Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Глава 10
Я выскочил в сени первым, а Келлер, на ходу запахивая кафтан, шагнул за мной. Дверь во двор стояла открыта настежь, и по ногам тянуло морозом.
Обмороженный стоял на коленях у самого крыльца, и его выворачивало прямо в снег. Кузьма держал мужика за плечи.
– Только до нужника его довел, Васька, а его и согнуло, – зачастил Кузьма. – Повел назад, а его опять крутит. Уж и нечему выходить, а все никак.
Я опустился рядом на колено. Лицо у мужика посерело, и лоб покрылся испариной, хотя на дворе стоял крепкий мороз.
– Давно его так мучает? – спросил я Кузьму.
– С обеда на живот жаловался, а скрутило его только сейчас.
Значит, мужик терял воду и сверху, и снизу. На морозе он слабел еще быстрее.
– Взяли, Кузьма, – велел я. – Нечего ему в снегу стоять.
Мы подхватили мужика под руки и повели в избу. Он сам переставлял ноги, но через шаг повисал у нас на плечах. Изба притихла, и все смотрели, как мы укладываем его на солому у окна.
Келлер опустился рядом на колено и задрал на больном рубаху. Немец положил ладонь мужику на живот и медленно повел ею по кругу. Больной застонал, но не дернулся.
Я взял его за запястье. Пульс частил, но бился ровно. Кожа была холодная и липкая, без жара.
– Покажи-ка язык, – попросил я.
Язык у мужика оказался сухим и обложенным белым налетом.
– Живот мягкий, болит везде, а не в одном месте, – проговорил Келлер, не убирая ладони. – И жара у него нет. Похоже, это отрава, Вассили. Съел он что-то худое, вот нутро его и гонит.
Немец выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.
– Только вряд ли это зараза, – добавил он. – От заразы был бы жар, и слегли бы уже многие.
Я думал так же. Скорее всего, у мужика было острое пищевое отравление. Тело само выбрасывало все съеденное, а вместе с ним и воду.
В сенях хлопнула дверь, и вошел Прохор с сумкой через плечо. Следом за ним через порог шагнул Тимоха и встал у косяка.
– Что у вас тут за крик, батюшка? – Прохор стащил шапку. – На всю деревню слыхать.
Подлекарь окинул взглядом солому и мужика у окна.
– Отравился солдат, герр Лобанов, – ответил Келлер.
Лицо у подлекаря вдруг просветлело.
– Траванулся, значит! – Прохор хлопнул себя по бедру. – А я ведь говорил, батюшка! Я ж вам сколько раз говорил!
– Что вы говорили, герр Лобанов? – Келлер поднялся с колена.
– Да все от хвои его! – подлекарь ткнул пальцем в мою сторону. – Опоил Васька людей своей бодягой. – Прохор повернулся ко мне. – Не заставлял бы ты, голубчик, добрых молодцев эту отраву пить! Мы бы сейчас такого и не видали.
Мужики на соломе зашевелились. Старик из речных покосился на свою кружку у изголовья и отодвинул ее подальше.
– От хвои такого не бывает, Прохор, – ответил я. – А если бы и было, сейчас бы пол-избы за животы держалось. Хвою пьет почти вся изба, а скрутило одного.
– Так он у нас самый слабенький, вот первым и слег! – не унимался Прохор. – Погоди, сейчас и остальные начнут валиться, как мухи. Говорил я, не надо было. Так нет же, все твои байки про дедовские методы!
Прохор повернулся к соломе и заговорил громче:
– А ну, мужики, у кого еще брюхо крутит? Говорите, не бойтесь!
Изба молчала. Старик из речных отвернулся к стене, а рубленый натянул тулуп на голову.
– Ни у кого не крутит, Прохор, – ответил за всех Бурый. – Ты нас хоронить-то погоди.
– К ночи закрутит, вот увидишь, – буркнул Прохор.
Подлекарь шагнул к больному.
– Все сводишь мужиков со свету своими мутными методами, – бросил он мне через плечо.
– А ты, Прохор, сперва больного спроси, чем его кормили, прежде чем обвинениями голословными кидаться, – ответил я.
Прохор хмыкнул и присел у изголовья.
– Ну-ка, милок, признавайся. Пил же ты эту хвою? Пил ведь?
Мужик приоткрыл глаза и разлепил сухие губы, но ответить не успел.
– Довольно! – Келлер повысил голос, и Прохор разом осекся. – Довольно ваших споров!
Немец сдернул с плеч кафтан и бросил его на лавку. Видно, он передумал уходить.
– Раз вы у меня оба такие знатоки, – процедил Келлер, – лучше ответьте: как вы предлагаете его лечить?
Прохор выпрямился первым и одернул кафтан.
– Напоить его надо, батюшка, это всякому известно. Вода из него выходит, значит, и питья ему надо много. Иначе он весь иссохнет. Пить ему и пить, да побольше.
Келлер кивнул и повернулся ко мне.
– А ты что скажешь, Вассили?
– Прохор верно говорит, Иван Федорович, питье ему нужно обильное, – ответил я. – Только я бы еще добавил толченого угля и дубовой коры. Кора нутро скрепит, чтобы вода в нем задержалась. А уголь всякую гадость в себя вытянет.
В мое время уголь называли сорбентом. В кишечнике он впитывает яд и выходит вместе с ним наружу. Дубовая кора вяжет и успокаивает воспаленное нутро, и здесь ее должна была знать любая деревенская знахарка.
Келлер выслушал меня и потер подбородок.
– Уголь, говоришь? Гут, пусть будет уголь.
Немец тут же стал раздавать приказы.
– Герр Лобанов, ступайте за водой и поите больного. Упоите мне этого бедолагу как следует. А ты, Вассили, ступай к кузнецу, у него как раз уголь должен быть.
Прохор поджал губы, но поклонился.
– Кору дуба возьмешь у меня, – продолжал Келлер. – И ромашки прихвати из моих запасов, чтобы живот ему так не сводило. Тимоха тебя проводит, он знает, где что лежит.
Тимоха у косяка закивал так часто, что шапка съехала ему на глаза.
Келлер хотел сказать еще что-то, но тут в сенях загрохотало. В избу ввалился один из служителей немца. Он так запыхался, что заговорил не сразу.
– Иван Федорович, там еще обоз пришел, с ранеными! Опять со шведским разъездом сшиблись!
– Душу вашу в.! – Келлер схватил с лавки кафтан. – Только этого мне сейчас не хватало.
Немец сунул руки в рукава и уже от двери обернулся к нам.
– Вы тут вдвоем работайте, а я пойду принимать новых. Кузьма, пойдешь со мной, поможешь.
Кузьма растерянно глянул на меня. Я кивнул ему, и он снял с гвоздя тулуп.
Прохор проводил немца взглядом. Когда дверь за ними захлопнулась, он повернулся ко мне, и глаза у него сузились.
– Ну, ступай, голубчик, к своему кузнецу, – процедил он и подхватил с лавки пустое ведро. – Поглядим еще, кто из нас кого вылечит.
* * *
Тимоха убежал вперед, к избе немца, а я свернул к кузне на краю деревни. Еще от колодца я услышал стук молота.
Кузнец оказался широким бородатым мужиком в прожженном кожаном фартуке. Он молча выслушал меня, но потом долго ворчал. Уголь, мол, не даровой, его самому жечь приходится, а всякий служивый норовит взять задарма.
Тут я его и узнал. В то утро, когда деревня пришла к нам со штофом, кузнец стоял в толпе. Он видел и то, как я держал слово перед старостой. Видно, он признал меня еще с порога. Потом кузнец насыпал мне в тряпицу мелкого угля.
– Бери уж, служитель, – буркнул он и снова взялся за клещи. – Ты тогда слово сдержал, и штоф нам отдали честный.
Тимоха ждал меня на крыльце у Келлера и приплясывал от холода. В избе немца он не робел и сразу полез на полку за печью. Мальчишка не глядя снял оба мешочка.
– Вот к-кора, служитель, а вот ромашка, – Тимоха протянул мне мешочки. – Иван Федорович ее повыше держит, чтобы не отсырела.
– Ты, я гляжу, здесь все знаешь, – заметил я.
– Видал, куда он кладет, – Тимоха пожал плечами и покраснел до ушей.
Обратно мы пошли вместе. Мальчишка шагал рядом и все косился на меня, но заговорить не решался. У каждой калитки он забегал вперед, чтобы открыть ее передо мной.
У колодца он наконец собрался с духом.
– Служитель, а п-правда, что тебе память отшибло?
– Правда, Тимоха, – ответил я. – Имя свое, и то не сразу вспомнил.
– Но как же ты лечишь, коли ничего не помнишь?
– Голова забыла, а руки помнят. Видно, кое-что у меня все-таки осталось.
Тимоха недоверчиво посмотрел на мои руки, в которых я нес уголь, вздохнул и поддел носком валенка комок снега.
– А я тебе завидую. Я про своих и так мало что помню. И лечить никого не умею, хоть сколько гляжу.
– А что с твоими стало? – спросил я.
– П-погибли, как война началась. Батьку с мамкой я и не помню почти, мал еще был.
Он говорил ровно и без слез, потому что беда случилась давно.
– Кто ж тебя потом растил?
– Прохор меня к себе взял, – мальчишка шмыгнул носом. – Подобрал и кормил. С тех пор при нем и хожу.
Я переложил мешочки в другую руку и несколько шагов промолчал. Война оставила немало таких сирот, и Тимохе еще повезло, что его подобрали.
– Я лекарем хочу стать, служитель, – вдруг признался Тимоха. – Чтобы как Иван Федорович.
– Отчего же именно как он?
– Так он хоть и немец, а на него все снизу вверх глядят. Ему и офицеры кланяются. – Тимоха оживился и даже заикаться перестал. – Он скажет, и все делают. А я бы тоже людей лечил.
– А Прохор тебя учит?
Тимоха помолчал и опять поддел снег валенком.
– Обещал, – ответил он наконец. – Говорит, вот дойдем до места, тогда и начнем. Только он и прошлой зимой так говорил.
– Выходит, некогда ему тебя учить?
– Серчает он часто, служитель. А мне он травы показывал, какая от кашля, а какая от жара. И песни пел в дороге.
Я попробовал представить себе Прохора, который поет в дороге песни, и не смог. А ведь он подобрал мальчишку еще в начале войны.
Тимоха помялся и заговорил уже тише.
– А правда, что хвоя твоя людей травит? Прохор говорит, от нее мужики и мрут.
– Никто от нее не мрет, Тимоха. Я ее сам пью каждый день, и почти вся изба пьет.
– А тот, что у окна лежит?
– Тот наелся чего-то худого, а хвоя тут ни при чем. Найду, чего он наелся, и Прохору будет нечего сказать.
Тимоха поскреб в затылке и ничего не ответил. Было видно, что ему хотелось верить и Прохору, и мне.
Потом мальчишка замедлил шаг и глянул на меня искоса.
– А ты бы меня не поучил, служитель? Хоть малость. Я и уголь толочь могу, и воду носить. А Прохору я не скажу, он и не узнает.
Я задумался. А почему бы и не поучить? Чем больше вокруг знающих людей, тем легче мне будет вводить новые методы. Из парнишки мог выйти толк, да и любой знающий помощник лишним не будет.
– Таиться от Прохора я не стану, – ответил я. – А уголь толочь научу, дело это нехитрое. Пойдем быстрее, нас больной ждет.
Тимоха просиял и прибавил шагу, так что до избы мне пришлось его догонять.
Еще в сенях мы услышали, как в избе ругается Прохор.
* * *
Прохор сидел на соломе возле больного и держал его голову у себя на колене. У изголовья стояли ведро с водой и поганое ведро. В руке у подлекаря была кружка.
Прохор отчасти знал свое дело. Он клал голову больного чуть набок, чтобы тот не захлебнулся, и бережно подносил кружку.
Больной сделал три больших глотка, и тут его скрутило. Все выпитое разом вышло обратно в поганое ведро.
– Тьфу ты, пропасть! – Прохор отдернул кружку. – Какой прок его поить, ежели он все обратно мне отдает? Третью кружку в него вливаю, и все без толку!
Мужики на соломе притихли и смотрели на нас. Бурый приподнялся на локте, чтобы лучше видеть.
Я положил уголь и мешочки на лавку и присел рядом с больным.
– Поить его надо, Прохор, тут ты прав, – сказал я. – Только поить надо правильно, по ложке. Кружку живот сразу назад выкидывает, а ложку удержит.
– По ложке? – Прохор даже кружку опустил. – Да его так до утра поить придется!
– Значит, будем поить до утра, – ответил я. – Мы все равно никуда не торопимся, да и немец приказал отваром его поить. Даешь ложку, ждешь немного, потом следующую. И не простую воду, а с углем, да соли щепоть. Сейчас сообразим и напоим его честь по чести.
Соли Келлер выдал немного, хоть с этим повезло. Сами мы бы её днём с огнём не сыскали.
– Ты меня учить вздумал? – Прохор прищурился. – Я людей отпаивал, когда ты еще без порток бегал.
– Людей-то ты отпаивал, это верно, – ответил я. – Вот только ты уже какую кружку на этого потратил? А все без толку. Дай я попробую.
Прохор проворчал что-то себе под нос, но все-таки отставил кружку.
Тимоха без всякой просьбы уже нес к печи горшок с водой. Я бросил туда коры с ромашкой и задвинул его в печь.
Я высыпал уголь в миску и дал Тимохе ложку. Растирать его черенком надо было мелко, в пыль, без единого комочка. Мальчишка взялся за дело так рьяно, что высунул кончик языка.
Прохор смотрел на него, и лицо у подлекаря темнело.
– А ты, Тимоха, никак к нему в подручные записался? – Прохор нехорошо усмехнулся. – Гляди, малый, с кем водишься.
Тимоха замер с ложкой в руке и испуганно оглянулся на меня.
– Это я его попросил, Прохор, – ответил я. – Рук на все не хватает. Растирай дальше, Тимоха, не останавливайся.
Мальчишка втянул голову в плечи и снова заскреб ложкой по миске.
Отвар настоялся быстро. Я процедил его через чистую тряпицу и остудил, чтобы он был чуть теплым. Потом размешал в кружке немного угольной пыли и щепоть соли. Питье стало черным, и Бурый на своем месте присвистнул.
– Ты что ж, Васька, его сажей поить будешь? – подал он голос.
– Углем, Бурый. Уголь всю гадость из нутра берет и с собой выносит. Или ты Келлера не слушал?
– Вон оно как, брат, – протянул Бурый и с уважением покачал головой.
Я сел к изголовью, и Прохору пришлось подвинуться. Он так резко переложил голову больного мне на колено, что мужик застонал.
Больной с трудом проглотил первую ложку и тут же зажмурился. Я выждал, пока он отдышится, и только потом дал вторую, а за ней третью.
Все в избе следили за каждой ложкой. Мужик морщился, но питье в нем держалось.
– Гляди-ка, мужики, держится в нем водица! – объявил Бурый на всю избу.
Прохор побагровел и швырнул кружку в ведро, так что вода плеснула на солому.
– Ну и лечи его сам, голубчик, раз ты такой ученый! – подлекарь вскочил и отряхнул колени. – А я погляжу, как ты его по ложке до весны поить будешь.
Он сдернул с лавки сумку и вышел, хлопнув дверью.
Тимоха с миской в руках растерянно посмотрел ему вслед.
– Ступай за ним, если надо, – сказал я.
– Он меня не звал, – Тимоха снова опустил глаза в миску. – Я лучше тут побуду.
– Тогда садись рядом и смотри, – я подвинулся на соломе. – Набираешь половину ложки, не больше, и подносишь к губам. Потом ждешь, пока он сглотнет и отдышится.
Тимоха взял ложку обеими руками и зачерпнул так осторожно, что не пролил ни капли. Больной сглотнул, и мальчишка просиял.
– Гляди-ка, не выплюнул ведь!
– Вот и славно. Теперь выжди немного и давай следующую.
Тимоха сам дал пару ложек, потом я снова сменил его.
К ночи ослабевшему нутру понадобится еда, и не всякая. И с этим тоже надо было что-то делать.
Подошла бы жидкая разваренная каша на воде. Такая каша обволакивает кишечник и тоже забирает часть яда. Ее приготовление надо было обязательно согласовать на кухне.
– Тимоха, сбегай-ка к кашевару, – велел я. – Скажи, что служитель просит каши для больного. Пусть разварит крупу пожиже, на воде, без сала, и соли щепоть бросит.
Надеюсь в соли не откажет.
– Я мигом обернусь, служитель! – Тимоха сунул миску мне на колени и выскочил за дверь.
Больной приоткрыл глаза, и я поднес к его губам следующую ложку.
* * *
К вечеру больному полегчало. Он перестал скрючиваться и теперь лежал на спине, укрытый тулупом до подбородка. Отвар с углем в нем держался, и больше его не рвало. Видно, помогли и кора с ромашкой.
Тимоха принес горшок жидкой каши и поставил его к печи. Кашевар, по словам мальчишки, бранился, но сварил все по моему слову. Я дал больному три ложки, а остальное оставил на утро.
Потом я отправил Тимоху к Прохору, пока подлекарь его не хватился. Мальчишка ушел нехотя и в дверях дважды оглянулся.
Кузьма так и не вернулся от немца. Похоже, привезли много новых раненых, и у Келлера не хватало рук.
Я подсел к больному вплотную и дал ему очередную ложку отвара. Впервые за день его можно было спокойно расспросить.
– Ну как ты, братец? Живот отпустило?
– Отпустило малость, Васька, – мужик облизнул сухие губы. – Только слабость такая, что руки не поднять.
– Слабость пройдет, дай срок. Скажи-ка мне лучше, хвою ты пил?
Мужик отвел глаза.
– Пил, пил. Как же не пить, коли было велено? Всякий раз до дна выпивал.
Его сосед по соломе, тоже из обмороженных, громко фыркнул.
– Пил он, как же! Он ее, Васька, в угол выливал. Отвернется к стенке и льет через край кружки. В рот ему ни капли не попало.
– Брешешь! – больной даже приподнялся на локте. – Ничего я не лил!
– Я и сам видал, – подал голос старик из речных. – Думал еще, что мне спросонья мерещится.
– Так то я плевался, – буркнул больной и натянул тулуп повыше. – Горькая она, вот и плевался.
Я наклонился к стене за изголовьем и запустил руку в солому. В углу она была мокрая, а снизу слежалась комом. От нее тянуло смолой. Я сразу узнал этот запах, потому что уже вторую неделю поил раненых хвоей.
Я вытащил клок мокрой соломы и молча положил его перед мужиком.
Больной густо покраснел и откинулся на спину.
– Признавайся уж, – сказал я негромко. – Худо тебе за это не будет, даю слово.
Мужик долго молчал и мял край тулупа.
– Не пил я ее, – выдавил он наконец. – В первый день при всех выпил, а потом лил. Слыхал я, будто от этой сосны у мужика все мужское отпадает. Кому ж охота калекой домой вернуться?
Мужики притихли, и все, кто мог, повернули к нам головы.
– А от кого ты такое слыхал? – спросил я.
– Да болтали у костра, – мужик уставился в потолок. – Кто болтал, не упомню, темно было.
– Ну, брат, тогда мне уж и терять нечего, я ее неделю хлещу! – Бурый хлопнул себя по здоровой ноге. – Васька, а у тебя-то самого все на месте?
– Я этой хвои выпил больше всех, Бурый, и пока не жалуюсь, – ответил я.
Мужики так и грохнули. Сосед по соломе хохотал громче всех, и даже больной слабо улыбнулся в тулуп.
– Брехня это, – успокоил я мужика, когда смех стих. – Хвоя бережет от цинги, и больше ничего она не делает.
Я повернулся к соседям по соломе.
– А вы, мужики, слыхали такое?
Один из обмороженных кашлянул и отвернулся, а рубленый у стены хмыкнул.
– Слыхали, – нехотя признался сосед больного. – Да только я пью. Мне бы до дому живым дойти, а там разберемся.
Значит, байка ходила по избе уже не первый день.
– Кто хвою пьет, с завтрашнего дня пьет при мне, – объявил я на всю избу. – Выпил и показал мне пустую кружку.
Тогда и в солому ничего не уйдет.
Мужики заворчали, но спорить никто не стал.
Я не допытывался, кто болтал у костра. Мне показалось, что мужик и так сказал больше, чем хотел. Слухов же в госпитале и без того хватало.
Хвоя, получается, была ни при чем, раз больной ее и не пил.
Выходило, что мужик съел что-то такое, чего не ели другие. Я стал перебирать в голове, чем кормили в избе.
Кашу варили в общем котле, и ела ее вся изба. Сухари давали из одного мешка. Клюквенный морс пили все, и он давно кончился.
Мужики ели и пили все это давно, и ни у кого животы не болели.
Оставалась капуста. Только ее тоже ела вся изба, причем уже не первый день. Почему же тогда скрутило его одного?
Кадки стояли в сенях у Келлера, и капусту оттуда брал кашевар. Кузьма наверняка помнил, из какой кадки и кому накладывал. Но он ушел с немцем к раненым, и ждать его пришлось бы до ночи.
Я решил не ждать и сам взглянуть на кадки. Накинул тулуп, взял из светца лучину и пошел к избе Келлера.
В избе у немца было пусто, и я запалил лучину от печи. В сенях у стены рядком стояли все три кадки.
Первая была пустая, ее выскребли до самого дна. Во второй капуста лежала под гнетом, и брали ее каждый день. Я наклонился над ней, но запах у нее был обычный, кислый.
Третья кадка стояла с краю, и сверху ее придавили камнем. Я отвалил камень, снял крышку и поднес лучину поближе.
И тут я понял, отчего обмороженного выворачивало наизнанку.
Глава 11
В прошлой жизни такую кадку санитарный врач опечатал бы прямо с порога.
Капусту сверху затянуло плесенью, и у края кадки пузырилась пена. Вместо кислого рассола из-под крышки тянуло гнилью.
Кто-то уже брал отсюда до меня. С одного края плесень была снята, и в капусте осталась ямка от ложки. Взяли совсем немного, видно, только начали.
Кашевар носил капусту из сеней, с него я и решил начать. Я вернул на крышку камень, чтобы до кадки никто больше не добрался.
Уже стемнело, и мороз к ночи только окреп. За избами еще слышались голоса. Там разгружали новый обоз, и Келлер был при нем.
На общей кухне еще горел огонь, и дверь была приоткрыта. Кашевар сидел на чурбаке у котла и ужинал из миски.
По имени его звали Сергеем, но в обозе он был для всех Колотухой. Он был широкий в плечах и кряжистый, в одной рубахе с закатанными рукавами. Из двери тянуло стужей, но Колотухе холод был нипочем.
Когда деревня привезла капусту, он со своими помощниками таскал кадки в сени. Говорили, что подручные пыхтели над одной кадкой вдвоем, а Колотуха носил свою в одиночку.
– Сергей, ты третью кадку открывал? – спросил я с порога.
– Открывал, служитель, – Колотуха даже ложку не опустил. – Вчера почал. А тебе на что?
– А плесень сверху ты видел, когда открывал?
– Как не видать, – кашевар пожал плечами. – Так я ее ложкой снял, капусту промыл и сам отведал. Добрая капуста, ядреная.
Я присел на лавку напротив него. В тепле я только теперь почувствовал, как устал за день.
– Кому ты из нее накладывал?
– Себе, – Колотуха подумал. – Да еще вашему, обмороженному, как его зовёте. Он все добавки просил, вот я ему из своей и дал.
– А избе из какой даешь?
– Из второй, служитель, вторую-то я для всех берегу.
Вот почему скрутило одного обмороженного. Из третьей кадки ели только он да сам Колотуха. Значит, зараза по избе не пошла, и больше никто не сляжет.
– И ты из нее, значит, ешь? – спросил я.
– Ем, служитель, вторые сутки ем, – кашевар похлопал себя по животу. – И ничего мне не делается. Мне хоть кору дай, хоть гвозди, хоть жареные гвозди, все переварю… В голодный год мы с батей вон кору толкли да в хлеб мешали. И ничего, до сих пор живой.
Глядя на него, я в это верил. Любой страус позавидовал бы желудку Колотухи.
– Да ты сам отведай, служитель, – Колотуха протянул мне миску. – Капуста как капуста.
– Спасибо, Сергей, я уж лучше каши поем. – Я отодвинул миску от себя. – Ты-то переваришь, а обмороженного с нее наизнанку вывернуло. До сих пор по ложке отпаиваем.
– Ну пронесло мужика, животом помаялся, – Колотуха махнул ложкой. – Так это и ничего. Ему ж теперь только легче станет, нутро-то прочистилось.
Спорить с Колотухой приходилось его же меркой.
– Это тебе легче, Сергей, а раненый и так слаб. С такой чистки из него вся вода уйдет.
Колотуха хмыкнул и снова взялся за ложку.
– Отчего ж ты Ивану Федоровичу не сказал, что одна кадка с плесенью?
– А чего тут говорить? – удивился кашевар. – Я ее и при приемке видал. Плесень сверху у всякой квашеной капусты бывает. Снял ее, и ешь себе на здоровье.
Выходило, что Колотуха и не считал ее порчей.
Деревенские то ли нарочно подсунули нам кадку похуже, то ли сами не доглядели. Да и мы были хороши, раз доверили приёмку кошевару и его людям.
– Третью кадку больше не трогай, Сергей, – велел я. – И никому из нее не накладывай, пока я с Иваном Федоровичем не потолкую.
– Добро ведь пропадет, служитель, – Колотуха нахмурился. – Деревня и так последнее отдала. Где я другую капусту возьму?
Оставь я кадку, и Колотуха рано или поздно накормил бы из нее кого-нибудь еще.
– Пусть лучше капуста пропадет, чем люди слягут. За это с меня спрос, не с тебя.
Кашевар поскреб ложкой по дну миски и вздохнул.
– Воля твоя. Только эту я уж доем, не выбрасывать же.
Он зачерпнул полную ложку и с хрустом отправил капусту в рот.
* * *
Я оставил больного на соседа и велел поить его по ложке. Потом пошел к Келлеру и ждал его в избе, у остывающей печи.
Пока немца не было, я прикидывал, чем нам обернется гнилая кадка. Капуста вместе с хвоей берегла мужиков от цинги, и каждая кадка была на счету. Если деревня ее не заменит, капуста кончится раньше, чем мужики окрепнут.
Немец вернулся за полночь. В дверях он стягивал перчатки и не сразу меня заметил. Лицо у него осунулось от усталости, и он двигался медленно, по-стариковски.
– Двоих не довезли, – сказал Келлер вместо приветствия. – Остальных разместили, хотя изб в деревне уже не хватает.
Он опустился на лавку и вытянул ноги к печи.
– Что твой больной, Вассили?
– Держится, Иван Федорович. Отпаиваем по ложке, и рвоты больше нет.
– Гут, – немец прикрыл глаза. – Но зачем ты меня ждешь среди ночи?
– Я нашел, отчего его скрутило, – я кивнул на дверь в сени. – В третьей кадке капуста гнилая. Сверху плесень, и пена по краю.
Келлер открыл глаза, взял со стола свечу и вышел в сени. Вскоре об пол стукнул камень.
Он вернулся мрачнее прежнего и поставил свечу на место.
– Но изба ведь ест эту капусту не первый день, – проговорил он. – Почему же слег один?
– Изба ест из второй кадки, а третью Колотуха почал для себя, – объяснил я. – Обмороженный выпросил у него добавки, вот он и наложил ему из своей.
– А сам Колотуха что же?
– Сам он ее ест вторые сутки, и хоть бы что.
– А хвоя твоя, выходит, ни при чем? – Келлер поднял бровь.
– Ни при чем. Больной ее и не пил, он хвою в солому выливал.
Келлер хмыкнул, но улыбки у него не вышло. Он потер виски и долго смотрел на огонь.
– Выходит, деревенские нас все-таки обманули? – спросил он наконец.
– Может, и обманули, – ответил я. – Только я в этом не уверен.
– Отчего же ты не уверен, Вассили? Кадка-то от них.
– Колотуха эту плесень видел еще при приемке, и порчей она ему не показалась.
– Ты их никак защищаешь, Вассили? – Немец нахмурился. – После штофа?
– Я никого не защищаю, Иван Федорович, – ответил я. – Я говорю, что видел сам. Деревенские могли смотреть на нее так же. Они ведь голодают, и такую капусту, поди, сами едят не морщась.
Немец выбивал пальцами дробь по столу.
– Разбираться все равно придется, – сказал он. – Только мне сейчас не до старосты.
– А новых много привезли? – спросил я.
– Много, и всех надо осмотреть, перевязать и записать. – Келлер вздохнул. – Люди не тяжелые, Кузьма с моими служителями управятся и без тебя.
Он посмотрел на меня в упор.
– А этим займешься ты, Вассили. Сходи утром к старосте и узнай хотя бы, вернут ли они нам капусту. Не вернут, тогда будем разбираться дальше.
Я решил, что пойду к старосте не с пустыми руками. Без гнилой капусты он легко отперся бы от всего.
– Схожу с утра, Иван Федорович, – ответил я. – Третью кадку Колотуха трогать не будет, я ему уже запретил.
Немец одобрительно кивнул.
– Правильно сделал. Если у нас все травиться начнут, это будет кошмар. Я тогда не буду знать, кого первым лечить.
Он откинулся к стене и закрыл глаза, и я тихо вышел.
В нашей избе уже спали, и только сосед больного клевал носом у изголовья. Я отпустил его спать и сам дал больному ложку отвара. Отравленный дышал ровно и во сне больше не морщился.
* * *
Обмороженный проснулся голодным, и лучшей новости за утро у меня не было. Значит, отрава из него вышла.
Он ел медленно и с опаской, по ложке, но каша в нем держалась. Тимоха в чужом кафтане с подвернутыми рукавами прибежал еще затемно, пока Прохор спал. Он сидел рядом на корточках и следил, чтобы мужик не торопился. К утреннему питью он сам мелко натолок угля, как я его учил.
В избе было зябко, печь за ночь прогорела. Кто-то из речных уже раздувал в ней угли. Остальные кутались в тулупы и не спешили вставать.
– Ну что, братец, полегчало? – спросил я.
– Полегчало, служитель, только слабость еще не прошла, – мужик облизал ложку.
– Так от чего его скрутило, Васька? – подал голос Бурый со своего места. – Неужто от хвои?
– От капусты, Бурый. Хвоя тут ни при чем.
– Вот и я говорю, хвоя дело доброе, – Бурый с удовольствием отхлебнул из кружки.
– А мне капусты теперь не надо, хоть озолоти, – буркнул обмороженный.
Мужики на соломе засмеялись. Сосед обмороженного выпил свою хвою при мне и показал пустую кружку. Вчерашнее правило в избе держалось.
Прохор появился, хмурый и заспанный, когда я уже собирался уходить. Подлекарь пришел к кашляющему у печи, и про капусту ему рассказали с порога.
– Слыхал я, голубчик, капуста виновата, – Прохор поставил сумку на лавку. – Подумаешь, капуста! Одного проняло, а шуму на весь обоз.
– А вчера, Прохор, ты нас всех хоронил, – напомнил ему Бурый. – Гляди-ка, живые все до единого.
Подлекарь зыркнул на него, но спорить не стал. Он присел к кашляющему и принялся щупать ему лоб. Кашель у того был сухой, без хрипов. Мне показалось, что тут подлекарь справится и без меня.
Тимоха поднялся и подошел ко мне.
– Служитель, а ты куда собрался? К старосте?
– К старосте, Тимоха. Покажу ему, какую капусту нам привезли.
– А можно мне с тобой? – шепотом спросил мальчишка.
– Прохору ты сейчас нужнее, – ответил я. – Подавай ему, что попросит, и смотри, как он кашляющего лечит. Глядишь, научишься.
Мальчишка вздохнул, но вернулся к Прохору и встал у его плеча. Ссорить его с подлекарем из-за меня было ни к чему.
Еще затемно я набрал миску гнилой капусты из третьей кадки. Теперь я завернул ее в тряпицу и вышел на мороз.
* * *
По дороге я подобрал для старосты слова, и мягких среди них не было.
Утро выдалось ясное, и дым над избами поднимался прямо вверх. У колодца бабы набирали воду и оглядывались на меня.
Не успел я ступить на подгнившее крыльцо, как дверь распахнулась мне навстречу. Из сеней выскочила баба в сбитом платке, следом выбежал рослый парень без шапки.
– Ой, люди добрые, помирает! – заголосила баба. – Мужик мой помирает, не дышит совсем!
– Служитель, ты ж лекарь? – парень вцепился мне в рукав. – Батя вздохнуть не может, помоги!
В деревне меня знали еще со дня штофа. Я сунул бабе в руки миску с капустой и шагнул в избу.
Староста сидел на лавке, упершись руками в колени. Он хватал воздух мелкими глотками, и на каждом вдохе лицо у него кривилось. Он был босой, в одной исподней рубахе.
– Где болит? – спросил я и присел перед ним на корточки.
– В спине, – выдохнул староста. – Меж лопаток, будто кол вбили.
– На полати полез за овчиной, да как охнет! – затараторила баба. – Еле сполз, и вот сидит, слова сказать не может.
Первым делом я подумал о сердце. Боль между лопаток бывает и при сердечном приступе. Тогда помочь ему здесь было бы нечем.
Я взял старосту за запястье. Пульс частил от боли, но бился ровно, и губы у него не синели.
Тогда я провел ладонью вдоль его позвоночника. Между лопатками мышцы свело тугим узлом, и староста дернулся от моей руки.
– Вот здесь больнее всего? – Я надавил чуть сильнее, и староста охнул.
При сердечном приступе боль от нажатия на спину не растет. От вдоха она тоже не зависит. Здесь она росла и от того, и от другого.
Похоже, защемило межреберный нерв. Такой нерв идет от позвоночника вдоль ребра.
Когда староста тянулся на полати, позвонки сместились и прижали нерв. Теперь каждый вдох дергал его, и боль простреливала всю грудь.
Я умел такое вправлять. В прошлой жизни этим занимались мануальные терапевты, или, по-здешнему, костоправы.
Прием был несложный, но требовал сноровки. Руки у этого тела такого еще не делали. Дерни я не так, и староста мог остаться лежачим.



























