Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)
Глава 25
Драгунский полк стоял за Свислочью, в слободе у водяной мельницы. У коновязей ржали кони, в кузне стучал молот. Возле амбаров кто-то хрипло отчитывал коновода за мокрую попону.
– Говорить начну я, Вассили, – предупредил Келлер еще на мосту. – Ты отвечай, только когда спросят. И держи спину прямо, ты здесь не служитель.
Я поправил на плечах шведский плащ. Под ним был старый зипун Аксиньи, шею колола отросшая щетина. Переодеться было не во что, так что оставалось хотя бы не сутулиться.
Часовой у крайней избы кивнул нам на дверь. Капитан третьей роты сидел внутри за столом над бумагами. Это был плотный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и сединой в жестких усах.
Келлер снял шляпу и поздоровался. Капитан кивнул ему, перевел взгляд на меня и отложил перо.
– Долматов? Ты ли это?
Он медленно поднялся из-за стола. Лицо у него сперва побелело, потом пошло красными пятнами.
– Живой, значит, – процедил капитан. – Мы тебя с января в поминание вписали. Это что на тебе? Зипун мужицкий, плащ с чужого плеча…
– Что нашлось в лазарете, господин капитан, в том и пришел.
– Дворянский сын, капрал моей роты, в мужицком зипуне ходит! – капитан ударил ладонью по столу. – Срам на всю роту!
Значит, Келлер вчера не ошибся насчет моих завитков на бумаге. Прежний хозяин тела и правда был из благородных, а с них в полку спрос двойной.
– Что осенью под Вильно устроил, тоже забыл? – капитан шагнул ко мне. – В местечко от долгов ускакал, я за тобой разъезд гонял и перед полковником тебя прикрывал. Опять за старое⁈
– Никак нет, господин капитан. Павел сказывал, под Гродно меня на мосту с коня сбили. Сам я ни того боя, ни прежней службы не помню.
– Удобно устроился, – капитан недобро усмехнулся. – Посидишь под арестом до доклада полковнику, там быстро все вспомнишь.
Келлер шагнул вперед и положил на стол сложенный лист.
– Прежде чем звать караул, господин капитан, прочтите мой рапорт.
Капитан нехотя развернул бумагу. Келлер заговорил ровно и сухо:
– У вашего человека тяжелый ушиб головы. Очнулся он у меня в обозе и не помнил даже имени. К седлу он пока негоден, это мое врачебное слово. При этом на днях он вынул пулю из бедра драгуну вашей же роты, Павлу Корнееву, и спас ему ногу от пилы.
Капитан дочитал лист и посмотрел на меня:
– Выходит, пули таскать умеешь, а кому в роте за кости задолжал – напрочь забыл?
– Прятался бы от долгов, господин капитан, не пришел бы к вам сам.
Капитан хмыкнул, вытянул из-под бумаг толстую книгу в кожаном переплете и раскрыл ее. Обмакнул перо в чернильницу и протянул мне:
– Распишись. Вот тут, под старой своей рукой.
Я взял перо. На уроках у Келлера я выводил буквы медленно и с натугой. Здесь же рука сама легко побежала по строке – вывела имя и в конце закрутила тонкий завиток с петлей.
Капитан поднес книгу к оконцу, сличая обе подписи. Они сходились один в один. Перелистнув несколько страниц назад, он ткнул пальцем в строку:
– «Пропал в ночном деле без вести», – прочел он вслух. – Сам велел записать после Гродно.
Он захлопнул книгу и бросил ее на стол.
– Беглым ты у меня не числишься, Долматов. Делать из себя лжеца перед полковником я не стану. – Капитан сел и придвинул к себе чистый лист. – Под арест не возьму, пока полковник не решит. Только из лазарета ни шагу. Понадобишься – чтобы в тот же час явился.
– Явлюсь, господин капитан. Бегать мне незачем.
Капитан писал долго, морщась и шевеля усами. В конце накапал на лист сургуча и придавил ротной печатью. Келлер пробежал выписку глазами и коротко кивнул мне.
– До выздоровления состоишь при лазарете господина лекаря, – капитан отдал бумагу Келлеру. – Больше я за тебя писать ничего не стану.
Из избы мы вышли вместе – капитану надо было осмотреть коней перед разъездом. У коновязи стоял гнедой с белой проточиной во весь лоб. Коновод подтягивал на нем подпругу, рядом дожидался долговязый драгун с карабином. Я дал Павлу слово позаботиться о коне, и теперь его надо было сдержать.
– Господин капитан, это ведь конь Павла.
– Был Павла, – капитан даже не повернул головы. – Хозяин его на санях лежит, а мне в разъезд людей сажать не на кого.
– Придержите гнедого за ним, господин капитан. Павел скоро вернется, а коня под чужим седоком собьют или запалят.
Капитан обернулся с явной досадой:
– Вернется ли он – бабушка надвое сказала. Разъезд мне отправлять сейчас.
– Вернется, господин капитан, – спокойно вмешался Келлер. – Рана чистая, кость цела. Через месяц сядет в седло, за это я ручаюсь.
Капитан пожевал ус и оглядел коня. Гнедой переступил копытами. Долговязый стоял смирно и поводьев без приказа не брал.
– Ладно, – решил капитан. – Пусть гнедой пока под этим в разъезды ходит, чтобы в стойле не застоялся. По книге останется за Корнеевым. Встанет в строй – заберет назад.
Долговязый выдохнул и взял коня под уздцы. Капитан зашагал к амбарам, распекая кого-то на ходу.
Коновод проводил его взглядом и подошел ко мне поближе. Говорил он тихо, с оглядкой на двор:
– С возвращением, господин капрал. К нам ведь нынче на рассвете, еще до вас, денщик от штаб-лекаря приезжал. Дождался Семена из дозора и долго с ним за амбаром шептался. Семен после того у ребят все про тебя выспрашивал – кто тебя в ту ночь последним видел и где ты стоял. Сейчас к вахмистру пошел, на завтра с утра в город отпрашиваться.
– И что ребята ему сказали?
– Да ничего толком. Кто в той свалке рубился, тот трепаться о ней не любит.
Выходило, что вчера денщик приврал и под замком Семен не сидел. Но завтра утром он все равно придет к сараю и встанет перед майором.
Келлер убрал выписку за пазуху и наглухо застегнул кафтан.
* * *
Вечером я нес миску с кашей через сарай, стараясь не расплескать. Евсей сварил ее густо, на воде, и не пожалел соли. Для больного после горячки лучше еды не найти.
Прохор лежал на лавке за печью под своим полушубком. Воспаление легких пошло на спад, но слабость осталась тяжелая. Лицо у подлекаря было землистое, щеки ввалились, дышал он со свистом. Рядом на соломе спал калачиком Тимоха.
Ноги после похода гудели, и я с удовольствием опустился на край лавки и приложил ухо к груди Прохора. Хрипы внизу стали тише вчерашних, лоб был теплым и сухим.
– Сядь-ка повыше, – я подсунул ему под спину свернутую попону. – Поешь горячего, иначе сил не наберешься.
Прохор с кряхтением приподнялся и взял ложку. Пальцы у него дрожали, миску придерживал я. Проглотив несколько ложек, он вдруг замер и уставился на меня снизу вверх:
– Чего ж ты меня не бьешь, голубчик? Я ведь знаю, что в бреду выболтал, как тебя голландцу выдал. Тимоха мне утром все пересказал.
– Ешь, пока не остыла. С больными я счеты не свожу.
Подлекарь опустил ложку. Он ждал крика и угроз. Губы у него дернулись, и он отвернулся к печи.
– Днем денщик Фогеля приходил, пока тебя не было, – глухо сказал Прохор. – Велел завтра при майоре на кресте поклясться, что ты беглый. А откажусь – грозился Тимоху за тот штоф под батоги отдать. Они ведь с самого начала знали, чьими руками его вынесли.
Тимоха во сне шмыгнул носом. Прохор осторожно поправил на нем край овчины. Стыдить его смысла не было. Прохор понимал только расчет.
– Ты со второй деревни считал меня беглым и молчал, – спокойно начал я. – За укрывательство в армии спрашивают с обоих. Это ты знаешь не хуже меня.
– Так я ж со страху…
– Послушай сперва. Сегодня мы с Келлером были в моем полку. По ротной книге я капрал Долматов и числюсь пропавшим в бою, выписка с печатью уже у Ивана Федоровича.
Ложка в руке Прохора звякнула о край миски.
– Это ты-то? – прошептал он. – Который у меня в избе горшки выносил?
– Он самый. Теперь сам посчитай, куда тебя голландец толкает. Поклянешься завтра перед майором, что я беглый, – и Келлер тут же положит на стол полковую бумагу. Ложная присяга перед штабом целиком ляжет на тебя. Голландцу ты нужен ровно на один день. Свалит Келлера – и тебя первого спишет вместе с мальчишкой.
Прохор сжал пальцами край полушубка, переводя взгляд с меня на Тимоху. До него начало доходить, чем пахнет ложная клятва перед штабным офицером.
– Тебе легко говорить, – прохрипел он. – За тобой полк, мне же тут при голландце оставаться. Он меня со свету сживет.
– Соврешь под крестом – прямо со двора в кандалах пойдешь за лжесвидетельство. Скажешь правду – мы Фогеля так прижмем, что ему не до вас станет.
Прохор зашелся глухим кашлем и долго не мог перевести дух. Я придержал его за плечо, пока приступ не прошел.
– Вспомни лучше, что именно ты у реки слышал, – попросил я. – С самого первого слова.
– Слышал, как ты Семену говорил, будто струсил и пойдешь с повинной сдаваться, – буркнул Прохор.
– А кто тогда заговорил первым?
Подлекарь нахмурил лоб, припоминая зимний вечер.
– Семен. Он спросил: «Итак, принес, что я просил?»
– Верно. Денег он с меня требовал за молчание. В ответ я пригрозил, что сам пойду к начальству и расскажу, как он меня три дня покрывал и деньги тряс. Что с Семеном после этого сталось, помнишь?
– Побелел он, – Прохор приподнялся на локте. – Труханул и сразу на попятный пошел. Пошутили, мол, по-свойски, чего сразу к начальству…
– Вот это завтра майору и повторишь. Все, от начала до конца, без утайки.
Прохор снова посмотрел на спящего мальчишку.
– Я ведь его у сожженной деревни подобрал, когда война началась, – тихо проговорил он. – Сидел один в золе у горелого плетня и даже не плакал. Так при мне и остался.
Теперь я твердо знал, ради кого Прохор завтра скажет правду.
– Про Тимоху от меня никто ни слова не услышит, – пообещал я.
Прохор долго смотрел мне в лицо. Потом вытянул из-за ворота рубахи медный крестик на шнурке и прижал к губам:
– Вот те крест, Василий. Скажу все как было.
Он перевел дух, снова взялся за ложку и выскреб миску до дна.
* * *
Поздно вечером я распаривал в котле с кипятком два широких куска бересты, пока кора не стала мягкой и гибкой. Евсей светил мне горящей лучиной и ворчал, что я перевожу дрова на пустяки. Горячую бересту я разложил на лавке и придавил тяжелым поленом, чтобы она не свернулась обратно в трубку.
Шина требовалась простая и жесткая. Две длинные полосы бересты лягут по бокам ноги от паха до самой лодыжки. Сверху их стянет широкое кожаное кольцо с упором в тазовую кость. Тогда шина при шаге не поползет вверх, нога не согнется ни в бедре, ни в колене, и раненые мышцы останутся в покое. Весь вес возьмут на себя костыль и здоровая нога.
– Это что ж ты мне такое ладишь, Василий? – Павел следил за мной со своих саней, заложив руку за голову. – Чисто берестяной лапоть до пояса.
– Это чтобы ты завтра до ворот дошел и рану не порвал. Береста к утру высохнет и станет тверже доски.
Я нарезал ремни из старой упряжи, которую выпросил у обозного. Верхнее кольцо изнутри подшил мягкой овчиной, чтобы кожа не натирала пах. К полуночи все было готово, и я подсел к Павлу на край саней:
– Завтра майор захочет увидеть своими глазами, что ты живой и при ноге. Выйдешь из сарая на костыле, постоишь у ворот и сразу вернешься на сани.
Павел нахмурился и приподнялся на локте:
– На костыле? Ты хочешь, чтобы я перед штабным офицером на палке скакал? Драгун с клюкой – срам на весь полк. Сам до ворот дойду, на двух ногах.
– На двух ногах ты завтра к вечеру на погост поедешь.
Он недоверчиво повел плечом. Пришлось объяснить проще:
– У тебя в глубине раны жила перетянута тонким конским волосом. Встанешь на ногу полным весом, напряжешь бедро – узел сорвет. Кровь внутри хлынет так, что я ее руками не удержу. Тогда останется только пила голландца.
Павел угрюмо уставился на перевязанное бедро. Про кровь он мне поверил, но мириться с позорной палкой все равно не хотел. Тогда я выложил утреннюю новость:
– Был я сегодня в нашей роте, Павел. Капитан оставил гнедого в книге за тобой. Пока лежишь, на нем долговязый в разъезды поездит, а как встанешь в строй – заберешь коня обратно.
– Неужто сам капитан за мной записал? – Павел даже сел прямо, забыв про больную ногу.
– Сам, при лекаре. Коня мы тебе отстояли, теперь твоя очередь ногу сберечь.
Драгун шумно выдохнул и откинулся обратно на солому:
– Уел ты меня. Ладно, давай свою палку. До ворот дойду, и сразу на место.
Ворота скрипнули, в сарай боком протиснулся Кузьма. Под мышкой он нес длинный березовый костыль с перекладиной наверху. Костыль я заказал ему еще днем.
– Принимай работу, – Кузьма прислонил костыль к саням. – Высоту по твоему плечу мерил, вы с драгуном как раз одного роста.
Перекладину Кузьма плотно обмотал мхом и обшил сверху мягкой кожей. Без такой подушки твердое дерево быстро пережало бы подмышечный нерв, и рука начала бы неметь до самых пальцев.
Вдвоем мы уложили ногу Павла в затвердевший берестяной желоб и затянули ремни поверх штанины. Павел только крякнул, когда верхнее кольцо уперлось в таз.
Пока я проверял нижние ремни, Кузьма присел рядом на корточки и тихо, с оглядкой на печь, проговорил:
– По сараю, Васька, слух ползет. Захар давеча услыхал, как ты с Прохором за печкой толковал. Будто ты и не Васька вовсе, а драгунский чин. Я мужикам сразу сказал, что ты из господ. Давно ведь приметил, как ты с капралами да с писарем разговариваешь. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Ты ж мне друг, брехать не станешь?
– Не стану. Долматов моя фамилия, из дворян – так мне сегодня капитан в роте сказал. Больше я и сам ничего про себя не знаю.
Кузьма замолчал и поскреб бороду. Я помнил его рассказ за кашей про деревенского барина-самодура, от которого он сбежал в армию. Сейчас он явно прикидывал, кем я ему стал после такой новости.
– Барин, значит, – протянул он без радости. – А я тебя Васькой кликал да по плечу хлопал…
– Так и дальше зови. Для тебя я прежним Васькой и остался.
Кузьма повертел в пальцах щепку и бросил ее в солому:
– Скажи мне тогда одно. Вернут тебя завтра в полк к своим, а со мной как будет? Заберешь с собой хоть в обоз, хоть помощником? Или бросишь тут одного при голландце?
Обещать лишнего я не мог, потому что денщик мне по штату не положен, да и что со мной будет завтра, я не знал. Вилять перед другом я тоже не собирался.
– Наперед загадывать не стану, Кузьма, сам не знаю, где завтра окажусь. Скажу одно: своих я не бросаю. Где сам устроюсь, туда и тебя вытянуть постараюсь.
Кузьма серьезно кивнул – такой ответ устроил его больше пустых обещаний. Поднявшись, он протянул Павлу руку:
– Ну, драгун, давай пробовать.
Вдвоем мы подняли Павла с саней. Он налег подмышкой на костыль и шагнул по мосткам. Раненая нога в жесткой берестяной шине шла ровно на весу и досок не касалась. Первые два шага вышли шаткими, дальше он приноровился и до столба у ворот дошел твердо.
У дверей Павел развернулся, сам прошагал обратно к саням и утер рукавом пот со лба:
– Держит посудина! – он с уважением похлопал ладонью по бересте на бедре. – В ране совсем не тянет, будто в седле сидишь.
Кузьма стоял рядом и смотрел на мои руки – со сбитыми костяшками, въевшейся в кожу золой и волдырем от горячего котла на ладони.
– Настоящий барин горшки за больными не выносит, – негромко сказал он. – Лишь бы руки у тебя те же остались.
* * *
Секунд-майор из штаба дивизии приехал ближе к полудню. Осадив коня у ворот, он спешился и бросил поводья одному из двух конвойных драгун. Сапоги майора были забрызганы весенней грязью выше колен.
Это был сухой, жилистый служака лет пятидесяти, с коротким седым ежиком волос и красными от недосыпа глазами.
Келлер встречал его у входа; следом подошли остальные. Фогель шагал неторопливо, постукивая тростью по доскам. За ним держался денщик, а чуть поодаль у угла верхнего сарая встал невысокий рыжеусый Семен.
Писарь прижимал к груди приходную тетрадь. Последним из верхнего сарая прибежал запыхавшийся Митрофан и стянул шапку.
– До обеда на мне еще три сарая и два барака, господа, – с ходу прохрипел майор. – Так что без долгих речей. Показывайте больных и подавайте счет.
Майор первым шагнул в сарай, я шел на шаг позади.
Пол после паводка так и не просох, но больные лежали сухо, на поднятых санях. У каждого на шее висела деревянная бирка с зарубками; тяжелых держали в тепле у печи, ходячие были ближе к воротам. Перевязочную лавку застилала чисто вымытая вощеная клеенка.
Майор прошел по мосткам до печи и обратно, молча оглядывая порядок. У саней Осипа он остановился. Тифозный сидел, привалившись спиной к стене, и ел кашу из миски, которую держал Захар.
– Этот чем болен?
– Сыпная горячка, ваше благородие, – ответил я. – Позавчера ночью умирал, сегодня сам ложку держит.
Майор коротко хмыкнул и вышел обратно на свет к воротам. Там писарь уже раскрыл свою тетрадь:
– По лазаретной ведомости за этим сараем числится семеро умерших, ваше благородие. На доске же у ворот у них всего четыре черты вырезано.
Майор повернулся к столбу, сам пересчитал глубокие зарубки под черепом и посмотрел на меня:
– Чем объяснишь разницу? Коротко.
Я достал из-за пазухи разграфленный лист и подал ему:
– Четверо умерли у нас в сарае, ваше благородие. Это те, кого привезли в горячке уже без памяти. Еще троих доставили на телегах по раздаче штаб-лекаря мертвыми. Стали снимать их с подвод – они уже холодные.
– Чем докажешь?
– Тех троих привезли еще до этой ведомости, за них сейчас скажут сами обозные и свидетели. Уже третий день за каждого привезенного мертвеца старший возница ставит крест вот в этом столбце при сдаче, а каждый выписанный в строй ставит крест в соседнем.
Майор принял лист и медленно, строку за строкой, провел пальцем по всем пяти столбцам. Штабные счеты он сводить умел, и лист ему, похоже, пришелся по душе.
Стоявший у своих розвальней старший обозный снял шапку и шагнул вперед:
– Я тех троих сам с телеги снимал, ваше благородие. Холодные были, еще в дороге окоченели. То и служители видали, и старший подлекарь Митрофан.
– Было такое, ваше благородие, – глухо подтвердил Митрофан, комкая в руках шапку. – Мертвыми их привезли, сам видел.
Писарь густо покраснел и уткнулся в тетрадь. Похоже, ведомость он заполнял со слов людей Фогеля и на телеги не глядел.
– Позвольте, ваше благородие, – вмешался Фогель, опершись на трость. – Счет счетом, только в этом сарае творится прямое самоуправство. Этот Васька самовольно отменил мой приказ. Я велел поить всех, кто мается животом, казенной ревенной водкой по европейским прописям. Он давать ее запретил. Кроме того, травы для больных закупались на рынке мимо полковой аптеки.
– Со счетом ясно, господин штаб-лекарь, а пустых речей мне не нужно. – Майор вернул мне лист и спросил в упор: – Почему не дал людям ревенную водку?
– Потому что ревенная водка – слабительное, ваше благородие. У больных от кровавого поноса и так вся вода из тела ушла. Дай я им слабительного – к утру бы все двенадцать человек умерли. На дубовой коре и толченом угле выжили все до одного.
Майор молча перевел взгляд на Фогеля.
Келлер тем временем шагнул вперед и подал майору две сложенные бумаги:
– Вот латинская расписка вдовы аптекарского подмастерья за травы и мох, ваше благородие, с цеховой печатью и ценой за каждый мешочек. Куплено на мои деньги. А вот бумага дьяка Преображенского приказа по делу торговца, который продавал на рынке белену под видом лекарства. Отравленного им солдата подбросили ночью к нам в сарай, и Вассили вытащил его с того света.
Майор проверил печать на расписке, затем внимательно прочел бумагу дьяка и вернул оба листа Келлеру.
– Сколько людей вернул в строй? – спросил он меня.
– Одиннадцать человек, ваше благородие. Девять зарубок на доске под сердцем и двое за последние дни под крестами в листе. Каждый ушел на своих ногах.
Тут ворота сарая распахнулись. На мостки вышел Павел, опираясь на высокий костыль и держа правую ногу в берестяной шине на весу. В три шага драгун дошел до воротного столба и вытянулся во весь рост.
Майор оглядел драгуна, шину поверх штанины и костыль. Фогель открыл было рот, но Митрофан опередил его – заговорил громко и отрывисто:
– Этому драгуну господин штаб-лекарь велел ногу под корень пилить, ваше благородие! Сказал, пулю не достать и к утру сгорит. А Васька его к себе забрал, пулю вынул и ногу спас!
Фогель резко повернул голову к своему старшему подлекарю. Митрофан побагровел, но глаз не отвел.
Майор потер пальцами переносицу и убрал руки за спину:
– Картина ясная. Сарай господина Келлера спор выиграл, так я в штаб и доложу. – Он кивнул на Павла и раскрытые ворота. – Отсюда люди в строй возвращаются, а не на погост.
Келлер коротко кивнул мне, и я впервые за утро выдохнул.
Фогель между тем тонко улыбнулся, переложил трость из руки в руку и шагнул к майору:
– Прекрасно, господин секунд-майор. Только весь этот спор не стоит и гроша. Старший этого сарая – беглый дезертир из драгунского полка. Господин же Келлер умышленно укрывал его у себя от суда.
Келлер стоял спокойно. Майор устало нахмурился:
– Чем докажете?
Фогель махнул денщику, и тот вывел вперед Семена. Драгун сдернул шапку и выкрикнул:
– Нашего полка человек, ваше благородие! Под Гродно от шведа сбежал, как и по осени из роты бегал!
Все у ворот замолчали, только скрипнул костыль под рукой Павла. Служители растерянно переглянулись.
Я молчал. Сейчас слово было за другими.
Павел оттолкнулся от столба и шагнул вперед на костыле:
– Врет он, ваше благородие! Это не беглый мужик, а нашей третьей роты капрал Василий Долматов, которого на Гродненском мосту шведы рубили! – Он зло мотнул головой в сторону Семена. – Ты, Семен, в ту ночь за рекой при коноводах стоял и моста в глаза не видал!
Семен дернулся и прикусил язык. Келлер шагнул к майору и подал ему лист с красной сургучной печатью:
– Выписка из ротной книги за подписью капитана, ваше благородие. В бегах Долматов никогда не состоял, числился пропавшим в ночном деле.
Майор развернул выписку и пробежал глазами строки. Улыбка с лица Фогеля сошла.
– У меня есть еще свидетель, ваше благородие! – быстро заговорил голландец. – Подлекарь Лобанов своими ушами слышал, как этот человек признавался в побеге. Лобанов, выйдите сюда!
Прохор вышел из ворот сарая, сперва придержавшись рукой за косяк. Лицо у него было серое, но до майора он дошел сам и вытянул из-за ворота рубахи медный крест.
– Говори, что слышал, – велел майор. – Помни: под присягой стоишь.
Прохор поцеловал крест и заговорил хрипло, но внятно:
– Слышал я их разговор, ваше благородие, зимой у реки во второй деревне. Первым там заговорил вот этот рыжий, Семен. Спросил: «Итак, принес, что я просил?». Деньги он с Долматова тряс за молчание. Знал, что тот после боя память потерял, пугал петлей и в роту о живом командире не доложил.
Семен попятился, прямо на руки денщику и конвойному драгуну.
– А про то, что он сам сдаваться собирался⁈ – голос у Фогеля дрогнул. – Говорите же, Лобанов, вы сами мне докладывали!
– И такое слово было, – кивнул Прохор. – Капрал тогда ответил, что денег у него нет, поэтому пойдет он сейчас сам в полк с повинной, а заодно расскажет при свидетелях, как Семен его три дня покрывал и серебро вымогал. Тем он вымогателя на испуг и взял. Семен при мне сразу побелел и на попятный пошел – пошутили, мол, и хватит.
Фогель медленно повернулся ко мне, уже не пряча злости в глазах.
Тогда заговорил я, глядя прямо на секунд-майора:
– Дозвольте один вопрос, ваше благородие. Господин штаб-лекарь знал от подлекаря о «беглом» уже пятый день. Почему он не доложил в штаб сразу, как требует устав, и оставил беглого при больных до самого конца спора?
Майор перевел тяжелый взгляд на Фогеля. Ответа у штаб-лекаря не нашлось.
– Взять под караул, – майор кивнул первому конвойному на побелевшего Семена. – За вымогательство и за то, что скрыл живого унтер-офицера своей роты. В штабе с ним разберутся.
Конвойный скрутил Семену руки за спиной и повел к коням. Тот сразу обмяк и поплелся, опустив голову. Фогель стоял посреди двора прямой и бледный, пальцы его сжимали трость.
Майор снова раскрыл выписку капитана. Я ждал, что он вернет бумагу Келлеру, но майор вдруг нахмурился и перечитал верхнюю строчку еще раз.
– Гродненский мост, значит…
Он поднял на меня глаза и долго молчал.
– Отряд бригадира Мюленфельса тот мост шведу сдал, – негромко произнес майор. – Бригадира взяли под суд, а на прошлой неделе он из-под караула к Карлу сбежал.
Келлер шагнул вперед, но майор остановил его ладонью.
– По полкам пришел приказ: всех уцелевших с того моста немедля брать к допросу. Розыск по делу о гродненской измене ведет дьяк Преображенского приказа, что прибыл в штаб дивизии. – Майор сложил выписку и спрятал за обшлаг. – А ты, Долматов, выходит, полтора месяца после того моста в тылу под мужицким именем хоронился.
Сказал он это без злобы, даже устало.
– Караул! Взять капрала Долматова под стражу!
От авторов:
Дорогие читатели, первый том позади! Огромное спасибо, что читали и поддерживали! Напоминаем: во втором томе акция доп. главы за каждые 500 лайков остается в силе!
И вопрос напрямую: как вам история? Что заходит, а что нет или кажется затянутым? Чего хочется больше: медицины, войны, быта или людей вокруг Васьки? Верите самому герою? Черкните в комментах хоть пару слов!
Спасибо всем за поддержку. А тем временем продолжение уже по ссылке ниже:
/reader/681576/6577200



























