Текст книги "Из ЖКХ в маги (СИ)"

Автор книги: Виктория Крафт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6.

В город я отправилась с рассветом.

Собралась основательно: надела выходное платье – то самое, тёмно-синее, с вышивкой, – заплела волосы в тугую косу и уложила вокруг головы. В корзину сложила пучки сушёных трав, горшочки с мазями и настойками, бабкин травник – на случай, если аптекарь захочет проверить рецептуру. Деньги – серебро и медь – зашила в потайной карман нижней юбки. Золотой спрятала отдельно, за подкладку корсажа. Не потому что не доверяла людям, а потому что привыкла: деньги любят тишину.

Телега нашлась у мельника Олафа. Он как раз собирался в Данвир – развезти муку по заказчикам. Олаф был мужик угрюмый, но надёжный. Говорил мало, дело знал. Лошадь у него была старая, но крепкая – мерин по кличке Дымок. Телега скрипела, но держалась.

– Подвезу, – буркнул Олаф, когда я спросила. – За лечение. Спина у меня теперь – как новая. Садись.

Я села на мешки с мукой, поставила корзину на колени, и мы тронулись.

Ехали долго, с одной остановкой – напоить лошадь. Дорога была пыльная, но накатанная. Поля, рощи, хутора – мелькали и оставались позади. Я дремала, привалившись к мешкам. Олаф молчал, только иногда понукал Дымка.

К полудню въехали в Данвир.

Олаф высадил меня у рыночных ворот.

– Я по заказчикам, – сказал он. – К вечеру управлюсь. Встретимся здесь же, у ворот, как солнце сядет. Успеешь?

– Успею, – сказала я. – Мне много времени не надо.

И пошла искать аптеку.

Город встретил меня шумом, дымом и запахом. Запах был сложный: уголь, железо, речная вода, навоз, жареное мясо, пряности. Улицы были мощёные – булыжник, плотно пригнанный, с водостоками по бокам. Я сразу отметила водостоки. Но что меня порадовало ещё больше – водосточные трубы на крышах. Сливы. Настоящие, металлические, с желобами под карнизами. Дождевая вода не лилась на головы прохожих, а уходила в подземные каналы. Значит, канализация здесь не просто канава вдоль улицы, а система. Уже легче. Уже есть с чем работать.

Окраины выглядели ожидаемо: мастерские, склады, телеги, грузчики, крики, лай собак. Дома каменные, двухэтажные, с узкими окнами. Вывески – деревянные, крашеные: «Кузница», «Ткацкая мастерская», «Скорняк», «Аптека». Аптека. Туда мне и надо.

Аптека нашлась на углу Рыночной площади. Здание добротное, с зелёной вывеской и ступкой на ней. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то горьким. За прилавком стоял сухой старик в очках – настоящих, стёкла в тонкой металлической оправе, с дужками, заходящими за уши. Я мысленно поставила плюсик: очки – это оптика, оптика – это наука. Если здесь умеют шлифовать линзы и делать оправы – значит, город не совсем дремучий. Значит, есть шанс, что и с металлом работают на уровне.

– Добрый день, – сказала я, ставя корзину на прилавок. – Я – Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Бабушка умерла, дело перешло ко мне. Вот товар.

Старик поправил очки и заглянул в корзину. По очереди достал горшочек с мазью, пучок ромашки, настойку. Понюхал. Помолчал. Потом взял бабкин травник – я дала ему полистать.

– Лукерью знал, – сказал он наконец. – Хорошая была травница. Рецепты точные. Качество – лучшее в округе. Беру всё. По обычной цене.

Он назвал сумму в серебре. Я мысленно перевела в свою смету – выходило прилично. Не золотой, но ползолотого. Торговаться не стала. Опыт подсказывал: с аптекарями лучше дружить.

Деньги перекочевали в мой потайной карман. Корзина опустела. Я попрощалась и вышла на улицу.

Теперь – погулять. Посмотреть город. И заодно узнать цены.

Я шла по улицам, заглядывала в лавки, приценивалась ко всему подряд. Не потому, что собиралась покупать, – просто хотела понять уровень цен. Сколько стоит ткань? Сколько стоит обувь? Сколько стоят гвозди, свечи, посуда, бумага?

В скобяной лавке я узнала, что моток бечёвки – медяк. Гвозди – два медяка за дюжину. Молоток – серебрушка. Ножовка по металлу – полторы серебрушки. Бак деревянный, обитый металлом – две серебрушки. Я запоминала, складывала в уме, пересчитывала.

В ткацкой лавке приценилась к полотну. Простой лён – три медяка за локоть. Шерсть – серебрушка. Шёлк – золотой. Я вздохнула и вышла. Шёлк мне пока не по карману.

В посудной лавке узнала, что глиняный горшок стоит пару медяков. Медный котелок – серебрушку. Фаянсовая чашка – две серебрушки. Я вспомнила свой глиняный кувшин дома и мысленно его оценила. Ничего, хороший кувшин. Ещё послужит.

На рынке приценилась к еде. Мука – медяк за меру. Масло – три медяка. Сыр – медяк за головку. Яйца – медяк за пяток. У меня дома, считай, целое состояние лежит. Если пересчитать в яйцах. Я усмехнулась и пошла дальше.

Между делом я спрашивала про трубы.

– Медные трубы? Где купить? – спросила я у торговца скобяными товарами.

– В кузнечном ряду, – ответил он. – Там кузница есть, где маги работают. Огневик и металлист. Они трубы делают – любые. Дорого, правда. Но качество – лучше не бывает.

Я поблагодарила и пошла в кузнечный ряд.

Четыре кузницы стояли бок о бок, из открытых дверей валил жар, пахло окалиной и углём. Обычные кузницы я прошла мимо – там стучали молоты, и работали обычные кузнецы. Я искала ту самую. Где маги.

Нашла. Она была дальше всех, в конце ряда – большая, с широкими воротами. Я подошла и заглянула внутрь.

И замерла на пороге.

В кузнице работали двое. Первый – здоровенный мужик в прожжённом фартуке – стоял у горна. Но горн не горел. Не было ни углей, ни мехов, ни пламени. Мужик просто держал ладони над куском руды – и руда плавилась. Сама. Становилась мягкой, оранжевой, текла, как воск. От жара дрожал воздух, но сам мужик даже не потел.

Второй – пониже, потоньше, с длинными пальцами – подхватил расплавленный металл голыми руками. Голыми. И начал вытягивать его. Прямо пальцами, как тесто. Металл послушно тянулся, истончался, превращался в трубу – ровную, гладкую, без единого шва. Ни молота, ни наковальни. Только руки.

Я стояла и не могла отвести взгляд.

Вот он, огневик. Не теплотехник. Не специалист по печам. Человек, который плавит руду ладонями. Без огня. Без оборудования. Просто – раз, и металл течёт.

А второй – маг металла. Землевик, который работает не с камнем, а с металлом. Которому не нужен молот. Который формует трубу пальцами, как я в детстве лепила из пластилина.

У меня внутри всё рухнуло.

Вся моя стройная теория. Архитекторы. Материаловеды. Гидрологи. Учёные с абсолютным слухом. Какой, к чёрту, абсолютный слух? Это же настоящая магия. Самая что ни на есть. Плавить руду ладонями. Тянуть металл пальцами. Это не наука. Это вообще за гранью того, что я могу объяснить.

– Госпожа? – окликнул меня кто-то.

Я моргнула. Огневик и металлист уже закончили работу и смотрели на меня. Труба – готовая, медная, блестящая – лежала на верстаке.

– Вы что-то хотели? – спросил маг металла. Голос у него был обычный, даже скучающий.

– Я... – голос у меня сел. Я прокашлялась. – Я хотела узнать цену на трубы. Медные. Десять локтей.

Маг переглянулся с огневиком.

– Десять локтей? Три серебрушки, – сказал он. – Если готовые. Если под заказ – четыре.

Я кивнула, стараясь держать лицо. Три серебрушки. Цена была разумная. Даже ниже, чем у обычного кузнеца, который работает молотом. Но я уже не думала о деньгах. Я думала о том, что только что увидела.

– Спасибо, – выдавила я. – Я... я подумаю.

И вышла из кузницы на ватных ногах.

На скамейку у фонтана я почти упала. Вода журчала, люди ходили мимо, а я сидела и смотрела в одну точку. Магия – настоящая. Не наука. Не технология. Не иносказание. Настоящая магия.

И весь мир, который я только начала понимать, снова стал чужим. Я не знала его законов. Не знала, как в нём жить. Всю жизнь я полагалась на физику – а здесь физика, оказывается, работает не всегда. Или работает как-то иначе. У меня не было инструментов, чтобы это осмыслить. Не было образования. Не было даже слов.

Как жить в мире, где люди плавят руду ладонями? Где вода поднимается сама? Где камни расступаются, как занавески? Я не знала. И от этого было страшнее всего.

Я подставила ладонь под струю фонтана. Капли задержались на коже. Задержались и медленно стекли. Я смотрела на них и ничего не понимала.

– Потом, – сказала я себе. – Сначала – деньги. Сначала – трубы. Сначала – понять, как жить дальше. А с этим... с этим разберёмся. Когда-нибудь.

Я встала и пошла к рыночным воротам. Солнце садилось. Пора было возвращаться домой.

Олаф уже ждал – сидел на облучке, жевал травинку.

– Управилась? – спросил он.

– Управилась, – сказала я. – Поехали домой.

Он кивнул, и мы тронулись в обратный путь. Я сидела в пустой телеге, смотрела на закат и думала о том, что теперь знаю точно: магия – настоящая. И я ничего не понимаю в этом мире. Но это не значит, что я сдамся. Просто придётся учиться. Всему. Заново.

Глава 7.

Дома я первым делом пересчитала деньги.

Вытряхнула на стол всё: серебро из потайного кармана, медяки, золотой из корсажа. Разложила кучками. Вспомнила цены, которые узнала в городе. Посчитала, прикинула, вздохнула. Потом собрала всё обратно и спрятала – серебро в карман нижней юбки, золотой за подкладку корсажа. Деньги теперь всегда были при мне. На всякий случай.

Трубы медные – три серебрушки. Цилиндр для насоса – ещё две. Клапаны, рычаг, поршень – серебрушка. Бак для воды – две. Гвозди, хомуты, пакля, ножовка, молоток – ещё серебрушка. Итого – девять серебрушек. А у меня было четыре. Даже если продать ещё трав – пять. Всё равно не хватало почти половины.

Я сидела над пустым столом и чувствовала, как настроение портится. Водопровод и канализация откладывались. Не навсегда – на потом. Когда заработаю.

– Ладно, – сказала я вслух. – Не всё сразу. Москва не сразу строилась. И водоканал не сразу.

Я встала и пошла к Игнату. Старик, как обычно, сидел на завалинке и строгал что-то из дерева. Теперь это была не ложка, а что-то похожее на ручку для инструмента.

– Игнат, – сказала я, присаживаясь. – Мне нужен совет.

– Спрашивай, – сказал он, не отрываясь от работы.

– Сколько здесь стоит дерево? Доски, брусья. И сколько берёт каменщик? И есть ли вообще в деревне свободные руки – нанять на день-два?

Игнат отложил нож и задумался.

– Дерево – это смотря какое. Сосна – дёшево, её полно. Дуб – дороже. Доски – медяк за штуку, если у Олафа брать. У него мельница и лесопилка своя, он и муку мелет, и лес пилит. Дюжина досок – серебрушка. Каменщик... у нас один каменщик – Матвей-кузнец. Он и печи кладёт. Возьмёт недорого – серебрушку за работу, если материал твой. А руки... – он поскрёб бороду. – Егора можно попросить, рыбака. Он мужик крепкий, поможет, если рыба не идёт. И Марта придёт – она баба работящая. Ты что задумала-то?

– Баню, – сказала я. – У меня сарай пустой стоит. Хочу его перестроить. Сложить печь, сделать полок, поставить бак для воды. Душ. Ну, это я сама объясню.

Игнат уставился на меня.

– Баню? Это что ж такое?

– Это... – я задумалась, как объяснить. – Ну, ты же моешься? Водой гретой? А представь: маленькая комната, деревянная. В ней печь с камнями. Ты на камни воду плещешь – пар поднимается. Сидишь на полке, греешься, пот с тебя течёт. Потом водой холодной окатываешься – и как заново родился. И никакая хворь не берёт.

Игнат слушал с недоверием.

– И это... помогает?

– Ещё как. От простуды, от болей в костях, от усталости. И просто – удовольствие. Ты вот когда последний раз мылся по-настоящему?

– В озере, – сказал Игнат. – Летом.

– А зимой?

– Зимой – у печки. Ведро грею и обливаюсь.

– Вот, – сказала я. – А в бане ты и зимой помыться можешь. И летом. И вообще – это культура. Ты мне скажи: доски у Олафа можно взять? И Матвей печь сложит?

– Можно, – сказал Игнат. – Олаф доски даст – у него завал после распиловки, ему только в радость сбыть. Матвей печь сложит, если попросить. А я чего – я тоже могу подсобить. У меня руки есть.

Я прикинула в уме. Доски у Олафа – дюжина за серебрушку. Работа Матвея – серебрушка. Камни для печи – бесплатно, у озера набрать. Бак для воды – глиняный, у гончара в деревне, дёшево. Трубу для дыма – можно у того же Матвея заказать. Итого – около двух серебрушек.

Два серебра. Это я могла себе позволить.

– Решено, – сказала я. – Строим баню. Водопровод – потом. Сначала – помыться по-человечески.

Я вернулась домой, села за стол и начала чертить план бани. Сарай был небольшой, но достаточный. Печь – в углу, топка – из предбанника. Полок – в два уровня. Бак с водой – над печью, чтобы грелся. Слив – в выгребную яму, туда же, куда из сортира. Веники – берёзовые, если найду берёзу. Если нет – можжевеловые или дубовые. Разберёмся.

Я так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь.

Стук был громкий, требовательный. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют. Я отложила чертёж и пошла открывать.

На пороге стоял мужчина.

Худенький. Лысоватый. В сером костюме, слишком чистом для деревни. На носу – маленькие круглые очки. В руках – папка, перевязанная тесёмкой. Он улыбался – но улыбка у него была какая-то скользкая. Как у снабженца, который обещает достать дефицитные трубы, а привозит бракованные.

За его спиной, у забора, стоял трёхколёсный велосипед. Без педалей. Вообще без какого-либо видимого привода – ни цепи, ни рычагов, ничего. Просто три колеса, рама и сиденье. Я заметила это и мысленно поставила галочку: магия. Интересно, как оно едет. Но спрашивать не стала.

– Добрый день, – сказал он сладким голосом. – Госпожа Алевтина, я полагаю?

– Допустим, – сказала я, не открывая дверь шире. – А вы кто?

– Моё имя – Рудольф Скабиус, – он слегка поклонился. – Я ваш дальний родственник. И, согласно решению городской управы, ваш опекун. До вашего двадцатипятилетия.

Я молча смотрела на него. Опекун. Дальний родственник. Надо же. В моей прошлой жизни мне было восемьдесят пять лет. Я прошла завод, водоканал, партию, девяностые, дачу. А тут – опекун. Рудольф. Скользкий Рудольф с папкой.

– И сколько мне, по-вашему, лет? – спросила я.

– Согласно документам – двадцать, – он раскрыл папку и зашелестел бумагами. – Управа прислала запрос после смерти вашей бабушки. Вы – сирота. Без мужского попечения. По закону – до двадцати пяти лет вы должны находиться под опекой. Я, как ближайший родственник, назначен опекуном.

– И что же входит в ваши опекунские обязанности? – поинтересовалась я ледяным тоном.

– Я должен проживать с вами, – он улыбнулся. – Следить за хозяйством. И, разумеется, подыскать вам подходящую партию. Мужа.

Я подняла бровь.

– И какие же требования к жениху? Я надеюсь, не ниже баронского достоинства? Поскольку я сама – баронесса. Вам, как опекуну, должно быть известно.

Он замер. Видимо, про баронессу он не знал.

– Я... уточню, – сказал он.

– Уточните, – кивнула я. – А заодно уточните, сколько женихов в округе согласятся на жену, которая умнее их. Я подожду.

Рудольф моргнул и решил сменить тему.

– Я должен проживать с вами, – повторил он. – У вас ведь есть вторая комната? Бабкина?

– Бабкина комната не готова для гостей, – сказала я.

– Ничего, – он отмахнулся. – Я не привередлив.

– Оно и видно, – пробормотала я. – По костюму.

Он сделал вид, что не услышал.

– Распоряжусь, чтобы привезли мои вещи.

Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Он действительно собирается здесь жить. В моём доме. В бабкиной комнате. И если я сейчас начну спорить – он просто сошлётся на закон. А закона я не знаю.

– А если я откажусь? – спросила я.

Он перестал улыбаться.

– Если вы будете упираться, госпожа Алевтина, – сказал он тихо, – управа может направить вас в пансионат для благородных девиц. До совершеннолетия. На пять лет. Дом останется под моим управлением.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Пансионат. На пять лет. Без дома. Без озера. Без колодца. Без куриц.

– Ясно, – сказала я. – Ну что ж, тогда добро пожаловать, господин опекун.

Я посторонилась, пропуская его в дом. Он прошёл внутрь и начал осматриваться, а я стояла в дверях и думала.

Значит, так. Дальний родственник объявился. Опекун. Жить будет в бабкиной комнате. Следить за хозяйством. Мужа искать.

Восемьдесят пять лет. Я прошла завод, водоканал, партию, девяностые, дачу, вырастила детей. А теперь лысый слизняк с папкой будет мне мужа искать. Интересно, он в курсе, что я в его годы уже цех в две смены гоняла? Впрочем, он не в курсе. И не надо.

– Ничего, – прошептала я себе под нос. – Справимся. Не с такими справлялись.

Но первым делом надо раздобыть справочник законов. И точно всё узнать. Потому что без знаний я – слепой котёнок. А с знаниями – я инженер. Инженер всегда найдёт решение.

Я закрыла дверь и пошла в дом. Рудольф уже стоял у бабкиной комнаты и заглядывал внутрь.

– Здесь мило, – сказал он. – Очень мило. Я распоряжусь, чтобы привезли мои вещи. Завтра.

– Распоряжайтесь, – сказала я. – А я пока займусь хозяйством. Куры не кормлены.

Я вышла во двор и направилась к сараю. Куры были кормлены, но я всё равно открыла им дверь и высыпала лишнюю горсть зерна. Пусть клюют. Им полезно. А мне нужно было подумать.

План «Как избавиться от опекуна». Или хотя бы – план «Как с ним ужиться и не дать испортить мне жизнь». Первым пунктом шёл справочник законов. Вторым – баня. Потому что баня – это святое. Даже Рудольф Скабиус, скользкий, как мокрое мыло, не помешает мне построить баню.

– Ничего, – сказала я курам. – Выживем. Не с такими выживали.

Куры согласно закудахтали. Им Рудольф тоже не понравился.

Глава 8.

Утро началось с того, что Рудольф потребовал завтрак.

Я как раз вышла из дома с ведром – собиралась набрать воды, умыться, покормить кур и начать день. А он стоял на пороге бабкиной комнаты, в халате – откуда только взял халат? – и смотрел на меня с выражением лёгкого недоумения.

– Госпожа Алевтина, – сказал он, – а где завтрак?

Я поставила ведро и выпрямилась.

– Кухня там, – сказала я, кивнув в сторону печи. – Продукты в шкафу. Готовьте.

Он моргнул.

– Но я полагал...

– Вы полагали, что я буду вам готовить? – я подняла бровь. – Господин Скабиус, я нахожусь под опекой, а не в прислугах. Это разные вещи. Если вы хотите есть – вы можете приготовить себе еду. Или подождать, пока я приготовлю себе. Я с вами поделюсь. Но обслуживать вас я не нанималась.

Он поджал губы, но ничего не сказал. Я взяла ведро и вышла. За моей спиной хлопнула дверца шкафа – кажется, он всё-таки полез за продуктами. Ну и славно. Пусть учится. Взрослый мужчина, в конце концов. Должен уметь хотя бы хлеб отрезать.

День покатился своим чередом. Я покормила кур, полила огород, разобрала травы для новой партии мазей. Рудольф крутился рядом – то выходил во двор, то возвращался, то сидел на крыльце с папкой и делал вид, что читает документы. На самом деле он за мной следил. Я чувствовала это спиной.

Следит. Ну и пусть. Пусть смотрит, как я работаю. Может, чему полезному научится. Хотя вряд ли.

В обед он снова заикнулся про еду.

– Госпожа Алевтина, не пора ли обедать?

– Пора, – согласилась я. – Готовьте.

– Но я не умею.

– Учитесь. Я в ваши годы уже цех в две смены гоняла.

Он побагровел и ушёл в дом. Через полчаса я зашла на кухню и обнаружила его стоящим над горшком с кашей. Каша подгорела. Рудольф выглядел так, будто сражался с врагом и проиграл.

– Ладно, – сказала я, сжалившись. – Давайте покажу. Один раз. Дальше – сами.

Я показала ему, как варить кашу, как разогревать похлёбку, как резать хлеб. Он слушал с таким видом, будто я учила его высшей математике. Но через час на столе стояли две миски с кашей и яйца. Съедобно. Уже прогресс.

А вечером я поймала его в своей комнате.

Я зашла за нитками – и замерла на пороге. Рудольф стоял на коленях перед моим сундуком и рылся в нём. Сундук был открыт. Сверху лежало моё нижнее бельё – панталоны, чулки, сорочки. Он как раз вытаскивал одну из сорочек, когда я кашлянула.

Он подпрыгнул и обернулся. Лицо у него стало свекольного цвета.

– Я... я проверял... – забормотал он. – В порядке ли вещи...

– В порядке, – сказала я спокойно. – Видите? Всё чистое. Всё сложено. Особенно панталоны. Вы, я смотрю, оценили?

Он выронил сорочку и вскочил. Я прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди.

– Господин Скабиус, – сказала я, – давайте сразу договоримся. Вы можете проверять дом. Вы можете проверять хозяйство. Но мои личные вещи – моя комната, мой сундук, моё бельё – это табу. Если вам интересно содержимое панталон – просто спросите. Я вам расскажу. Показывать не буду, но расскажу.

Он побагровел ещё сильнее.

– Я не... я вовсе не...

– Конечно, не вовсе, – согласилась я. – Вы просто проверяли. А теперь, будьте добры, покиньте комнату. У меня дела.

Он вылетел из комнаты так быстро, что чуть не споткнулся о порог. Я закрыла за ним дверь и, только убедившись, что он не слышит, позволила себе выдохнуть. Внутри клокотала злость. Он рылся в моих вещах. В сундуке, где лежат деньги – слава богу, я их с собой ношу, – и документы. Хорошо, что документы я перепрятала в бабкину шкатулку, а шкатулку – в сарай, под половицу. Но всё равно. Он везде шарится. И это только начало.

На следующий день я начала строить баню.

Пришёл Игнат. Пришёл Егор. Пришла Марта с мужем. Даже Матвей-кузнец заглянул – осмотрел сарай, пообещал сложить печь. Рудольф крутился рядом, пытался давать указания, но его никто не слушал. Я раздала задания – кому доски таскать, кому глину месить, кому камни для печи подбирать. Работа закипела.

Рудольф подошёл ко мне.

– Госпожа Алевтина, что здесь происходит?

– Строительство, – сказала я. – Баня. Будет пар, будет горячая вода, будет чистота. Вам тоже понравится.

– Баня? – он скривился. – Что за крестьянская забава?

– Культурная, – поправила я. – Очень культурная. Маги в городе, может, и колдуют себе горячую воду, а у нас – баня. Дёшево и сердито.

Он покачал головой, но отстал. Я заметила, что он ушёл в дом и долго оттуда не выходил. Наверняка опять что-то искал. Ну и пусть. Сарай был под присмотром. Документы – в надёжном месте. Деньги – при мне.

К вечеру я валилась с ног. Но сарай уже был обшит досками, пол выложен камнем, и Матвей начал класть печь. Дело двигалось.

А ночью, лёжа в постели, я думала. Рудольф не отстанет. Он будет следить за мной, будет рыться в вещах, будет требовать еду и отчётов. Мне нужно в город. Нужно найти справочник законов, а может, и поговорить с кем-то в управе. Узнать, какие у него права и как их ограничить. Но как уехать, если он следит за каждым шагом?

И тут меня осенило. Баня.

Я скажу ему, что завтра целый день буду на стройке. Что работы много, что я буду занята с утра до вечера. Он поверит – он уже видел, как я вожусь с досками. А сам он на стройку не пойдёт – там грязно, шумно и пахнет потом. Он останется в доме, будет рыться в моих вещах или писать свои бумажки. А я в это время тихо уйду через сарай, по берегу озера, и до города – с попутной телегой.

Олаф как раз собирался в Данвир послезавтра. Я договорюсь с ним заранее.

– План есть, – прошептала я в темноту. – Осталось осуществить.

Утром я встала рано, приготовила кашу – на этот раз сама, – оставила Рудольфу его порцию и вышла во двор. Баня росла. Печь была почти готова, полок сколочен, бак для воды ждал установки. Я работала вместе со всеми – таскала камни, месила глину, подносила доски. Рудольф пару раз выглянул из дома, но быстро скрылся обратно. Стройка его не интересовала. Тем лучше.

В обед я зашла в дом – проверить, чем он занят. Он сидел за столом и что-то писал в своей папке. Увидел меня, захлопнул папку и улыбнулся своей скользкой улыбкой.

– Как продвигается строительство?

– Отлично, – сказала я. – Завтра уже можно будет топить.

– Завтра?

– Да. Печь готова, надо только просушить. Я весь день буду занята.

Он кивнул и снова открыл папку. Я вышла. Отлично. Он думает, что я завтра буду на стройке. А я завтра буду в городе.

Вечером я сбегала к Олафу и договорилась о телеге. Выезжаем затемно. К полудню будем в Данвире. Я успею зайти в управу – или где там хранятся законы, – и к вечеру вернуться. Рудольф даже не заметит.

Ночью я долго не спала. Слушала, как он ворочается в бабкиной комнате, как скрипит половицами, как что-то бормочет во сне. Злость всё ещё сидела внутри, но теперь к ней примешивался азарт. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, бывший директор водоканала, – и я сбегаю от опекуна через сарай, как школьница. Но цель оправдывает средства. Мне нужен закон. Мне нужна информация. И я её добуду.