к голове и хвосту. Добавила луковицу из бабкиных запасов – маленькую, сморщенную, но ядрёную. Пучок зелени с грядки – укроп, или что-то похожее на укроп. Соли не пожалела.

Котелок закипел. Я подбросила дров, поправила заслонку и села на пороге ждать.

Запах поплыл над двором – густой, наваристый, рыбный. С луковой сладостью, с укропной свежестью. У меня закружилась голова от голода. Я сидела на пороге, обхватив колени руками, и вдыхала этот запах. Желудок сводило. Я не ела толком уже три дня, а может, и больше.

– Вот это я понимаю, – сказала я. – Уха из форели-переростка с молодой картошечкой. Ресторан «Озёрный Угол». Мишленовская звезда, честное слово. Отдельный приз – за самостоятельную доставку ингредиента.

Когда уха была готова, я сняла котелок с огня, налила в миску и села за стол. Первая ложка обожгла язык. Я зашипела, подула, попробовала снова. Вкус был – не передать. Наваристо, сытно, душисто. Картошка таяла во рту. Рыба разварилась, мясо легко отходило от костей.

Я съела две полные миски. Потом ещё половинку. Потом поняла, что объелась, и откинулась на спинку стула.

– Жить можно, – констатировала я. – С такой рыбой – жить можно.

Остатки ухи я убрала в погреб. Посуду вымыла у колодца. Потом села на пороге, глядя на озеро. Солнце уже перевалило за полдень. Вода стала золотой.

Потом я пошла в дом и взялась за книгу.

Травник бабки Лукерьи оказался толковым. Я села за стол, зажгла свечу – в доме было темновато, – и начала читать. Рецепты были записаны аккуратным, убористым почерком. Настойка от кашля. Мазь от ожогов – воск, масло, травы. Отвар для полоскания горла. Как отличить ядовитую ягоду от съедобной – с рисунками, очень подробно. Как очистить воду, если нет колодца – углём и песком, слоями. Как найти родник по траве – оказывается, есть такие травы, которые растут только там, где близко вода.

Я читала и думала о том, что бабка Лукерья была бы хорошим инженером. Системный подход, внимание к деталям, всё записано, всё проверено. Никакой мистики. Чистая практика. Жаль, что мы не встретились. Кажется, мы бы поладили. Хотя – кто знает. Может, и встретились. Может, она сейчас смотрит на меня откуда-то и качает головой. «Внучка, ты чего творишь?»

Я отложила травник и потянулась. Поясница затекла. Я встала, размялась и решила осмотреть бабкину комнату. Всё равно делать было нечего, а свет ещё был.

Комната была небольшая, с окном на огород. Кровать застелена покрывалом – тёмно-красным, с вышивкой. На подушке – наволочка с кружевом. У стены – шкаф. Высокий, тёмного дерева, с резными дверцами. Я открыла его.

Внутри пахло сушёными травами, старостью и чем-то ещё – может, духами. На полках лежали стопки ткани, мотки ниток, коробочки с пуговицами. Платки – шерстяные, ситцевые, один даже шёлковый, вылинявший. Передники. Нитки бус. Старые башмаки. Всё было аккуратно сложено, переложено сушёной лавандой от моли.

На верхней полке стояла шкатулка. Я сняла её, поставила на стол и открыла.

Внутри лежали документы.

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись – Лукерья. Дата – прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья – баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, – и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

– Баронесса, значит, – пробормотала я. – Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.

Метрика. Совсем маленький листок, размером с открытку. «Алевтина, дочь Марины-водницы и Орена-землевика». Дата рождения, место – деревня Озёрный Угол. Водница и землевик. Не маг и волшебница, а водница и землевик – звучало почти как профессия. Как инженер и техник. Значит, Игнат не врал.

Я сидела над этими бумагами долго. Перебирала их, перечитывала. Купчая. Завещание бабушки. Завещание родителей. Метрика. Четыре листка, которые делали меня хозяйкой. Настоящей, законной. Не самозванкой в чужом теле, а наследницей.

Родители. Марина-водница. Орен-землевик. Безземельные баронеты. Они действительно уехали. Действительно оставили меня бабке. Действительно пропали.

Я усмехнулась, покачала головой и сложила документы обратно в шкатулку.

– Значит, так, – сказала я. – Дом мой. Документы в порядке. Завещание есть. Титул, оказывается, тоже есть. Родителей нет. Бабушки нет. Осталась я.

Я закрыла шкаф и села у окна.

Солнце садилось. Вода стала розовой, потом золотой, потом серой. Я вдруг вспомнила, что удочка так и осталась на берегу. Забыла. Днём тащила рыбину, потом готовила, потом читала – и напрочь вылетело из головы.

– Вот тебе и хозяйка, – проворчала я. – Инвентарь разбрасываем.

Пришлось накинуть плащ и идти к озеру. Вечерний воздух был прохладный, от воды тянуло сыростью. Удочка лежала на том же месте, где я её бросила. Поплавок покачивался на воде – я даже леску не смотала. Хорошо, что не уплыла.

Я подобрала удочку, смотала леску и постояла немного, глядя на озеро. Вода была тёмная, спокойная. На том берегу, кажется, горел огонёк – может, у Игната в окне. Или у кого-то ещё.

Звёзды зажглись одна за другой – синие, зелёные, розовые. Как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату.

Я смотрела на них и думала. О родителях. О том, что они были магом земли и водницей. О том, что оставили мне не только дом. Что-то ещё. Что-то, что пока прячется. Что-то, связанное с водой.

Но это потом. Сначала – хозяйство. Сначала – выжить. Сначала – понять, что делать дальше.

– Завтра, – сказала я. – Всё завтра.

Вернулась в дом, прислонила удочку к стене у двери и легла спать.