444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Лекарь Петра Великого (СИ) » Текст книги (страница 9)
Лекарь Петра Великого (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 05:00

Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Яростный Мики
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10

Я выскочил в сени первым, а Келлер, на ходу запахивая кафтан, шагнул за мной. Дверь во двор стояла открыта настежь, и по ногам тянуло морозом.

Обмороженный стоял на коленях у самого крыльца, и его выворачивало прямо в снег. Кузьма держал мужика за плечи.

– Только до нужника его довел, Васька, а его и согнуло, – зачастил Кузьма. – Повел назад, а его опять крутит. Уж и нечему выходить, а все никак.

Я опустился рядом на колено. Лицо у мужика посерело, и лоб покрылся испариной, хотя на дворе стоял крепкий мороз.

– Давно его так мучает? – спросил я Кузьму.

– С обеда на живот жаловался, а скрутило его только сейчас.

Значит, мужик терял воду и сверху, и снизу. На морозе он слабел еще быстрее.

– Взяли, Кузьма, – велел я. – Нечего ему в снегу стоять.

Мы подхватили мужика под руки и повели в избу. Он сам переставлял ноги, но через шаг повисал у нас на плечах. Изба притихла, и все смотрели, как мы укладываем его на солому у окна.

Келлер опустился рядом на колено и задрал на больном рубаху. Немец положил ладонь мужику на живот и медленно повел ею по кругу. Больной застонал, но не дернулся.

Я взял его за запястье. Пульс частил, но бился ровно. Кожа была холодная и липкая, без жара.

– Покажи-ка язык, – попросил я.

Язык у мужика оказался сухим и обложенным белым налетом.

– Живот мягкий, болит везде, а не в одном месте, – проговорил Келлер, не убирая ладони. – И жара у него нет. Похоже, это отрава, Вассили. Съел он что-то худое, вот нутро его и гонит.

Немец выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.

– Только вряд ли это зараза, – добавил он. – От заразы был бы жар, и слегли бы уже многие.

Я думал так же. Скорее всего, у мужика было острое пищевое отравление. Тело само выбрасывало все съеденное, а вместе с ним и воду.

В сенях хлопнула дверь, и вошел Прохор с сумкой через плечо. Следом за ним через порог шагнул Тимоха и встал у косяка.

– Что у вас тут за крик, батюшка? – Прохор стащил шапку. – На всю деревню слыхать.

Подлекарь окинул взглядом солому и мужика у окна.

– Отравился солдат, герр Лобанов, – ответил Келлер.

Лицо у подлекаря вдруг просветлело.

– Траванулся, значит! – Прохор хлопнул себя по бедру. – А я ведь говорил, батюшка! Я ж вам сколько раз говорил!

– Что вы говорили, герр Лобанов? – Келлер поднялся с колена.

– Да все от хвои его! – подлекарь ткнул пальцем в мою сторону. – Опоил Васька людей своей бодягой. – Прохор повернулся ко мне. – Не заставлял бы ты, голубчик, добрых молодцев эту отраву пить! Мы бы сейчас такого и не видали.

Мужики на соломе зашевелились. Старик из речных покосился на свою кружку у изголовья и отодвинул ее подальше.

– От хвои такого не бывает, Прохор, – ответил я. – А если бы и было, сейчас бы пол-избы за животы держалось. Хвою пьет почти вся изба, а скрутило одного.

– Так он у нас самый слабенький, вот первым и слег! – не унимался Прохор. – Погоди, сейчас и остальные начнут валиться, как мухи. Говорил я, не надо было. Так нет же, все твои байки про дедовские методы!

Прохор повернулся к соломе и заговорил громче:

– А ну, мужики, у кого еще брюхо крутит? Говорите, не бойтесь!

Изба молчала. Старик из речных отвернулся к стене, а рубленый натянул тулуп на голову.

– Ни у кого не крутит, Прохор, – ответил за всех Бурый. – Ты нас хоронить-то погоди.

– К ночи закрутит, вот увидишь, – буркнул Прохор.

Подлекарь шагнул к больному.

– Все сводишь мужиков со свету своими мутными методами, – бросил он мне через плечо.

– А ты, Прохор, сперва больного спроси, чем его кормили, прежде чем обвинениями голословными кидаться, – ответил я.

Прохор хмыкнул и присел у изголовья.

– Ну-ка, милок, признавайся. Пил же ты эту хвою? Пил ведь?

Мужик приоткрыл глаза и разлепил сухие губы, но ответить не успел.

– Довольно! – Келлер повысил голос, и Прохор разом осекся. – Довольно ваших споров!

Немец сдернул с плеч кафтан и бросил его на лавку. Видно, он передумал уходить.

– Раз вы у меня оба такие знатоки, – процедил Келлер, – лучше ответьте: как вы предлагаете его лечить?

Прохор выпрямился первым и одернул кафтан.

– Напоить его надо, батюшка, это всякому известно. Вода из него выходит, значит, и питья ему надо много. Иначе он весь иссохнет. Пить ему и пить, да побольше.

Келлер кивнул и повернулся ко мне.

– А ты что скажешь, Вассили?

– Прохор верно говорит, Иван Федорович, питье ему нужно обильное, – ответил я. – Только я бы еще добавил толченого угля и дубовой коры. Кора нутро скрепит, чтобы вода в нем задержалась. А уголь всякую гадость в себя вытянет.

В мое время уголь называли сорбентом. В кишечнике он впитывает яд и выходит вместе с ним наружу. Дубовая кора вяжет и успокаивает воспаленное нутро, и здесь ее должна была знать любая деревенская знахарка.

Келлер выслушал меня и потер подбородок.

– Уголь, говоришь? Гут, пусть будет уголь.

Немец тут же стал раздавать приказы.

– Герр Лобанов, ступайте за водой и поите больного. Упоите мне этого бедолагу как следует. А ты, Вассили, ступай к кузнецу, у него как раз уголь должен быть.

Прохор поджал губы, но поклонился.

– Кору дуба возьмешь у меня, – продолжал Келлер. – И ромашки прихвати из моих запасов, чтобы живот ему так не сводило. Тимоха тебя проводит, он знает, где что лежит.

Тимоха у косяка закивал так часто, что шапка съехала ему на глаза.

Келлер хотел сказать еще что-то, но тут в сенях загрохотало. В избу ввалился один из служителей немца. Он так запыхался, что заговорил не сразу.

– Иван Федорович, там еще обоз пришел, с ранеными! Опять со шведским разъездом сшиблись!

– Душу вашу в.! – Келлер схватил с лавки кафтан. – Только этого мне сейчас не хватало.

Немец сунул руки в рукава и уже от двери обернулся к нам.

– Вы тут вдвоем работайте, а я пойду принимать новых. Кузьма, пойдешь со мной, поможешь.

Кузьма растерянно глянул на меня. Я кивнул ему, и он снял с гвоздя тулуп.

Прохор проводил немца взглядом. Когда дверь за ними захлопнулась, он повернулся ко мне, и глаза у него сузились.

– Ну, ступай, голубчик, к своему кузнецу, – процедил он и подхватил с лавки пустое ведро. – Поглядим еще, кто из нас кого вылечит.

* * *

Тимоха убежал вперед, к избе немца, а я свернул к кузне на краю деревни. Еще от колодца я услышал стук молота.

Кузнец оказался широким бородатым мужиком в прожженном кожаном фартуке. Он молча выслушал меня, но потом долго ворчал. Уголь, мол, не даровой, его самому жечь приходится, а всякий служивый норовит взять задарма.

Тут я его и узнал. В то утро, когда деревня пришла к нам со штофом, кузнец стоял в толпе. Он видел и то, как я держал слово перед старостой. Видно, он признал меня еще с порога. Потом кузнец насыпал мне в тряпицу мелкого угля.

– Бери уж, служитель, – буркнул он и снова взялся за клещи. – Ты тогда слово сдержал, и штоф нам отдали честный.

Тимоха ждал меня на крыльце у Келлера и приплясывал от холода. В избе немца он не робел и сразу полез на полку за печью. Мальчишка не глядя снял оба мешочка.

– Вот к-кора, служитель, а вот ромашка, – Тимоха протянул мне мешочки. – Иван Федорович ее повыше держит, чтобы не отсырела.

– Ты, я гляжу, здесь все знаешь, – заметил я.

– Видал, куда он кладет, – Тимоха пожал плечами и покраснел до ушей.

Обратно мы пошли вместе. Мальчишка шагал рядом и все косился на меня, но заговорить не решался. У каждой калитки он забегал вперед, чтобы открыть ее передо мной.

У колодца он наконец собрался с духом.

– Служитель, а п-правда, что тебе память отшибло?

– Правда, Тимоха, – ответил я. – Имя свое, и то не сразу вспомнил.

– Но как же ты лечишь, коли ничего не помнишь?

– Голова забыла, а руки помнят. Видно, кое-что у меня все-таки осталось.

Тимоха недоверчиво посмотрел на мои руки, в которых я нес уголь, вздохнул и поддел носком валенка комок снега.

– А я тебе завидую. Я про своих и так мало что помню. И лечить никого не умею, хоть сколько гляжу.

– А что с твоими стало? – спросил я.

– П-погибли, как война началась. Батьку с мамкой я и не помню почти, мал еще был.

Он говорил ровно и без слез, потому что беда случилась давно.

– Кто ж тебя потом растил?

– Прохор меня к себе взял, – мальчишка шмыгнул носом. – Подобрал и кормил. С тех пор при нем и хожу.

Я переложил мешочки в другую руку и несколько шагов промолчал. Война оставила немало таких сирот, и Тимохе еще повезло, что его подобрали.

– Я лекарем хочу стать, служитель, – вдруг признался Тимоха. – Чтобы как Иван Федорович.

– Отчего же именно как он?

– Так он хоть и немец, а на него все снизу вверх глядят. Ему и офицеры кланяются. – Тимоха оживился и даже заикаться перестал. – Он скажет, и все делают. А я бы тоже людей лечил.

– А Прохор тебя учит?

Тимоха помолчал и опять поддел снег валенком.

– Обещал, – ответил он наконец. – Говорит, вот дойдем до места, тогда и начнем. Только он и прошлой зимой так говорил.

– Выходит, некогда ему тебя учить?

– Серчает он часто, служитель. А мне он травы показывал, какая от кашля, а какая от жара. И песни пел в дороге.

Я попробовал представить себе Прохора, который поет в дороге песни, и не смог. А ведь он подобрал мальчишку еще в начале войны.

Тимоха помялся и заговорил уже тише.

– А правда, что хвоя твоя людей травит? Прохор говорит, от нее мужики и мрут.

– Никто от нее не мрет, Тимоха. Я ее сам пью каждый день, и почти вся изба пьет.

– А тот, что у окна лежит?

– Тот наелся чего-то худого, а хвоя тут ни при чем. Найду, чего он наелся, и Прохору будет нечего сказать.

Тимоха поскреб в затылке и ничего не ответил. Было видно, что ему хотелось верить и Прохору, и мне.

Потом мальчишка замедлил шаг и глянул на меня искоса.

– А ты бы меня не поучил, служитель? Хоть малость. Я и уголь толочь могу, и воду носить. А Прохору я не скажу, он и не узнает.

Я задумался. А почему бы и не поучить? Чем больше вокруг знающих людей, тем легче мне будет вводить новые методы. Из парнишки мог выйти толк, да и любой знающий помощник лишним не будет.

– Таиться от Прохора я не стану, – ответил я. – А уголь толочь научу, дело это нехитрое. Пойдем быстрее, нас больной ждет.

Тимоха просиял и прибавил шагу, так что до избы мне пришлось его догонять.

Еще в сенях мы услышали, как в избе ругается Прохор.

* * *

Прохор сидел на соломе возле больного и держал его голову у себя на колене. У изголовья стояли ведро с водой и поганое ведро. В руке у подлекаря была кружка.

Прохор отчасти знал свое дело. Он клал голову больного чуть набок, чтобы тот не захлебнулся, и бережно подносил кружку.

Больной сделал три больших глотка, и тут его скрутило. Все выпитое разом вышло обратно в поганое ведро.

– Тьфу ты, пропасть! – Прохор отдернул кружку. – Какой прок его поить, ежели он все обратно мне отдает? Третью кружку в него вливаю, и все без толку!

Мужики на соломе притихли и смотрели на нас. Бурый приподнялся на локте, чтобы лучше видеть.

Я положил уголь и мешочки на лавку и присел рядом с больным.

– Поить его надо, Прохор, тут ты прав, – сказал я. – Только поить надо правильно, по ложке. Кружку живот сразу назад выкидывает, а ложку удержит.

– По ложке? – Прохор даже кружку опустил. – Да его так до утра поить придется!

– Значит, будем поить до утра, – ответил я. – Мы все равно никуда не торопимся, да и немец приказал отваром его поить. Даешь ложку, ждешь немного, потом следующую. И не простую воду, а с углем, да соли щепоть. Сейчас сообразим и напоим его честь по чести.

Соли Келлер выдал немного, хоть с этим повезло. Сами мы бы её днём с огнём не сыскали.

– Ты меня учить вздумал? – Прохор прищурился. – Я людей отпаивал, когда ты еще без порток бегал.

– Людей-то ты отпаивал, это верно, – ответил я. – Вот только ты уже какую кружку на этого потратил? А все без толку. Дай я попробую.

Прохор проворчал что-то себе под нос, но все-таки отставил кружку.

Тимоха без всякой просьбы уже нес к печи горшок с водой. Я бросил туда коры с ромашкой и задвинул его в печь.

Я высыпал уголь в миску и дал Тимохе ложку. Растирать его черенком надо было мелко, в пыль, без единого комочка. Мальчишка взялся за дело так рьяно, что высунул кончик языка.

Прохор смотрел на него, и лицо у подлекаря темнело.

– А ты, Тимоха, никак к нему в подручные записался? – Прохор нехорошо усмехнулся. – Гляди, малый, с кем водишься.

Тимоха замер с ложкой в руке и испуганно оглянулся на меня.

– Это я его попросил, Прохор, – ответил я. – Рук на все не хватает. Растирай дальше, Тимоха, не останавливайся.

Мальчишка втянул голову в плечи и снова заскреб ложкой по миске.

Отвар настоялся быстро. Я процедил его через чистую тряпицу и остудил, чтобы он был чуть теплым. Потом размешал в кружке немного угольной пыли и щепоть соли. Питье стало черным, и Бурый на своем месте присвистнул.

– Ты что ж, Васька, его сажей поить будешь? – подал он голос.

– Углем, Бурый. Уголь всю гадость из нутра берет и с собой выносит. Или ты Келлера не слушал?

– Вон оно как, брат, – протянул Бурый и с уважением покачал головой.

Я сел к изголовью, и Прохору пришлось подвинуться. Он так резко переложил голову больного мне на колено, что мужик застонал.

Больной с трудом проглотил первую ложку и тут же зажмурился. Я выждал, пока он отдышится, и только потом дал вторую, а за ней третью.

Все в избе следили за каждой ложкой. Мужик морщился, но питье в нем держалось.

– Гляди-ка, мужики, держится в нем водица! – объявил Бурый на всю избу.

Прохор побагровел и швырнул кружку в ведро, так что вода плеснула на солому.

– Ну и лечи его сам, голубчик, раз ты такой ученый! – подлекарь вскочил и отряхнул колени. – А я погляжу, как ты его по ложке до весны поить будешь.

Он сдернул с лавки сумку и вышел, хлопнув дверью.

Тимоха с миской в руках растерянно посмотрел ему вслед.

– Ступай за ним, если надо, – сказал я.

– Он меня не звал, – Тимоха снова опустил глаза в миску. – Я лучше тут побуду.

– Тогда садись рядом и смотри, – я подвинулся на соломе. – Набираешь половину ложки, не больше, и подносишь к губам. Потом ждешь, пока он сглотнет и отдышится.

Тимоха взял ложку обеими руками и зачерпнул так осторожно, что не пролил ни капли. Больной сглотнул, и мальчишка просиял.

– Гляди-ка, не выплюнул ведь!

– Вот и славно. Теперь выжди немного и давай следующую.

Тимоха сам дал пару ложек, потом я снова сменил его.

К ночи ослабевшему нутру понадобится еда, и не всякая. И с этим тоже надо было что-то делать.

Подошла бы жидкая разваренная каша на воде. Такая каша обволакивает кишечник и тоже забирает часть яда. Ее приготовление надо было обязательно согласовать на кухне.

– Тимоха, сбегай-ка к кашевару, – велел я. – Скажи, что служитель просит каши для больного. Пусть разварит крупу пожиже, на воде, без сала, и соли щепоть бросит.

Надеюсь в соли не откажет.

– Я мигом обернусь, служитель! – Тимоха сунул миску мне на колени и выскочил за дверь.

Больной приоткрыл глаза, и я поднес к его губам следующую ложку.

* * *

К вечеру больному полегчало. Он перестал скрючиваться и теперь лежал на спине, укрытый тулупом до подбородка. Отвар с углем в нем держался, и больше его не рвало. Видно, помогли и кора с ромашкой.

Тимоха принес горшок жидкой каши и поставил его к печи. Кашевар, по словам мальчишки, бранился, но сварил все по моему слову. Я дал больному три ложки, а остальное оставил на утро.

Потом я отправил Тимоху к Прохору, пока подлекарь его не хватился. Мальчишка ушел нехотя и в дверях дважды оглянулся.

Кузьма так и не вернулся от немца. Похоже, привезли много новых раненых, и у Келлера не хватало рук.

Я подсел к больному вплотную и дал ему очередную ложку отвара. Впервые за день его можно было спокойно расспросить.

– Ну как ты, братец? Живот отпустило?

– Отпустило малость, Васька, – мужик облизнул сухие губы. – Только слабость такая, что руки не поднять.

– Слабость пройдет, дай срок. Скажи-ка мне лучше, хвою ты пил?

Мужик отвел глаза.

– Пил, пил. Как же не пить, коли было велено? Всякий раз до дна выпивал.

Его сосед по соломе, тоже из обмороженных, громко фыркнул.

– Пил он, как же! Он ее, Васька, в угол выливал. Отвернется к стенке и льет через край кружки. В рот ему ни капли не попало.

– Брешешь! – больной даже приподнялся на локте. – Ничего я не лил!

– Я и сам видал, – подал голос старик из речных. – Думал еще, что мне спросонья мерещится.

– Так то я плевался, – буркнул больной и натянул тулуп повыше. – Горькая она, вот и плевался.

Я наклонился к стене за изголовьем и запустил руку в солому. В углу она была мокрая, а снизу слежалась комом. От нее тянуло смолой. Я сразу узнал этот запах, потому что уже вторую неделю поил раненых хвоей.

Я вытащил клок мокрой соломы и молча положил его перед мужиком.

Больной густо покраснел и откинулся на спину.

– Признавайся уж, – сказал я негромко. – Худо тебе за это не будет, даю слово.

Мужик долго молчал и мял край тулупа.

– Не пил я ее, – выдавил он наконец. – В первый день при всех выпил, а потом лил. Слыхал я, будто от этой сосны у мужика все мужское отпадает. Кому ж охота калекой домой вернуться?

Мужики притихли, и все, кто мог, повернули к нам головы.

– А от кого ты такое слыхал? – спросил я.

– Да болтали у костра, – мужик уставился в потолок. – Кто болтал, не упомню, темно было.

– Ну, брат, тогда мне уж и терять нечего, я ее неделю хлещу! – Бурый хлопнул себя по здоровой ноге. – Васька, а у тебя-то самого все на месте?

– Я этой хвои выпил больше всех, Бурый, и пока не жалуюсь, – ответил я.

Мужики так и грохнули. Сосед по соломе хохотал громче всех, и даже больной слабо улыбнулся в тулуп.

– Брехня это, – успокоил я мужика, когда смех стих. – Хвоя бережет от цинги, и больше ничего она не делает.

Я повернулся к соседям по соломе.

– А вы, мужики, слыхали такое?

Один из обмороженных кашлянул и отвернулся, а рубленый у стены хмыкнул.

– Слыхали, – нехотя признался сосед больного. – Да только я пью. Мне бы до дому живым дойти, а там разберемся.

Значит, байка ходила по избе уже не первый день.

– Кто хвою пьет, с завтрашнего дня пьет при мне, – объявил я на всю избу. – Выпил и показал мне пустую кружку.

Тогда и в солому ничего не уйдет.

Мужики заворчали, но спорить никто не стал.

Я не допытывался, кто болтал у костра. Мне показалось, что мужик и так сказал больше, чем хотел. Слухов же в госпитале и без того хватало.

Хвоя, получается, была ни при чем, раз больной ее и не пил.

Выходило, что мужик съел что-то такое, чего не ели другие. Я стал перебирать в голове, чем кормили в избе.

Кашу варили в общем котле, и ела ее вся изба. Сухари давали из одного мешка. Клюквенный морс пили все, и он давно кончился.

Мужики ели и пили все это давно, и ни у кого животы не болели.

Оставалась капуста. Только ее тоже ела вся изба, причем уже не первый день. Почему же тогда скрутило его одного?

Кадки стояли в сенях у Келлера, и капусту оттуда брал кашевар. Кузьма наверняка помнил, из какой кадки и кому накладывал. Но он ушел с немцем к раненым, и ждать его пришлось бы до ночи.

Я решил не ждать и сам взглянуть на кадки. Накинул тулуп, взял из светца лучину и пошел к избе Келлера.

В избе у немца было пусто, и я запалил лучину от печи. В сенях у стены рядком стояли все три кадки.

Первая была пустая, ее выскребли до самого дна. Во второй капуста лежала под гнетом, и брали ее каждый день. Я наклонился над ней, но запах у нее был обычный, кислый.

Третья кадка стояла с краю, и сверху ее придавили камнем. Я отвалил камень, снял крышку и поднес лучину поближе.

И тут я понял, отчего обмороженного выворачивало наизнанку.

Глава 11

В прошлой жизни такую кадку санитарный врач опечатал бы прямо с порога.

Капусту сверху затянуло плесенью, и у края кадки пузырилась пена. Вместо кислого рассола из-под крышки тянуло гнилью.

Кто-то уже брал отсюда до меня. С одного края плесень была снята, и в капусте осталась ямка от ложки. Взяли совсем немного, видно, только начали.

Кашевар носил капусту из сеней, с него я и решил начать. Я вернул на крышку камень, чтобы до кадки никто больше не добрался.

Уже стемнело, и мороз к ночи только окреп. За избами еще слышались голоса. Там разгружали новый обоз, и Келлер был при нем.

На общей кухне еще горел огонь, и дверь была приоткрыта. Кашевар сидел на чурбаке у котла и ужинал из миски.

По имени его звали Сергеем, но в обозе он был для всех Колотухой. Он был широкий в плечах и кряжистый, в одной рубахе с закатанными рукавами. Из двери тянуло стужей, но Колотухе холод был нипочем.

Когда деревня привезла капусту, он со своими помощниками таскал кадки в сени. Говорили, что подручные пыхтели над одной кадкой вдвоем, а Колотуха носил свою в одиночку.

– Сергей, ты третью кадку открывал? – спросил я с порога.

– Открывал, служитель, – Колотуха даже ложку не опустил. – Вчера почал. А тебе на что?

– А плесень сверху ты видел, когда открывал?

– Как не видать, – кашевар пожал плечами. – Так я ее ложкой снял, капусту промыл и сам отведал. Добрая капуста, ядреная.

Я присел на лавку напротив него. В тепле я только теперь почувствовал, как устал за день.

– Кому ты из нее накладывал?

– Себе, – Колотуха подумал. – Да еще вашему, обмороженному, как его зовёте. Он все добавки просил, вот я ему из своей и дал.

– А избе из какой даешь?

– Из второй, служитель, вторую-то я для всех берегу.

Вот почему скрутило одного обмороженного. Из третьей кадки ели только он да сам Колотуха. Значит, зараза по избе не пошла, и больше никто не сляжет.

– И ты из нее, значит, ешь? – спросил я.

– Ем, служитель, вторые сутки ем, – кашевар похлопал себя по животу. – И ничего мне не делается. Мне хоть кору дай, хоть гвозди, хоть жареные гвозди, все переварю… В голодный год мы с батей вон кору толкли да в хлеб мешали. И ничего, до сих пор живой.

Глядя на него, я в это верил. Любой страус позавидовал бы желудку Колотухи.

– Да ты сам отведай, служитель, – Колотуха протянул мне миску. – Капуста как капуста.

– Спасибо, Сергей, я уж лучше каши поем. – Я отодвинул миску от себя. – Ты-то переваришь, а обмороженного с нее наизнанку вывернуло. До сих пор по ложке отпаиваем.

– Ну пронесло мужика, животом помаялся, – Колотуха махнул ложкой. – Так это и ничего. Ему ж теперь только легче станет, нутро-то прочистилось.

Спорить с Колотухой приходилось его же меркой.

– Это тебе легче, Сергей, а раненый и так слаб. С такой чистки из него вся вода уйдет.

Колотуха хмыкнул и снова взялся за ложку.

– Отчего ж ты Ивану Федоровичу не сказал, что одна кадка с плесенью?

– А чего тут говорить? – удивился кашевар. – Я ее и при приемке видал. Плесень сверху у всякой квашеной капусты бывает. Снял ее, и ешь себе на здоровье.

Выходило, что Колотуха и не считал ее порчей.

Деревенские то ли нарочно подсунули нам кадку похуже, то ли сами не доглядели. Да и мы были хороши, раз доверили приёмку кошевару и его людям.

– Третью кадку больше не трогай, Сергей, – велел я. – И никому из нее не накладывай, пока я с Иваном Федоровичем не потолкую.

– Добро ведь пропадет, служитель, – Колотуха нахмурился. – Деревня и так последнее отдала. Где я другую капусту возьму?

Оставь я кадку, и Колотуха рано или поздно накормил бы из нее кого-нибудь еще.

– Пусть лучше капуста пропадет, чем люди слягут. За это с меня спрос, не с тебя.

Кашевар поскреб ложкой по дну миски и вздохнул.

– Воля твоя. Только эту я уж доем, не выбрасывать же.

Он зачерпнул полную ложку и с хрустом отправил капусту в рот.

* * *

Я оставил больного на соседа и велел поить его по ложке. Потом пошел к Келлеру и ждал его в избе, у остывающей печи.

Пока немца не было, я прикидывал, чем нам обернется гнилая кадка. Капуста вместе с хвоей берегла мужиков от цинги, и каждая кадка была на счету. Если деревня ее не заменит, капуста кончится раньше, чем мужики окрепнут.

Немец вернулся за полночь. В дверях он стягивал перчатки и не сразу меня заметил. Лицо у него осунулось от усталости, и он двигался медленно, по-стариковски.

– Двоих не довезли, – сказал Келлер вместо приветствия. – Остальных разместили, хотя изб в деревне уже не хватает.

Он опустился на лавку и вытянул ноги к печи.

– Что твой больной, Вассили?

– Держится, Иван Федорович. Отпаиваем по ложке, и рвоты больше нет.

– Гут, – немец прикрыл глаза. – Но зачем ты меня ждешь среди ночи?

– Я нашел, отчего его скрутило, – я кивнул на дверь в сени. – В третьей кадке капуста гнилая. Сверху плесень, и пена по краю.

Келлер открыл глаза, взял со стола свечу и вышел в сени. Вскоре об пол стукнул камень.

Он вернулся мрачнее прежнего и поставил свечу на место.

– Но изба ведь ест эту капусту не первый день, – проговорил он. – Почему же слег один?

– Изба ест из второй кадки, а третью Колотуха почал для себя, – объяснил я. – Обмороженный выпросил у него добавки, вот он и наложил ему из своей.

– А сам Колотуха что же?

– Сам он ее ест вторые сутки, и хоть бы что.

– А хвоя твоя, выходит, ни при чем? – Келлер поднял бровь.

– Ни при чем. Больной ее и не пил, он хвою в солому выливал.

Келлер хмыкнул, но улыбки у него не вышло. Он потер виски и долго смотрел на огонь.

– Выходит, деревенские нас все-таки обманули? – спросил он наконец.

– Может, и обманули, – ответил я. – Только я в этом не уверен.

– Отчего же ты не уверен, Вассили? Кадка-то от них.

– Колотуха эту плесень видел еще при приемке, и порчей она ему не показалась.

– Ты их никак защищаешь, Вассили? – Немец нахмурился. – После штофа?

– Я никого не защищаю, Иван Федорович, – ответил я. – Я говорю, что видел сам. Деревенские могли смотреть на нее так же. Они ведь голодают, и такую капусту, поди, сами едят не морщась.

Немец выбивал пальцами дробь по столу.

– Разбираться все равно придется, – сказал он. – Только мне сейчас не до старосты.

– А новых много привезли? – спросил я.

– Много, и всех надо осмотреть, перевязать и записать. – Келлер вздохнул. – Люди не тяжелые, Кузьма с моими служителями управятся и без тебя.

Он посмотрел на меня в упор.

– А этим займешься ты, Вассили. Сходи утром к старосте и узнай хотя бы, вернут ли они нам капусту. Не вернут, тогда будем разбираться дальше.

Я решил, что пойду к старосте не с пустыми руками. Без гнилой капусты он легко отперся бы от всего.

– Схожу с утра, Иван Федорович, – ответил я. – Третью кадку Колотуха трогать не будет, я ему уже запретил.

Немец одобрительно кивнул.

– Правильно сделал. Если у нас все травиться начнут, это будет кошмар. Я тогда не буду знать, кого первым лечить.

Он откинулся к стене и закрыл глаза, и я тихо вышел.

В нашей избе уже спали, и только сосед больного клевал носом у изголовья. Я отпустил его спать и сам дал больному ложку отвара. Отравленный дышал ровно и во сне больше не морщился.

* * *

Обмороженный проснулся голодным, и лучшей новости за утро у меня не было. Значит, отрава из него вышла.

Он ел медленно и с опаской, по ложке, но каша в нем держалась. Тимоха в чужом кафтане с подвернутыми рукавами прибежал еще затемно, пока Прохор спал. Он сидел рядом на корточках и следил, чтобы мужик не торопился. К утреннему питью он сам мелко натолок угля, как я его учил.

В избе было зябко, печь за ночь прогорела. Кто-то из речных уже раздувал в ней угли. Остальные кутались в тулупы и не спешили вставать.

– Ну что, братец, полегчало? – спросил я.

– Полегчало, служитель, только слабость еще не прошла, – мужик облизал ложку.

– Так от чего его скрутило, Васька? – подал голос Бурый со своего места. – Неужто от хвои?

– От капусты, Бурый. Хвоя тут ни при чем.

– Вот и я говорю, хвоя дело доброе, – Бурый с удовольствием отхлебнул из кружки.

– А мне капусты теперь не надо, хоть озолоти, – буркнул обмороженный.

Мужики на соломе засмеялись. Сосед обмороженного выпил свою хвою при мне и показал пустую кружку. Вчерашнее правило в избе держалось.

Прохор появился, хмурый и заспанный, когда я уже собирался уходить. Подлекарь пришел к кашляющему у печи, и про капусту ему рассказали с порога.

– Слыхал я, голубчик, капуста виновата, – Прохор поставил сумку на лавку. – Подумаешь, капуста! Одного проняло, а шуму на весь обоз.

– А вчера, Прохор, ты нас всех хоронил, – напомнил ему Бурый. – Гляди-ка, живые все до единого.

Подлекарь зыркнул на него, но спорить не стал. Он присел к кашляющему и принялся щупать ему лоб. Кашель у того был сухой, без хрипов. Мне показалось, что тут подлекарь справится и без меня.

Тимоха поднялся и подошел ко мне.

– Служитель, а ты куда собрался? К старосте?

– К старосте, Тимоха. Покажу ему, какую капусту нам привезли.

– А можно мне с тобой? – шепотом спросил мальчишка.

– Прохору ты сейчас нужнее, – ответил я. – Подавай ему, что попросит, и смотри, как он кашляющего лечит. Глядишь, научишься.

Мальчишка вздохнул, но вернулся к Прохору и встал у его плеча. Ссорить его с подлекарем из-за меня было ни к чему.

Еще затемно я набрал миску гнилой капусты из третьей кадки. Теперь я завернул ее в тряпицу и вышел на мороз.

* * *

По дороге я подобрал для старосты слова, и мягких среди них не было.

Утро выдалось ясное, и дым над избами поднимался прямо вверх. У колодца бабы набирали воду и оглядывались на меня.

Не успел я ступить на подгнившее крыльцо, как дверь распахнулась мне навстречу. Из сеней выскочила баба в сбитом платке, следом выбежал рослый парень без шапки.

– Ой, люди добрые, помирает! – заголосила баба. – Мужик мой помирает, не дышит совсем!

– Служитель, ты ж лекарь? – парень вцепился мне в рукав. – Батя вздохнуть не может, помоги!

В деревне меня знали еще со дня штофа. Я сунул бабе в руки миску с капустой и шагнул в избу.

Староста сидел на лавке, упершись руками в колени. Он хватал воздух мелкими глотками, и на каждом вдохе лицо у него кривилось. Он был босой, в одной исподней рубахе.

– Где болит? – спросил я и присел перед ним на корточки.

– В спине, – выдохнул староста. – Меж лопаток, будто кол вбили.

– На полати полез за овчиной, да как охнет! – затараторила баба. – Еле сполз, и вот сидит, слова сказать не может.

Первым делом я подумал о сердце. Боль между лопаток бывает и при сердечном приступе. Тогда помочь ему здесь было бы нечем.

Я взял старосту за запястье. Пульс частил от боли, но бился ровно, и губы у него не синели.

Тогда я провел ладонью вдоль его позвоночника. Между лопатками мышцы свело тугим узлом, и староста дернулся от моей руки.

– Вот здесь больнее всего? – Я надавил чуть сильнее, и староста охнул.

При сердечном приступе боль от нажатия на спину не растет. От вдоха она тоже не зависит. Здесь она росла и от того, и от другого.

Похоже, защемило межреберный нерв. Такой нерв идет от позвоночника вдоль ребра.

Когда староста тянулся на полати, позвонки сместились и прижали нерв. Теперь каждый вдох дергал его, и боль простреливала всю грудь.

Я умел такое вправлять. В прошлой жизни этим занимались мануальные терапевты, или, по-здешнему, костоправы.

Прием был несложный, но требовал сноровки. Руки у этого тела такого еще не делали. Дерни я не так, и староста мог остаться лежачим.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю