Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
– Наголо, Кузьма, до самой кожи.
Кузьма присвистнул и развернул тряпицу. Гришка поднес горшок с горячей водой.
– Ну, сиди смирно, – проворчал Кузьма, намыливая мне голову серым обмылком. – А то знаю я тебя. В прошлый раз ты бритвой себе чуть щеку не отхватил.
Бритва у него пошла ловко, от лба к затылку. Волосы падали мне на колени и на солому. В сарае никто не разговаривал, и слышно было, как скребет лезвие. Шея у меня затекла, но я сидел ровно и не шевелился.
Наконец Кузьма вытер бритву и отступил на шаг.
Я встал и провел ладонью по голове. Кожа была гладкая и холодная, из щелей по ней тянуло сквозняком. Я обвел глазами сарай.
– Ну что, я тут один такой смельчак? Или струсили все? Бритвы испугались больше, чем вшей? Волосы отрастут, куда они денутся. А мертвому они и вовсе ни к чему. Стоит ли гордость того, чтобы из-за нее в горячке гореть?
Сарай молчал. Евсей долго смотрел на мою голову, потом крякнул и шагнул к чурбаку.
– А, хрен с тобой, брей.
Он уселся и стащил шапку. Кузьма одобрительно хмыкнул и взялся за обмылок.
За Евсеем сели Захар и Фрол. Последним из служителей под бритву пошел Гришка. Уши у него без волос торчали еще сильнее, и кто-то у стены засмеялся. Гришка покраснел, и тогда засмеялся уже весь сарай.
Потом к чурбаку потянулись больные, кто мог дойти сам. Кто встать не мог, тех служители приподнимали, и Кузьма брил их прямо на соломе. Солдат с ввалившимися щеками сел одним из первых. Он ворчал все время, пока Кузьма скреб ему макушку.
С тулупами я и сам не знал, как быть. Прожарить их надо, но и спалить нельзя. Я послал Гришку к прачкам спросить, как они жарят вшивое.
Гришка вернулся, запыхавшись.
– Аксинья велела сказать, чтоб над огнем не держали, мех враз займется. Вешать на жерди над углями, мехом к жару, и ворочать почаще. А как затрещит, значит, вошь лопается.
Прежде чем браться за тулупы, мы растопили печь пожарче и велели всем стащить нательные рубахи и порты. Исподнее ссыпали в пустые мешки из-под сухарей у входа, чтобы ни одна вошь обратно на чистую кожу не переползла, а больных пока укутали старыми рогожами у самого огня. Свою рубаху я первой прокалил над печным жаром, вытряхнул над углями до последнего шва и только тогда натянул обратно.
Следом у ворот выкопали в снегу яму и нагребли туда углей из печи. Над ней служители положили на рогатины две жерди. Первым я повесил шведский плащ, а рядом свой старый тулуп, прежде укрывавший горячечного. Вошь в нем наверняка осталась.
Тулупы солдаты отдавали неохотно и долго провожали их глазами. Над углями поднимался пар, и скоро запахло паленой шерстью.
Рыжий свой тулуп так и не повесил.
– До ночи так проваландаетесь, – проворчал он. – Огнем-то оно скорее будет.
С краю ямы угли еще не прогорели, и над ними плясал огонь. Рыжий сунул тулуп прямо туда. Мех вспыхнул разом. Рыжий вскрикнул и выронил тулуп в снег.
– Туши, туши! – заорал Фрол.
Тулуп забросали снегом и затоптали. Рыжий поднял его. Пола выгорела до самой кожи, а на спине зияла дыра в две ладони.
Он стоял с тулупом в руках и молчал. Губы у него дрожали. Ночью у нас еще крепко морозило, а он только-только начал вставать после горячки.
Я снял с жерди свой тулуп, еще горячий от углей. Молча накинул его рыжему на плечи.
– Да как же… – Рыжий растерянно уставился на меня. – А ты-то в чем будешь?
– Носи, мне и плаща хватит.
Рыжий запахнул тулуп и шмыгнул носом. Евсей, стоявший у жерди, посмотрел на меня и молча кивнул.
Больше тулупы никто не прятал. Евсей сам забирал их у больных и вешал на жерди. Фрол ворочал их над углями, пока мех не начинал трещать.
* * *
К бане прачек я шел налегке, в одной прокаленной у печи рубахе, пока мой плащ доходил над углями. Ветер с реки пробирал насквозь, и бритую голову щипало морозом.
Баня стояла у самой реки, на участке Келлера. Из трубы валил дым, из дверей клубами шел пар. Внутри у котлов возились прачки, Аксиньины девки из нашего обоза и здешние бабы.
Старшая из здешних была дородная баба в мокром переднике. Она как раз наседала на Аксинью у крайнего котла.
– Мне котел к вечеру нужен, лазаретное белье ждать не станет!
– Подождет твое белье, не барское, – отрезала Аксинья, не оборачиваясь.
– Аксинья, – окликнул я. – Помочь бы надо нашему сараю.
Она обернулась. Руки у нее были красные, изъеденные щелоком до самых локтей.
– Белье из нашего сарая выварить бы в котле со щелоком, – сказал я. – А швы потом прожарить, иначе вошь в них останется.
– Из гнилого сарая? – Аксинья даже руки опустила. – Да ты никак рехнулся, Васька? Девки мои и так щелоком руки до крови стерли. На нас белье всего лазарета, а ты еще заразное тряпье несешь. Да они к нему и подойти побоятся.
Девки у котлов переглянулись. Одна, совсем молоденькая, мелко перекрестилась. Здешняя старшая громко фыркнула.
– Еще чего, в наших котлах вшивое варить!
– Вошь горячку носит. Не выведем ее у нас, так скоро весь лазарет сляжет. И прачки твои тоже, ведь белье через их руки идет. А после котла со щелоком вошь не живет. Тогда и бояться будет нечего. Котел у вас есть, а дрова я дам, у нас их теперь хватает.
Аксинья молчала и смотрела на меня.
Тут она, похоже, только разглядела меня как следует. Взгляд ее остановился на бритой голове, потом на рубахе, которую трепал ветер из двери. Аксинья всплеснула мокрыми руками.
– Горе ты луковое! Да на кого ж ты похож? Обрился, в одной рубахе по ветру бегаешь. И плащ свой на прожарку отдал, и тулуп, гляжу, где-то оставил. Все о чужих швах печешься. А о себе когда думать будешь, дурень?
– Как руки дойдут, так и о себе подумаю. Не до того сейчас, Аксинья.
По остаточному принципу, сказал бы я ей, да только объяснять пришлось бы слишком долго.
– Не до того ему, – проворчала Аксинья и покачала головой. Только глаза у нее при этом были совсем не сердитые.
Она обернулась к девкам и уперла руки в бока.
– Ну, чего встали? Ступайте в гнилой сарай за бельем. Оно там у входа в мешках сложено, так мешками в котел и трясите, голыми руками не хватайте.
Старшая поджала губы, но спорить с Аксиньей не стала и ушла к своим бабам.
Аксинья порылась в куче у стены и сунула мне в руки старый зипун.
– На, надень, из стираного. До вечера носи, потом вернешь. А то сляжешь, кто тогда твоих вшивых лечить станет?
Зипун был мне велик и пах щелоком, но в нем сразу стало теплее. Я принес из сарая две охапки дров. Девки тем временем натаскали мешки с бельем.
Белье вываливали в котел и мешали длинной палкой. Над котлом поднимался едкий пар, и девки отворачивались, чтобы не щипало глаза. Швы прожаривали прямо над углями, держа рубаху за края.
Сперва в дверь бани просунулась морда борзой. Борзая прихрамывала на перевязанную лапу. Следом по мерзлой тропке застучала трость, и в баню вошел Фогель.
Он оглядел котлы, прачек и меня в чужом зипуне. Задержался взглядом на мешке с серым тряпьем, на котором девки углем пометили крест. Лицо у Фогеля стало холодным.
– Это что здесь такое? – Он указал тростью на котел. – Казенный щелок на тряпье из гнилого сарая? Кто распорядился?
Все молчали. Девка у котла так и замерла с палкой в руках.
– А дрова откуда, милочка? – Фогель повернулся к Аксинье.
– Василий принес, господин доктор.
– Василий. – Фогель посмотрел на меня долго и внимательно. – А Василий откуда их взял, интересно? Уж не краденым ли вы тут греетесь? И все это на тех, кто и так помрет. Вы в своем уме? – Он стукнул тростью об пол. – Прекратить немедленно.
Девки отступили от котлов. Фогель шагнул к Аксинье, и та невольно попятилась.
– А тебе, милочка, я, кажется, поручение давал. Мое белье с утра ждет. Почему мне приходится ждать, пока вы заразных обстирываете? Да еще прежде меня! – Он понизил голос. – Ты что же, поганой хворью меня заразить хочешь? Понимаешь, на что это тянет? Тебе батогов всыпать или сразу на плаху?
Аксинья закусила губу. Глаза у нее покраснели и налились слезами, но она молчала. Молоденькая девка за ее спиной тихо всхлипнула, а за ней и другие.
Отдавать прачек Фогелю я не собирался, но и лезть на рожон было нельзя. Пусть уж лучше его гнев достанется мне. Я шагнул вперед и встал между ним и Аксиньей.
– Позвольте спросить, господин Фогель. Выходит, русских солдат теперь грязным бельем перевязывать? Неужто так в Европах учат?
Фогель медленно повернулся ко мне. Лицо у него пошло красными пятнами, но голос остался ровным и холодным.
– Ты? – Он смерил меня взглядом. – С каких это пор служка учит штаб-лекаря?
– Куда мне учить, господин Фогель. Я человек темный. – Я развел руками. – Только любопытно, что сказало бы армейское начальство, коли б узнало. Голландец, хоть и званый, а так о русском солдате печется. Да не об одном, а о целой сотне разом.
Фогель сузил глаза. Я выдержал его взгляд.
– Неужто один ученый лекарь дороже сотни тех, кто за государя кровь проливал?
Фогель усмехнулся и открыл рот, но ответить не успел.
– Что тут происходит, Хендрик? – раздалось от двери. – Что за шум?
В дверях стоял Келлер, весь в снегу. Видно, он только что вернулся из города. Он обвел взглядом баню, плачущих девок и Фогеля с тростью.
Фогель обернулся, и на губах у него снова появилась любезная улыбка.
– А, Иоганн. Совсем ты за своим участком не следишь. Погляди, что творится. Белье гнилых стирают рядом с чистым, никакого порядка. – Он кивнул на меня тростью. – А ученик твой на штаб-лекаря нос задирает. Видно, чину ты его не учил. Или прошлая история тебя так ничему и не научила?
Келлер побледнел и шагнул к Фогелю.
– Ты на своем участке командуешь, Хендрик, а я на своем. Баня эта на моем. – Он говорил тихо, почти не разжимая губ. – И как ведут себя мои ученики, судить мне, и никому больше.
– Ну да, конечно, дорогой, конечно. – Фогель неторопливо поправил перчатку. – Только смотри, больно наглый у тебя подчиненный. Как бы он тебе новых недоброжелателей не нажил. Тебе и тех, что есть, хватает.
Он свистнул борзой и вышел. Трость его еще долго стучала по тропке.
В бане стало тихо, только булькал котел. Келлер стряхнул снег с плеч.
– Не лезьте вы на голландца, дураки, – сказал он устало. – Прошу тебя, Вассили. У него и злобы, и власти хватит, чтобы жизнь вам всем испортить. Даже мне с ним не сладить.
– Простите, Иван Федорович. Только тут он черту перешел.
Келлер посмотрел на Аксинью, у которой все еще блестели глаза. Потом на девок, что жались у котлов и утирали носы рукавами. Лицо у него чуть смягчилось.
– Будет вам, будет, – сказал он прачкам. – Стирайте, раз начали. Щелок я на свой участок спишу. – Он повернулся ко мне и заговорил тише. – Может, он и правда перегнул, Вассили. Я постараюсь, чтобы дальше он вас не давил. Пусть уж лучше со мной воюет.
Келлер ушел. Девки снова взялись за палки, и над котлом опять повалил пар.
Аксинья утерла глаза краем передника и подошла ко мне.
– Спасибо, что заступился, Васька. Только ты с ним поосторожнее.
– Да пустое, Аксинья. Сущая мелочь.
– Нет, не мелочь, – серьезно сказала она. – Порывшись в кармане передника, Аксинья вложила мне в руку восковой огарок. – На вот. Нашли твой воск, нитку свою натирать.
– Спасибо, Аксинья, выручила.
Огарок был еще теплый. Я сжал его в кулаке и пошел к своему сараю.
* * *
На другой день Захар с Гришкой привели от проруби Фрола. Левая бровь у него была рассечена, и кровь заливала глаз.
– Шей, Василий, – сказал Захар. – Рассадил он себе бровь.
Я усадил Фрола на чурбак у печи и промыл рану теплой соленой водой. Бровь была рассечена наискось, и края широко разошлись. Без шва такая рана заживала бы долго и с толстым рубцом.
– Где это ты так?
Фрол угрюмо молчал. Зато Гришка так и рвался рассказать.
– На тропке у дальней проруби, Василий! С Митрофановыми подрались! – выпалил он. – Они, видать, еще утром приметили, что мы воду выше по течению берем, ну и поперлись следом за нами с ведрами. Мы подходим, а они уже там стоят, дорогу перегородили и зубы скалят. Скоро, говорят, все равно сгниете со своей чистой водицей, как ваши больные. Прислали, говорят, вам в начальники сопляка безусого, который сам ничего не смыслит.
– Да еще обрились все, как монахи, – мрачно добавил Захар. – Это они тоже припомнили.
– А один еще сказал, что у нас, видать, и внизу все отсохло. Раз, мол, в монахи подались. – Гришка покраснел. – Тут Фрол ему в ухо и дал.
– Ну и повалились мы, – буркнул Фрол. – А у проруби лед бугром намерз, я об него бровью и приложился.
– За сарай, значит, вступился?
– А чего они про наш сарай… – Фрол насупился. – Пущай про свой лучше брешут.
– Вступился ты, а шить теперь мне.
Фрол хотел усмехнуться и тут же поморщился от боли.
Я достал из сумки кривую иглу Аксиньи и моток суровой нитки. Отрезал кусок и взялся за огарок. Натирать пришлось долго. Воск был старый, крошился и ложился комками. Из нитки все равно торчали лохматые волокна.
Нормальная шовная нить должна быть тонкой и гладкой. Эта пенька была толстой и шершавой даже под воском. Но другой у меня не было.
– Гришка, держи ему голову. Крепче держи.
Гришка обхватил Фрола за бритую голову обеими руками.
– Терпи, Фрол. Смотри на меня, а не на иглу.
Первый стежок дался тяжело. Нитка шла туго и тянула за собой края раны. Фрол зашипел сквозь зубы и вцепился в край чурбака.
– Ох ты ж… Бога в душу…
– Еще три. Потерпи.
Ко второму стежку нитка снова распушилась, и воск с нее облез. Я натер ее заново. На третьем стежке пенька задрала край кожи, и из него опять пошла кровь. Я прижал рану тряпицей и подождал.
Четвертый стежок лег ровнее. Я завязал узел и отрезал концы. Потом промыл шов соленой водой. Сверху наложил сложенный холст и обвязал Фролу голову.
– Ну вот. Ходи теперь со швом и в драку больше не лезь.
– Да я что… – Фрол осторожно потрогал повязку. – Я ж не сам начал.
Я сел на лавку и стал оттирать руки золой. Пальцы липли от воска, а огарок за один шов стал заметно меньше.
На одну бровь у меня ушло столько возни, что я весь взмок. Через пару дней шов, скорее всего, покраснеет, потому что в лохматых волокнах грязь держится.
С одним Фролом я еще управился. А если привезут десяток порубленных разом, как после ельника? Тогда я провожусь до утра, и половина швов загноится. Вощеная пенька не годилась. Надо было искать что-то другое.
Фрол уже сидел у печи и хлебал кипяток из своей берестяной кружки. Захар ушел к больным, Гришка понес ведро к новой проруби. Кажется, на сегодня все обошлось.
Я только успел вытереть руки, как вдруг ворота распахнулись настежь. В сарай влетел запыхавшийся Кузьма, без шапки, с красным от бега лицом.
– Васька, караул! Надо срочно Прохора спасать!
Глава 17
Я бросил тряпку на лавку и шагнул навстречу Кузьме. Понимал, что ради Прохора он вот ни разу просить просто так не станет.
– Что с Прохором, Кузьма? Ранили его, что ли?
– Какое там ранили! – Кузьма привалился к створке и никак не мог отдышаться. – Пьяный он, Васька, в дым. Лежит у плетня на огородах, прямо за вашим сараем.
Я вскинул бровь.
– Иду я к тебе, гляжу, а от проруби Митрофановы с ведрами, – зачастил Кузьма. – А Прохор перед ними шатается, шапку где-то потерял и песни орет. Они ржут, пальцами в него тычут. Потом один говорит: «Сейчас своих приведем, пусть все поглядят, каков у немца подлекарь». Ведра бросили и бегом к своему сараю.
– А Иван Федорович где?
– В городе, с утра к начальству ушел. Да хоть бы и тут был! – Кузьма махнул рукой. – Он Прохора за такое со двора сгонит, а Фогелю только того и надо. Дай ему повод, и он на всех отыграется, а на нашем Иване Федоровиче – в первую голову.
Я не сразу ответил Кузьме. До сих пор мне не было особого дела до того, где Прохор пьет. Выпивал он и раньше. Заодно ходил за мной по пятам и высматривал, где я оступлюсь.
Только теперь все было иначе. Поймают Прохора пьяным люди Митрофана, и Фогель такого случая не упустит. Скажет, что у Келлера подлекарь пьянствует у всех на глазах, и ударит это по немцу.
А следом достанется и Кузьме, и нашему сараю. Вчера в бане Келлер сам вызвался воевать с голландцем вместо нас. Подставить его под такой удар я не мог, хоть Прохор мне и не друг.
– Евсей, расстели-ка рогожу у полога, – сказал я. – Кузьма, пошли за ним.
– Это что ж, мы пьяницу у себя прятать станем? – Евсей прищурился.
– А куда ж его, на снегу бросить? Еще час пролежит, так и без Фогеля пропадет.
– Только пьяных нам тут и недоставало, – проворчал Евсей, но за рогожей все-таки пошел.
Прохор лежал на боку у самого плетня, щекой в снегу. Овчинный полушубок у него распахнулся, шапка валялась в стороне. Даже на морозе от него несло перегаром.
Я присел рядом и нащупал пульс на шее. Сердце билось ровно, а дышал Прохор шумно, с храпом. Руки у него были холодные, но пальцы еще гнулись.
– Голову ему держи набок, – сказал я Кузьме. – Если его вывернет, чтобы не захлебнулся.
Мы подхватили Прохора под мышки и подняли. Он открыл один глаз и долго, мутно разглядывал Кузьму.
– Что такое? – Прохор дернулся, но только повис у нас на руках. – Вы кто такие? Я вас не знаю, идите к черту!
– Ты, дружок, сперва дорогу покажи, авось и пойдем, – буркнул Кузьма и перехватил его поудобнее. – Только ногами перебирай, на руках тебя никто носить не станет.
Прохор что-то промычал и зашаркал валенками по снегу. Потом он уронил голову Кузьме на плечо. По дороге я подобрал его шапку.
В сарае Евсей уже расстелил рогожу у полога, рядом с Осипом. Мы положили Прохора на бок, лицом к стене. Евсей принес охапку свежей соломы, и мы укрыли его до плеч. Еще я накрыл ему голову краем рогожи. Среди наших бритых макушек нестриженые волосы бросились бы в глаза с порога.
Едва я сунул шапку под лавку, как с огородов донеслись голоса. Скоро они были уже рядом, и снег заскрипел у самых ворот.
Вошли четверо в тулупах, у двоих в руках еще были ведра. Вихрастого и щуплого я помнил еще по первому дню в лазарете. У щуплого левое ухо распухло и налилось синевой. Видно, это его утром у проруби угостил наш Фрол.
– Где ваш подлекарь? – с порога спросил щуплый.
Кузьма сложил руки на груди и загородил собой проход.
– Не знаем, не видели, мы ему не нянька.
– Может, за дровами ушел, – отозвался Евсей от печи, не оборачиваясь.
– Где видели, там и ищите, – добавил Кузьма.
– Видели его у вашего плетня! – Щуплый ткнул пальцем в сторону огородов. – Лежал там, лыка не вязал. В его сарае пусто, один мальчишка сидит. Куда вы его дели? Сам он уйти не мог, он и на ногах не стоял.
– Значит, мог, раз ушел, – пожал плечами Кузьма.
– А ну показывайте своего! – Вихрастый шагнул к Кузьме вплотную. – Знаем мы вас, Келлеровых. То вы у проруби в драку лезете, то посреди бела дня песни распеваете. Все с вами понятно, одного поля ягоды.
Похоже, утром у проруби они ничего не добились кулаками. Теперь им хотелось нагадить нам по-другому, и пьяный Прохор пришелся им очень кстати.
Щуплый повернулся ко мне.
– А ты чего молчишь, ученик? Ты ж тут вроде главный.
– Подлекарь мне не докладывается. Ему при больных сидеть не положено, на то служители есть.
Щуплый хмыкнул и шагнул за порог. Тут под соломой у полога раздался густой храп.
Евсей разом зашелся надсадным кашлем на весь сарай. Кашлял он долго и бил себя кулаком в грудь. Я даже поверил бы, не знай я, что Евсей здоров.
Щуплый покосился на кашляющего Евсея и остановился. Перед ним рядами лежали бритые больные, у стены стояли ведра.
– Раз уж пришли, так подсобите, – сказал я и подвинул к нему полное ведро. – Вынесите, а то у нас рук не хватает.
Щуплый отступил на шаг и оглянулся на своих. Таскать чужие ведра на глазах у своих ему было стыдно.
– Сам свое ведро таскай! – Щуплый плюнул под ноги. – Пошли, ребята. Все одно сыщем, никуда он не денется. А Фролу вашему скажите, что за ухо мы еще сочтемся.
– Ты ухо свое побереги, – отозвался Евсей между двумя приступами кашля. – А то и второе такое же станет.
Митрофановы ушли по тропке к огородам. Евсей кашлял, пока их голоса не стихли совсем. Потом он вытер рот рукавом и сердито посмотрел на солому у полога. Прохор под ней по-прежнему храпел.
* * *
Прохор проспал до середины дня. Солома у полога зашевелилась, когда я шел мимо с ведром чистой воды. Сперва из-под рогожи показалась рука, потом всклокоченная голова.
Прохор приподнялся на локте и огляделся. Вокруг него рядами лежали бритые люди, над котлом у печи поднимался пар. Он долго молчал, потом ощупал свою голову и нашел волосы на месте.
– Я что, умер? – хрипло спросил он, заметив меня.
– Все шансы у тебя на это были, – ответил я и присел рядом. – Только не в этот раз.
Я подал ему берестяную кружку с остывшей водой. Прохор пил жадно, и зубы стучали о край. Только напившись, он, кажется, разглядел, где лежит.
– Это ж гнилой сарай… – Он перевел глаза на меня. – Это ж ты меня к своим вшивым притащил? Совсем с дуба рухнул? Смерти моей хочешь?
– Хотел бы я твоей смерти, так там бы тебя и оставил. Нашли бы тебя подручные Фогеля, так прилетело бы, что сам бы смерти пожелал. Или замерз бы к чертям собачьим, и вспоминай, как звали.
– Не замерз бы, – проворчал Прохор. – Чай, не первый раз.
– В этом-то и беда, Прохор, что не первый.
– О чем ты?
– О том, что Митрофановы тебя вовсю искали. Даже к нам заходили, вчетвером.
– И ты что? – Прохор побелел так, что щетина на щеках проступила темнее.
– А я тебя от них укрыл. Мне еще не хватало, чтобы у Ивана Федоровича из-за тебя бед прибавилось.
Прохор опустил глаза, и я видел, как у него задергалась щека. Потом он вскинул голову, и лицо у него стало злое.
– Что, голубчик, рад небось? Батюшку Ивана Федоровича прикрыл! А Прохор, значит, пьяный в снегу валялся, а ты его подобрал, благодетель. Весь такой хороший. Теперь всю жизнь мне это поминать будешь?
– Делать мне больше нечего, поминать такую ерунду. – Я сунул ему ржаной сухарь, размоченный в кипятке. – На, ешь да меньше ворчи. Сил тебе еще понадобится.
– Не нужны мне твои сухари! – Прохор все-таки откусил и зло зажевал. – И подбирать меня никто не просил. Сам бы встал.
Я ничего не ответил. Прохор уперся рукой в солому и попробовал подняться. Его тут же повело вбок, и он сел обратно, хватаясь за столб.
– Встанешь сейчас, так на тропке и свалишься, прямо прихвостням Фогеля в руки.
Прохор насупился, но спорить не стал. Он отвернулся к стене, натянул на себя рогожу и скоро снова засопел.
Мы вернулись к работе, и день пошел своим чередом.
В сумерках прибежал Кузьма, с порога стряхивая снег с сапог.
– Вернулся немец, Васька. Сидит у себя в дальнем сарае, пишет. Про Прохора у нас никто не спрашивал, а спросят – скажу, что за холстом пошел.
Оставлять все как есть было не дело. Сам Прохор вряд ли одумается и рано или поздно попадется на очередном штофе. Да и немцу о таком следовало знать. Отвечать за своего подлекаря все равно ему.
– Тогда пора будить, – решил я. – Отведу его к Ивану Федоровичу.
– Так зачем? – Кузьма уставился на меня. – Иван Федорович же его по миру пустит! Я ж его для того и прятал, чтоб немец не прознал.
– Уж лучше Иван Федорович, чем Фогель. Келлер хотя бы рассудит по справедливости, а что выкинет голландец, поди угадай. Митрофановы теперь его стеречь будут, и в другой раз тебя рядом не окажется.
Кузьма почесал затылок и вздохнул.
– Оно, может, и так. Только Прохор тебе за это спасибо не скажет.
– Мне его спасибо ни к чему.
Я растолкал Прохора. Он отмахнулся, не открывая глаз.
– Оставь меня, голубчик, я в печали.
– Вставай, Прохор, идем.
– Куда это еще? – Он приоткрыл один глаз.
– На доклад к немцу.
– Никуда я не пойду. Просплюсь, тогда уж и доложимся.
– Нет, дружок. Либо идем сейчас вместе, либо я пойду один, и тогда уж пеняй на себя.
Прохор долго смотрел на меня исподлобья и недовольно сопел. Я достал из-под лавки его шапку, и он нехотя поднялся.
До участка Келлера мы шли огородами, в обход чужих сараев. Под ногами хрустел мерзлый снег, кое-где горели костры. Прохор дважды оступался, и я ловил его за локоть, чтобы не упал. Всякий раз он сердито выдергивал руку.
Келлер сидел в углу дальнего сарая, отгороженном от больных рогожей. Там у него стоял стол из досок на козлах. На столе догорала сальная свеча. Кафтан на плечах у Келлера еще не просох от снега. Он поднял голову, увидел нас и отложил перо.
Я рассказал, где нашли Прохора, кто его видел и куда мы его спрятали. Прохор стоял рядом и мял шапку.
Келлер выслушал молча, затем встал, подошел к Прохору вплотную и потянул носом воздух.
– Доннерветтер, – сказал он вполголоса, и Прохор от этого голоса втянул голову в плечи. – Который это уже раз, герр Лобанов? Я ведь даже ключ у вас забрал. Так вы и без ключа отыскали, где надраться?
– Батюшка Иван Федорович, бес попутал… – Прохор прижал шапку к груди. – Да и всего-то один раз, с холоду. Озяб я, вот и пригубил.
– Вы знаете не хуже меня, что это далеко не первый раз. И пригубили вы не с холоду. – Келлер не повысил голоса. – Вы понимаете, что было бы, если бы вас привели к Хендрику? Он сказал бы, что у Келлера подлекарь пьет, а ученик его прячет. И был бы прав.
Прохор открыл было рот, но ничего не сказал.
– Слушайте меня, герр Лобанов. Либо вы бросаете пить совсем, ни капли, и тогда вам помогут. Либо завтра же я отпишу в приказную палатку, и вы уходите из лазарета в строй.
– В строй? – Прохор даже шапку выронил. – Помилуйте, батюшка, да какой из меня солдат в мои-то годы?
– Годов в строю не спрашивают. Выбирайте.
Прохор нагнулся за шапкой и долго ее отряхивал. Келлер ждал.
– Брошу, батюшка, – глухо выдавил Прохор, не поднимая глаз. – Только кто ж мне поможет-то?
Келлер ничего не ответил. Он только повернулся ко мне и вопросительно поднял брови.
Отказаться очень хотелось. Утром я прятал под соломой человека, который меня терпеть не мог. Теперь мне предлагали его еще и выхаживать. Но Келлер ради нас уже воевал с Фогелем, и отказать ему я не мог.
– Позволите, он у меня в сарае побудет, Иван Федорович? – спросил я. – Работы там на всех хватит, а я пригляжу.
– Гут. – Келлер кивнул и снова опустился за стол. – С завтрашнего дня вы при Вассили, герр Лобанов. Работаете у него и спите там же. Тимоху возьмите с собой.
– При Ваське-то? – Прохор побагровел. – При служке?
– Не просто при Вассили, а при моем ученике, – ровно поправил Келлер и взялся за перо.
Прохор постоял, переводя глаза с немца на меня. Потом он нахлобучил шапку и шагнул к выходу. Уже на пороге он обернулся.
– Выходит, ты мне теперь нянька, голубчик?
– Выходит, что так.
Прохор вышел в темноту, и створка за ним стукнула о косяк.
* * *
Первые дни без вина Прохор держался, хотя давалось ему это тяжело.
Спали они с Тимохой на лавке у печи, рядом со служителями. Я загрузил Прохора работой, чтобы руки у него не оставались пустыми. Он носил воду, разводил соль в кружках и перевязывал тех, у кого были раны. Перевязывать он умел, этого у него было не отнять.
Только руки у Прохора тряслись все сильнее. Теперь он держал кружку с соленой водой обеими руками и все равно расплескивал. И рубаха у него на спине темнела от пота.
Ночью я слышал, как он ворочается на лавке. Потом Прохор вставал и до рассвета сидел у печи, глядя в огонь.
Злился он на всех подряд. Досталось и Гришке за то, что медлил с холстом, и Евсею из-за ведра. Но больше всех, конечно, перепадало мне.
– Чего глядишь, голубчик? – бросил он, когда я в третий раз за утро подошел к нему. – Боишься, сбегу? Или в рот мне заглянуть охота, не пахнет ли?
– Не сбежишь, ноги не донесут. Воды лучше выпей, ты с утра ни глотка не сделал.
– Сам пей свою воду.
Я молча налил ему кружку и поставил рядом. Чуть позже Прохор выпил ее до дна, стараясь, чтобы я не видел.
Тимоха от его окриков вжимал голову в плечи. Но стоило Прохору отвернуться, как мальчишка пристраивался ко мне. Он смотрел, как я перевязываю и считаю пульс.
Я следил за Прохором не меньше, чем за горячечными. Дрожь в руках, пот и бессонница меня не удивляли. Кто пил долго и бросил разом, того всегда так ломает. Пугало меня другое. На второй-третий день без вина у такого человека может начаться белая горячка.
Это уже не просто дрожь. Человек перестает понимать, где он, и видит то, чего нет. Его может забить судорогами насмерть. Лекарств от нее здесь не было.
Так что я не спускал с Прохора глаз и слушал, что он говорит. Следил, чтобы он пил и хоть немного ел. Начни он заговариваться или ловить на стене чертей, придется идти к Келлеру. Вино-то под его ключом. Как ни дико, снимать с запоя пришлось бы тем же вином, понемногу.
На второй день после обеда в сарай зашел Митрофан. Он держал под мышкой сверток в тряпке. В воротах он едва разминулся с Прохором, который выносил ведра к яме.
– Ишь ты, сыскался ваш подлекарь, – протянул Митрофан и проводил Прохора взглядом. – А мои-то ребята его по всему лазарету искали.
– Подлекарь у меня работает, по слову Ивана Федоровича, – ответил я. – Кого твои ребята искали, ты у них спроси.
Митрофан хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал. Он развернул тряпицу, и в руках у него оказался четырехгранный штоф зеленого стекла.
– Это тебе, парень, от батюшки Генриха. Ревенная водка, казенная.
– И на что она мне?
– Тем, кто у тебя животом мается, на что ж еще. Велено давать по ложке натощак, утром и вечером. Это для очищения желудка от тухлых соков. А через три дня я приду расход считать, сколько отлито, и батюшке Генриху доложу.
Он вытащил пробку и поднес штоф мне под нос. Пахло хлебным вином и чем-то горьким, землистым.
Ревенная водка, ревенная водка… Я перебрал в памяти все, что знал. Выходило, что это настойка ревенного корня на хлебном вине.
А ревенный корень, если память меня не подводила, слабит. Да и Келлер как-то обмолвился при мне, что ревенем здесь выгоняют «дурные соки». Проще говоря, прочищают кишечник. По сути, в штофе было самое настоящее слабительное.
Тут вся картина и сложилась. Хитрый голландец, похоже, решил закончить наш с Митрофаном спор досрочно. Лезть напрямую он не стал, это было бы слишком заметно. Зато велел дать ревенной водки сараю, где маются животом.
По здешней медицине придраться было не к чему. Сначала из больного выгоняют «дурные соки», а уж потом лечат расстройство. Только мои дизентерийные и без того теряли воду с каждым походом к ведру. От слабительного гнилой сарай попросту вымер бы.
И спрашивать потом будут не с Фогеля, ведь он только снабдил меня лишним лекарством. Спросят с меня, будто это я по незнанию сгубил весь сарай. Как туда попала ревенная водка, никого уже волновать не будет. Счет на табло выйдет очень некрасивый.
– Тем, кто животом мается, я ее давать не стану, Митрофан.
– Да ты что, парень, ополоумел? – Митрофан даже пробку уронил и полез за ней в солому. – Приказ ведь, а не прошение!
– Их и так нутро не держит. Вода из них уходит, оттого они и слабнут. Дашь им слабительного, так последнюю выгонишь.



























