Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Горячечные метались и сбрасывали с себя тряпье. Одного пришлось держать вдвоем, пока он не затих.
К полуночи у меня ломило спину, и пальцы перестали слушаться. Вонь я давно уже не замечал. Гришка ходил за мной хвостом и все делал без лишних слов.
Тяжелых я перетащил поближе к печи, и тех, кто мог сидеть, сдвинул к стенам. До настоящего порядка было еще далеко. Но теперь между рядами можно было пройти, не наступая на чужие руки.
Под утро ворота скрипнули. Вернулся старший, Евсей, а с ним Захар, оба заспанные, со следами соломы на щеках. Они так и остановились на пороге.
Мы с Гришкой как раз поили по рядам дизентерийных.
Евсей постоял и почесал в затылке. Потом он молча взял у меня из рук кружку. Захар пошел выносить ведро, до которого мы с Гришкой не успели дойти.
– Ложись, Василий, – буркнул Евсей, не глядя на меня. – Дальше мы сами.
Спорить я не стал и сел на лавку у печи. Я привалился к стене и, кажется, уснул раньше, чем закрыл глаза.
* * *
Весь следующий день мы наводили в сарае порядок.
Служители выспались по очереди, и вид у них стал совсем другой. Меня теперь слушались, хоть и ворчали по старой привычке.
Начал я с того, что велел распахнуть ворота настежь. Больные сразу закутались кто во что и подняли крик.
– Застудить нас вздумал, ученик⁈ – прохрипел кто-то от стены.
– Дух тут тяжелый, братцы, в нем хворь и сидит, – ответил я. – Проветрим немного и закроем, а холод печка выгонит.
Евсей покачал головой, но ворота держал, пока я не махнул.
Потом я позвал на подмогу двоих возниц из нашего обоза. Сани их еще стояли при лазарете, и сами мужики маялись без дела. Вместе с ними мы разнесли больных по сараю. Дизентерийных сложили в одну половину, горячечных в другую.
Между половинами натянули веревку и повесили на нее рогожи с наших саней. Вышел полог от стены до стены. Служителям я велел без нужды на чужую половину не ходить. А если уж пошел, то руки после каждого больного тереть золой из печи.
– Это еще зачем, Василий? Мы и так с ног валимся, – не понял Фрол.
– Хворь на руках носят, вот зачем. С одной половины на другую ее и перетащишь.
Фрол недоверчиво поглядел на свои ладони, но спорить не стал.
Без бирок здесь было не обойтись, и за ними я пошел к Бурому. Лежал он теперь на участке Келлера, в одном из дальних сараев у реки. Увидев меня, Бурый приподнялся на локте.
– Брат! А я уж думал, ты нас совсем забыл.
– Дело у меня к тебе, Бурый. Бирок надо много, на восемь десятков человек.
– Да хоть на сотню! – обрадовался он. – Наконец-то дело, а то лежу тут, бока пролежал.
Топорик и обрезки досок ему принес Кузьма. До вечера Бурый настрогал целую кучу дощечек. В каждой я велел провертеть дырку под шнурок.
Зарубки в сарае значили уже не то, что в дороге. Одна говорила, что человеку полегче, две, что надо приглядывать, а три, что совсем плох. К каждой бирке Гришка привязал шнурок, надерганный из старой мешковины. Напоили человека, завязали на шнурке узелок. Покормили, завязали двойной.
– А это на что? – Евсей повертел бирку в пальцах.
– А на то, чтобы ты с одного взгляда видел, кого не поили, – ответил я. – Тут восемь десятков человек, всех в голове не удержишь.
Евсей хмыкнул и пересчитал узелки на ближнем больном. У соседа шнурок висел пустой, и старший сам пошел за водой.
Соломы на весь сарай я выпросил у Келлера.
– Соломы дам, Вассили, – сказал немец. – Но запасов у нас немного, так что больше я тебе выдать ничего не смогу.
Старую гнилую солому мы выгребли и сожгли на огороде. Пол выскоблили лопатой до самых досок. У ворот сбили наледь от помоев, которую тут намораживали всю зиму.
Ко второй половине дня сарай снаружи оставался таким же кособоким, но внутри можно было хотя бы дышать.
А потом снова похолодало. Ветер с реки задувал в щели, и печь перестала справляться. Больные под тряпьем начали дрожать, и даже у меня мерзли руки.
Евсей подбросил в печь полено. Дров у печи оставалось на одну охапку.
– Опять кончаются, до утра, поди, не хватит, – буркнул он.
– Как это опять? – не понял я. – Неужто у вас каждую ночь так?
– А то как же, – Евсей вытянул ноги к печи. – Тут армия на всю округу стоит, и каждому полку топливо нужно, землянки греть. Знал бы ты, сколько саней с дровосеками кругом ходит. Вокруг лагеря уже давно все вырубили.
– А в городе дров нельзя достать?
– В городе начальство указ дало, чтобы у здешних заборы да стены не разбирали. Говорят, до того дошло, что кресты с погоста на дрова таскали.
Я посмотрел на больных. Горячечные и так горели в жару. Дизентерийные потеряли столько воды, что согреться сами уже не могли. Протянись так еще несколько дней, и от холода у нас начнут умирать.
– А Фогель? – спросил я. – Разве не он должен нас всем снабжать?
– Ха! – Евсей даже рассмеялся, хотя и невесело. – У Фогеля выпросишь, как же. Скряга он, копейки не даст.
– А я все-таки попробую.
Я запахнул шведский плащ и вышел на мороз. Сперва я пошел к Келлеру, без его слова к штаб-лекарю идти не хотелось. На участке немца меня встретил Кузьма.
– Нету его, Васька, – развел руками Кузьма. – В город ушел, к начальству какому-то. А когда воротится, не сказал.
– Как вы тут без меня управляетесь?
– Тяжело. Больных полно, и все везут и везут. – Кузьма понизил голос. – Справляемся только благодаря Ивану Федоровичу. Даже Прохор ничего не портит, некогда ему. Бегает весь день как собака, язык на плече.
Ждать Келлера я не мог, дрова нужны были сейчас, и я пошел к Фогелю.
Изба Фогеля стояла за сараями, и окна у нее светились. Денщик у крыльца поглядел на меня с подозрением, но пустил.
Внутри было жарко натоплено, и с мороза у меня сразу защипало щеки. Фогель сидел у печи на скамеечке и кормил с серебряного блюда борзую. Высокая, поджарая, белая с рыжими пятнами, она растянулась на мягкой лежанке.
– Ешь, моя хорошая. Лапку я тебе рейнским промыл, к утру и хромать перестанешь, – приговаривал он.
У борзой на одной лапе белела чистая полотняная повязка.
Тут Фогель заметил меня. Лицо у него на миг переменилось, но тут же снова стало радушным.
– А, Василий, верно? – Он поднялся и вытер пальцы платком. – Проходи, проходи. Холодно, должно быть, на улице. Здесь у меня тепло.
Изба была убрана по-барски, с ковром на полу и восковыми свечами вместо лучины.
Фогель кивнул мне на стул и налил из кувшина у печи кружку горячего питья.
– Выпей взвару, Василий. Травы сам подбирал, от простуды в самый раз.
Взвар пах мятой и медом. С первого глотка у меня по груди разлилось тепло. Я подумал о больных в сарае, которым и простой кипяток сегодня не достанется.
– Так зачем ты ко мне пожаловал? – спросил Фогель и опустился в кресло.
– Господин Фогель, в сарае дрова кончаются. До утра не хватит, а ночь морозная. Больные замерзнут.
Фогель участливо покачал головой и вздохнул.
– Ах, беда, беда. Понимаешь, Василий, я бы рад помочь, да не могу.
– Отчего же не можете, господин Фогель?
– А где же я тебе их возьму? Обоз, что к нам приписан, так и не дошел. Денег купить новые у меня нет. Воровать тоже нельзя, армия спросит. – Он помолчал и улыбнулся. – Да и будь у меня дрова, тебе бы я их все равно не дал.
Я поставил кружку на стол и обвел избу взглядом. Печь пылала так, что жар доставал до самого порога. У стены высилась поленница березовых дров. Денег у него нет, а собаке лапу он моет рейнским. Тут и дурак бы понял, что голландец врет мне в глаза.
– Позвольте узнать, почему же?
– Видишь ли, есть такое ученое мнение. Не знаю, поймешь ли ты. – Фогель сложил пальцы домиком. – Тело человеческое есть машина, вроде часов. Чтобы она работала, ее надо смазывать и чистить. Но если какое колесико в ней заржавело, его хоть сколько смазывай, толку не будет. Только всю машину испортит. Его выбрасывают и ставят новое. Так и дешевле, и машина дальше идет.
Ржавыми колесиками в его машине, видать, были те самые больные из моего сарая, все восемь десятков.
– Так вам что, совсем плевать на жизнь солдат? – спросил я. – Разве лекарь может так о людях думать?
Фогель засмеялся, тихо и необидно.
– Нет-нет-нет, Василий, ты путаешь милосердие с расточительством. Попробую сказать еще проще, чтоб до тебя точно дошло.
Фогель щелкнул пальцами, подзывая собаку. Борзая поднялась с лежанки и, прихрамывая, подошла к нему. Она положила морду ему на колени, и Фогель с нежностью почесал ее за ухом.
– Люди, Василий, те же собаки. Есть собаки породистые. Их выводят сотни лет, их ценят и любят, и каждый мечтает такую заполучить. А есть псы бродячие, злые и голодные. Такие рвут человека, лишь бы прожить еще день.
Он погладил борзую по спине, и та прикрыла глаза.
– Ради породистой собаки я потрачу целое состояние, лишь бы ее вылечить. А стану ли я тратиться на блохастую псину, что попалась мне на улице? Нет, Василий. Так и с людьми. Есть люди благородные, ученые, достойные. На них и тратиться не жалко. А остальные… – Он развел руками. – Разве у вас не говорят: бабы еще нарожают?
Фогель улыбнулся мне почти дружески.
– Так что извини, Василий, но дров не будет.
Давно я ни на кого так не злился. Я сжал под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Ударить его хотелось до дрожи, но я понимал, что делать этого нельзя.
Передо мной сидел вежливый, обходительный человек. Он ласкал свою собаку и угощал меня взваром. Только к моим замерзающим больным у него не было ни капли жалости.
Я уже открыл рот, чтобы ответить, как Фогель вдруг подался ко мне.
– А знаешь что, Василий? Переходи-ка ты ко мне, под мою руку. – Он улыбнулся еще теплее. – Я понимаю, для такого, как ты, расположение Иоганна дорого стоит. Но я могу дать тебе больше.
– Что же вы мне можете дать?
– Иоганн, может, и неудачник, но в людях он разбирается. Раз он тебя приметил, значит, что-то в тебе есть. Со мной ты сам станешь из тех, на кого денег не жалеют. А с ним так и будешь всю жизнь маяться на самом дне.
Я медленно поднялся из-за стола.
– Благодарю за честь, господин Фогель. Только я останусь с Иваном Федоровичем. Его наука мне больше по душе, чем ваша.
Улыбка у Фогеля осталась, но глаза стали холодные и пустые.
– Что ж, это твой выбор, Василий, – сказал он ровно. – Смотри не пожалей о нем.
Он отвернулся к собаке и больше на меня не смотрел. Денщик уже держал передо мной открытую дверь.
На крыльце ветер сразу пробрал меня сквозь шведское сукно. Келлер неизвестно когда вернется, у других сараев припасов тоже в обрез. А Фогель вместо дров предложил мне кукиш с маслом.
Купить дрова можно было разве что у обозных, а шведское серебро у меня еще было. Я отправился их искать.
У ворот лазарета стояли сани, которых утром там не было. Пришел новый обоз. Служители снимали с саней больных, и возницы распрягали лошадей.
Один из возниц, крепкий мужик в овчинном полушубке, поднял голову на скрип моих шагов. Рот у него расплылся в щербатой улыбке, и я сразу его узнал. Это ему я вправлял плечо еще во второй деревне.
– Никак служитель? – обрадовался он. – Ты ли это? Вот так встреча!
– Здорово. А ты как здесь очутился?
– Да вот, больных из полков привезли. – Он похлопал лошадь по шее. – Насилу добрались. Дороги вот-вот встанут, снег уже подтаивает. Еще немного, и ни туда, ни сюда не проедешь.
– Помнишь, ты обещал мне место в санях хоть до самой Москвы?
– Как не помнить, – посерьезнел он. – Для тебя все, что угодно. Ты мне руку вернул, я того не забыл.
– До Москвы мне пока не надо. А вот дрова мне нужны позарез, потому что больные в сарае мерзнут.
Возница поскреб в затылке.
– Помочь-то я рад. Только на что ж я их возьму? Даром тут нынче и щепки не дают.
Я отвел его за сани, подальше от чужих глаз. Там я вытряхнул из кошеля несколько серебряков.
– А этого на дрова хватит?
Возница присвистнул и взял одну монету двумя пальцами.
– Шведские? Да этого с лихвой хватит! За такие деньги я тебе дрова, считай, легко найду. Есть у меня тут знакомцы среди обозных, сведу. Только враз не выйдет, подождать придется. К завтрашнему полудню, не раньше.
– Подожду, – сказал я и отсчитал ему четыре серебряка. – Век тебе этого не забуду.
* * *
Ночь мы кое-как пережили. Последние дрова Евсей жег по полену, лишь бы печь совсем не остыла. Больных мы сдвинули плотнее, чтобы грели друг друга. Укрыли их всем, что нашлось.
Из наших саней я принес свой старый тулуп и укрыл им самого слабого горячечного. К утру тот перестал стучать зубами и даже уснул.
Утром я то и дело поглядывал на ворота, хотя до полудня было еще далеко.
Сарай понемногу привыкал к новому порядку. Служители больше не спрашивали, зачем бирки. Захар проходил по рядам и сам смотрел, у кого шнурок пустой. Гришка завязывал узелки важно и старательно, высунув от усердия кончик языка.
Евсей с утра ни разу не заворчал. Только раз, глядя на остывшую печь, он тяжело вздохнул, но промолчал.
– Глянь, Василий, – окликнул меня Фрол от дизентерийной половины. – Этот вон сам ложку держит. Вчера и головы поднять не мог.
Я подошел. Солдат и правда сидел, привалившись к стене, и хлебал из миски жидкую кашу. Руки у него дрожали, но ложку он до рта доносил сам.
– Гляди, чтобы много сразу не ел, – сказал я Фролу. – Понемногу и почаще.
– Да уж догляжу, не впервой, – буркнул тот, и мне показалось, что он доволен.
Только Осип мне не нравился. Выспался он вместе со всеми, а вид у него стал хуже вчерашнего. Лицо раскраснелось, глаза блестели, и время от времени его пробирал сухой кашель. Все утро он ходил с кружкой между больными. На ходу Осип кутался в кафтан, и его все равно трясло.
Я окликнул его, хотел посмотреть поближе. Осип обернулся, но подойти не успел.
Снаружи заскрипели полозья, и кто-то громко засвистел. Потом раздался знакомый голос:
– Эй, парень, принимай дрова!
Я вышел за ворота. У сарая стояли сани, доверху груженные березовыми поленьями. Рядом, сдвинув шапку на затылок, улыбался мой возница.
– Ну, парень, повезло нам! – Он хлопнул ладонью по поленьям. – Один обоз в дороге отстал и свою приписку потерял. Стоят люди, не знают, куда податься, а дрова при них. Я у возниц и сторговал.
Евсей с Гришкой вышли следом за мной и замерли, глядя на сани. Парень даже рот разинул.
– Ох ты ж, Господи, – выдохнул Евсей. – Это ж нам на неделю хватит!
Он схватил полено, взвесил в руке и обернулся к Гришке:
– Березовые! Сухие! Ну, теперь согреемся!
Гришка широко заулыбался и первым подхватил охапку.
Евсей кликнул ещё двух служителей, и работа пошла. Возница подавал поленья с саней, остальные таскали их в сарай. У стены росла поленница. Я помог перенести несколько охапок, потом вернулся к больным.
Когда я снова подошёл к воротам, сани почти опустели. Гришка собирал со дна бересту, а Евсей уже нёс к печи первые поленья.
Со стороны огородов донёсся сердитый окрик:
– Отставить! Дрова не трогать!
По тропке к сараю спешил офицер, придерживая шпагу. За ним шли двое солдат с фузеями. Я вышел им навстречу.
Офицер остановился у саней, заглянул в них, затем перевёл взгляд на поленницу за моей спиной.
– Здесь, ваше благородие, – сказал один из солдат. – Сюда и свезли.
Возница медленно опустил полено, которое держал в руках.
– Кто велел разгружать? – спросил офицер.
– Я. А в чём дело?
– Под арест пойдешь, и ты, и кто с тобой!
Глава 16
Солдаты разом шагнули к саням, и один взял лошадь возницы под уздцы. Мужик сдернул шапку и прижал ее к груди.
– За что ж под арест, ваше благородие? Мы ж ничего худого не сделали! – недоумевал он.
– Ничего худого? – Офицер вырвал у возницы полено и сунул ему под нос. – У города роща стояла, а нынче там одни пни. Какие-то умники за ночь всю ее порубили да разобрали. А береза, гляжу, вся у вас.
Возница попятился и чуть не выронил шапку.
– Да вы что! Я за них серебром платил! Мне их тут, в лагере, продали, у обозных.
– У каких еще обозных?
– У тех, что от своего обоза отстали. – Возница растерянно оглянулся на меня.
– И где ж они теперь, твои обозные?
Возница только развел руками. Офицер кивнул. Другого ответа он, видно, и не ждал.
– Значит, так, – сказал офицер. – Либо штраф плати за порубку, либо вези дрова назад в город, все до полена. А не то оба под арест пойдете.
Сомневаюсь, что в этой армии штрафы за вырубку вообще существовали. Рубили все. Словно нас намеренно пугали.
– Да за что ж штраф? Дрова-то купленные!
– Нам того не ведомо, – пожал плечами солдат. – Велено вернуть, вот и вернем, хочешь ты или нет.
Офицер повернулся ко мне.
Евсей с поленьями в руках вернулся от печи к воротам. Гришка так и стоял у саней с ворохом бересты.
Отдавать дрова я не собирался. Без них сарай опять ночевал бы в холоде.
Я шагнул к офицеру.
– Ваше благородие, эти дрова для больных. У меня в сарае восемь десятков человек, а ночью опять морозит. Неужто их на морозе оставите?
Офицер оглядел меня с головы до ног, задержался на шведском плаще и хмыкнул.
– Дрова нынче всем нужны, парень, хоть больным, хоть кому. Так что не встревай, коли сам под арест не хочешь.
Спорить с караулом было бесполезно, но и отставать так я не собирался. Вместо того чтобы дальше спорить, я широко и радушно улыбнулся офицеру.
– Ну, раз велено, ваше благородие, так забирайте. Разве ж я против? – Я кивнул себе за спину. – Жаль, конечно, что вы нас оставляете без них. Мы уже было успели на них руку положить.
Солдаты оглянулись на кособокий сарай у меня за спиной. Крыша у него просела, доски почернели. Видно было, что про него в лагере слышали все. Младший из солдат побледнел, а офицер нахмурился.
– Только вы уж не обессудьте, – продолжил я все так же радушно. – Поленница-то у самых больных сложена. Они на нее и кашляли, и чихали, кто в горячке, а кто животом мается. Но нам-то что, нам не жалко. Все ради общего дела. – Я обернулся к воротам. – Евсей! Неси-ка сюда, что у печи лежало, пусть господам грузят!
Евсей хмыкнул и не спеша пошел в сарай. Солдат, державший лошадь, тут же выпустил узду и отступил от саней.
– А коли и вас хвор хватит через несколько дней, господа, приходите. Сюда приходите, Василия спросите, я вас выхожу.
– Ты нас зазря не пугай, – сглотнул офицер.
– Какой зря? – я говорил совершенно серьезно. – Всякий знает, что зараза от горячечных и гнойных через предметы передается. Вон, остановите любого служителя, спросите, коли мне не верите, ваше благородие.
Офицер опустил глаза на полено в своей руке. Он бросил его обратно в сани и долго вытирал перчатку о полу кафтана. Поверил.
– Ну, с другой стороны, может, и не вы рощу рубили. – Он покосился на сарай. – Раз уплачено, так мы с того стребуем, кто вам их продал.
– Так точно, ваше благородие! – обрадовавшись, поддакнул ему солдат. – Сыщем, кто им это все сбыл!
– А вы, это… грейтесь. – Офицер поправил шпагу и отвернулся. – Мы вас не видели, вы нас тоже. А ты ступай подобру-поздорову, пока я не передумал.
– Благодарствуем, ваше благородие! – Возница поклонился ему чуть не в пояс. – Всего вам доброго!
Караул ушел по тропке к огородам чуть ли не бегом. Младший так и вовсе оглянулся еще раз на сарай и перекрестился.
Возница подождал, пока они скроются за огородами. Потом он нахлобучил шапку и хлопнул меня по плечу.
– Ну, Васька! А ловко ты это придумал. Я даже сначала и не понял.
– Тебе спасибо. Без твоих дров нам бы туго пришлось.
– Да брось. – Он махнул рукой. – Обещал же, вот и привез.
Из сарая вышел Евсей с охапкой поленьев, увидел пустую тропку и расхохотался. Следом высыпали остальные служители, и даже Осип выглянул, держась за створку.
– И что это было? – спросил он. – Впервые вижу, чтобы сам офицер к мужикам за дрова подходил.
– Раз подошёл, значит кому-то это надо, – прямо ответил я.
– Эт кому? – почесал он затылок.
Я лишь пожал плечами. Не говорить же, что скорее всего не обошлось без высшего начальства, но это не доказать.
Дрова мы перетаскали всем сараем. Гришка носил по два полена разом и пыхтел, но от помощи отказывался. Возница меж тем сбросил с саней последние чурки.
Евсей растопил печь от души, впервые ничего не жалея. Сперва потеплело у самой печи, а к ночи тепло дошло и до дальней стены. Горячечные перестали трястись под тряпьем. Кто-то из дизентерийных впервые за день попросил есть.
Снаружи поднялся ветер и завыл в щелях. Здесь же, в сарае, давно уже не было так тепло.
Служители легли спать по очереди, как и договаривались. Евсей улегся на лавку у печи и вздохнул на весь сарай.
– Слава тебе, Господи, за нынешний день, – пробормотал он, ни к кому не обращаясь. – Хоть бы теперь каждый так кончался.
Мне выпало сидеть у печи до полуночи. Потом меня сменили, и наконец настала моя очередь поспать. До утра меня ни разу не разбудили.
* * *
С дровами у нас наконец появился кипяток. Прежде служители поили больных сырой водой. Котел ставили на огонь редко. Снимали его, едва вода начинала парить, потому что каждое полено было на счету.
Теперь Евсей держал котел на огне, пока вода не забурлит ключом. Так я велел делать со всей водой, до последнего ковша. Тем дизентерийным, кому было хуже всех, я подмешивал в теплую воду толченого березового угля.
Я сам выбирал из прогоревшей печи крупные черные куски, тщательно сдувал с них едкую золу, чтобы не жечь больным нутро, и толок в мелкий порошок. До аптечного сорбента ему было далеко, но лучшего под рукой не нашлось.
Наутро я решил посмотреть, откуда у нас вообще берут воду. Захар как раз взял ведра, и я пошел с ним.
Он повел меня вниз, за огороды. Тропка спускалась к реке мимо ямы, куда служители выносили ведра из сарая. Чуть дальше у берега чернела прорубь. Лед вокруг нее пожелтел от помоев, которые сюда выплескивали все сараи разом.
– Отсюда и черпаем. – Захар скинул ведра с коромысла. – Ближе воды нет.
От ямы до проруби было рукой подать. Все, что выносили из сараев, стекало сюда же, к реке. Выходило, что мы сами поили больных тем, от чего они маялись.
– Воду отсюда больше не берем, – велел я. – Пошли, Захар, всех соберу.
В сарае я собрал служителей у печи. Осип стоял позади всех и держался за столб.
– С этого дня порядок такой, – начал я. – Воду носим только из проруби выше по течению, за лазаретом. Там до нас никто помои не льет. Это для нашего сарая, другим пока не указ.
Служители переглянулись. Захар поставил пустые ведра на пол.
– Пьем только кипяченую, в кипятке хворь не живет. А кто животом мается, тем в нее соли щепоть. В отхожую яму после каждого ведра сыпать золу из печи. От золы хворь там не плодится. И у каждого больного будет своя кружка. Из общей больше никого не поим.
Благо, с солью Келлер помог. Он наш сарай не оставил, как и обещал.
– Далеко ж до той проруби, Василий, – заныл Захар. – Пока дойдешь, все себе отморозишь. Да и ведро по такому снегу не донесешь, половину расплещешь.
– А будем пить из этой, так и дальше будем покойников выносить. Ты ведь сам их выносил, Захар.
Он осекся и покосился на ворота. Больше он не спорил.
– Кружки-то где возьмем? – почесал в затылке Евсей. – У нас на весь сарай одна, и та щербатая.
Об этом я уже думал. Глиняной посуды в лагере было не сыскать, ее давно расхватали полки. Серебра у меня осталось немного, и на восемь десятков кружек его бы не хватило.
Можно было слепить кружки самому, только лепить я толком не умел. Да и где бы я взял глину? И опять же, где взять время, чтобы все это устроить? Так что и этот вариант звучал так себе.
Вместо этого я посмотрел на поленницу у стены. Чурки были березовые, в толстой бересте. У печи лежал еще ворох, который Гришка вчера собрал со дна саней. Если память меня не подводила, в деревнях из бересты делали и туеса, и короба. Так, быть может, и кружку можно из нее сделать?
Я набрал бересты охапку и пошел к Бурому.
На участке Келлера все было не так плохо, как в моем гнилом сарае. Раненых здесь лежало больше, сараи были набиты битком, но раны у здешних были преимущественно легкие. Кому руку порубили, кому ногу вывихнуло, а кто пальцы поморозил.
Возни с такими ранеными было много, и времени уходило немало. Каждого надо было перевязать, накормить и напоить. В общем, участок был еще вполне себе приличный, и выкручиваться изо всех сил здесь не приходилось.
Бурый лежал все там же, в дальнем сарае у самой стены. Больную ногу он вытянул на соломе. Завидев меня, он приподнялся на локте.
– Брат! Никак опять бирки строгать?
– Погоди ты с бирками. – Я присел рядом на солому. – Нога-то как?
– Ноет, зараза, а лежать уже мочи нет. Все бока себе отлежал.
– Раз лежать тебе невмочь, так я как раз с работой пришел. Только бирки строгать не придется, на этот раз у меня дело поинтереснее. Выслушаешь?
– А чего ж не выслушать? – Бурый подтянулся повыше на локте. – Валяй, выкладывай.
– Ты с берестой работать умеешь?
– Доводилось, мы с батькой в деревне туеса гнули. – Он прищурился. – А что?
– Мне нужны берестяные кружки, на каждого больного своя. Сумеешь, так и себе одну сделаешь.
– А что, дело доброе. – Бурый взял кусок бересты, согнул его в пальцах и понюхал. – Эта, погляжу, прям хорошая, с самых чурок, свежая. Так, что ли?
Я кивнул.
– Ее только в горячей воде размочить, чтоб не ломалась, и можно уже с ней работать.
– Это чего вы тут затеяли? – Подошедший Кузьма уставился на ворох бересты.
Я рассказал ему про кружки. Кузьма хотел было к нам присоединиться, но его позвали к больному. Он только принес нам горшок кипятку и ушел.
Бурый показывал, а я повторял за ним. Распаренную бересту складывали коробом, углы загибали внутрь, а верх зажимали расщепленной лучиной.
Первая кружка у меня вышла кривая и протекла с одного угла. Бурый хохотнул.
– Руки у тебя, брат, к ланцету приставлены, а не к бересте. Дай-ка сюда.
Он ловко перегнул угол, и кружка встала ровно. Дальше дело пошло быстрее. Я замачивал бересту, а Бурый привычным движением складывал из нее кружки. К обеду у Бурого на одеяле выросла целая гора кружек. А у меня пальцы от бересты уже побурели.
– Ты мне только скажи, сколько надо, – сказал он, не поднимая головы.
– На восемь десятков человек, Бурый.
– Ну, ногу отлежу, а к вечеру все до одной сделаю.
Кружки мы раздали в тот же день. Гришка ставил каждую у изголовья и всякий раз приговаривал, чтобы чужую не брали.
Фрол повертел в руках берестяную кружку и проворчал:
– Всю жизнь из одного ковша пили, и ничего, живы были.
– Живы, да не все, – ответил я. – Одна кружка на всех хворь от больного к больному и носит. Сегодня из нее горячечный пил, а завтра ты из нее хлебнешь.
Фрол поворчал, но кружку горячечному отнес.
Ближе к вечеру один больной в бреду сполз со своей соломы. Он на четвереньках дополз до котла и уже тянул руку к ковшу. Гришка перехватил его за локоть и сунул ему берестяную кружку с остывшим кипятком. Больной выпил ее до дна и дал увести себя обратно.
Тут я заметил, что Осип опять стоит, привалившись к столбу. Кружку для больного он держал обеими руками, и тёплая вода в ней плескалась через край.
Мне это сразу не понравилось. Осип и раньше то держался за столб, то цеплялся за створку. Тогда я решил, что он просто устал, а теперь засомневался.
Я подошел и тронул его лоб. Он был горячий и сухой, и пульс под пальцами частил.
Горячка, и, похоже, та же, что у моих горячечных. В таком состоянии ему не то что за больными ходить, ему и на ногах стоять нельзя. Жаропонижающего у меня не было никакого. Помочь Осипу я мог разве что покоем и отдыхом.
– Отдай кружку, Осип. С этого часа ты не служитель, а больной. Ляжешь отдельно, у полога.
– Да куда мне ложиться? – Осип даже отшатнулся. – Я еще поработать могу! Подумаешь, устал малость, с кем не бывает.
– Загонишь себя, так и помереть недолго. Какой нам с тебя толк будет, коли ты сляжешь насовсем?
Осип открыл было рот, но тут вмешался Евсей.
– Слушай Василия, Осип, не упрямься. Молодой ты еще, дурень.
– Ложись, ложись, – поддакнул Фрол. – Без тебя управимся.
Я оглядел служителей.
– Возьмете его работу, пока он лежит?
– А то как же, – пожал плечами Евсей. – Раньше и хуже бывало, тянули.
Остальные закивали. Осип махнул рукой и пошел к пологу, где Гришка уже стелил ему свежую солому.
Поили мы его горячим. Я заварил ему ромашки из своей сумки. Оставалось ее там на два-три отвара, не больше. Где брать траву дальше, надо было спрашивать у Келлера.
Осип выпил отвар, поморщился и уснул, так и не выпустив из рук берестяную кружку.
* * *
Вошь я нашел у горячечного, когда стаскивал с него мокрую от пота рубаху. Она ползла по вороту, а в шве под ней гроздьями сидели белесые гниды.
Я осмотрел его соседа, потом еще троих. Зараза кишела у всех: и в спутанных немытых волосах, и, что куда опаснее, в одежде – в каждой складке, в швах и под воротом. Нашлись они и у служителей. Гришка, пока я смотрел, то и дело скреб ногтями за ухом и под воротником.
Платяная вошь носит сыпную горячку. Часть наших горячечных, похоже, слегла как раз от нее. Пока эта пакость переползает с одного на другого, больных у нас не убавится. И полог между половинами тут не спасет – служители сами растащат вшей на своих рубахах с одной половины на другую.
Значит, бить надо было наверняка и вычищать сарай разом от любой нечисти – и от платяной, и от головной.
Я позвал служителей к печи. Больные, кто мог сидеть, тоже повернулись к нам.
– Слушайте все. Вошь у нас заела сарай, и в волосах сидит, и в рубцах исподнего. От нее горячка по людям и ходит. Будем ее выводить под корень. Верхнюю одежу прожарим над углями, белье до нитки выварим в щелоке, а головы и усы с бородами, у кого отросли, сбреем наголо. Тогда ни одной твари держаться будет не за что. И спать легче станет, и до крови чесаться перестанете.
С минуту в сарае было тихо. Потом от стены приподнялся солдат с ввалившимися щеками.
– Это как же наголо? Бороды нам и так по указу сбрили, так хоть волосы оставь! Мы ж не колодники какие!
– Мужик без бороды, да еще и лысый, – подхватил другой. – Ни волоска ни на голове, ни на лице. Будем ходить, ровно младенцы великовозрастные!
– А тулуп я не отдам, – буркнул третий, рыжий, и подтянул тулуп к самому подбородку. – Спалите его на ваших угольях, а мне в чем потом? У меня, окромя тулупа, ничего нет.
По рядам пошел ропот. Я посмотрел на служителей. Евсей покосился на Захара, Фрол разглядывал пол у себя под ногами. Против никто не сказал ни слова, но и с места никто не тронулся. Похоже, за эти дни я все-таки стал у них чего-то стоить. Спорить со мной при всех они не хотели.
Словами сарай было не переубедить, и я решил начать с себя.
– Гришка, сбегай на участок к Келлеру, кликни Кузьму. Пусть бритву с собой возьмет.
Кузьма пришел скоро, с тряпицей под мышкой. Он оглядел притихший сарай и потер руки.
– Ну, кого тут брить?
Я снял шведский плащ, выкатил на середину сарая чурбак и сел.
– Меня, Кузьма. Брей наголо.
– Тебя? – Кузьма даже тряпицу уронил. – Прямо наголо, Васька?



























