Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Глава 9
Я же вышел напротив толпы. Мужики взревели. Бабы голосили у них за спинами, и все старались перекричать друг друга. Над головами у всех клубился пар от дыхания.
– Подавай сюда немца-обманщика! – надрывался здоровый мужик у самых ступеней. – Где он прячется, шельма немецкая?
От крика у него вздулись вены на шее.
– Обобрали нас, сучьи дети, да еще и надурили! – подхватила баба из задних рядов.
Кричали они больше на меня, потому что немца на крыльце не было.
Народ все подходил, и скоро у избы стояла едва ли не половина деревни. Кузьма за моим плечом побелел и молча комкал шапку.
Зато наши молчать не стали. Из-за угла избы прибежали прачки, и Аксинья вышла вперед, уперев руки в бока.
– Чего разорались, бабы? – крикнула она деревенским. – Тут люди раненые лежат, а вы глотки дерете!
Деревенские бабы на миг опешили, но тут же закричали еще громче.
В сенях загремело, и на порог выбрался Бурый. Одной рукой он держался за косяк, стараясь не наступать на раненую ногу. За ним, кряхтя от боли, лез старик из речных и двое обмороженных.
– А ну, подходи, кому жить надоело! – рявкнул Бурый и сжал свободную руку в кулак.
Здоровый мужик из деревенских громко зарычал, и толпа качнулась к крыльцу.
– Васька, может, в избу уйдем от греха? – зашептал Кузьма у меня за спиной.
Еще немного, и на крыльце началась бы драка. После первого же тычка рана на бедре у Бурого открылась бы снова. Я понял, что пора вмешаться.
Я набрал в грудь побольше воздуха.
– Всем стоять, стрелять буду! – гаркнул я так, что у самого зазвенело в ушах.
Крик раскатился по двору, и все разом застыли. Бабы умолкли на полуслове, а мужики так и не опустили кулаков. Даже Бурый замер в дверях.
Теперь все, от старосты до Бурого, удивленно смотрели на меня. Стрелять мне было не из чего – не выдали, разве что ланцетом в них кидаться. Но об этом мы, правда, умолчим.
Сердце громко стучало в груди, но я не подал виду.
Я медленно обвел толпу хмурым взглядом. Деревенские отводили глаза, кто-то даже попятился. Здоровяк у ступеней неуклюже спрятал руки в рукава. Под конец я посмотрел на старосту.
– Что за ужас здесь творится? – негромко спросил я.
Вся толпа повернулась к старосте. Тот играл желваками и с трудом сдерживал злобу. Он так сжимал горлышко штофа, что побелели костяшки.
– Немец ваш обманул нас, – процедил он и ткнул в меня пальцем. – Ты же с ним был. Слышал, о чем мы договаривались? Немец обещал нам штоф за капусту?
– Было дело, обещал, – кивнул я. – И при мне он штоф вашим мужикам и выдал. Так в чем беда?
– А в том и беда! – Староста поднял штоф повыше, чтобы видели все. – Никакого хлебного вина здесь нет!
Толпа за его спиной снова загудела.
– Обманщики! Немца сюда давай! – крикнул кто-то сзади.
– Честной народ обмануть вздумали? – продолжал староста. – Мы и так последнее исподнее вам отдаем. Вам-то что, пришли да ушли. А у нас что одна армия, что другая, всякая свою долю заберет. Нам потом с голоду пухнуть!
Староста перевел дух и сунул штоф мне в руки.
– Не веришь, так сам посмотри. Скажи мне, хлебное это вино или нет.
Я осторожно взял штоф. Двор притих, и под десятками взглядов я вытащил пробку и поднес горлышко к носу.
Деревенские подались вперед, а бабы в задних рядах привстали на цыпочки.
Хлебным вином из штофа и не пахло. Я не уловил даже слабого духа спирта.
– Чего ж ты молчишь, служитель? – не выдержала баба в первом ряду.
Тогда я капнул себе на палец и лизнул. На языке была обычная вода, пресная и холодная. От неожиданности у меня поползли вверх брови.
Староста заметил это и недобро рассмеялся.
– Ну что, видал? Немец ваш, пес подлый, воду нам всунул и не поморщился. Думал, мы обмана не заметим, а мы заметили! Требуем справедливости и честного ответа, как положено!
Бабы за его спиной закивали, и кто-то сплюнул в снег.
Я вертел штоф в руках и прикидывал, откуда в нем взялась вода. А не слили ли деревенские вино сами, чтобы теперь стребовать с нас второй штоф?
Только злость на лицах у мужиков была настоящая, без хитрого прищура. Да и затевать ссору с армией из-за одного штофа деревне было не с руки.
Еще в больничных коридорах прошлой жизни я вдоволь насмотрелся на хитрецов, карьеристов и интриганов. Мне показалось, что староста был не из таких. Хитрец уладил бы дело тихо, с глазу на глаз. Он бы не повел за собой полдеревни к избе с солдатами.
– А где немец-то? – шепнул я Кузьме.
– Ушел встречать новый конвой, – ответил Кузьма.
И тут я понял, что немца мы можем не дождаться.
Заткнул горлышко пробкой и поднял глаза на старосту.
– Понимаю вашу злость, – сказал я. – Вижу, что тут и правда вода, и я вам верю. Думаю, вышло недоразумение или ошибка. Решить дело на месте я не могу, но даю слово, что сам спрошу немца.
Староста прищурился.
– А с чего нам тебе верить, служитель?
– Можете мне и не верить, ваше право. Только если пойдете на избу с ранеными солдатами, своего так не добьетесь, только армию нашу разозлите, – а потом староста и сам должен был понимать, что будет. – Дайте мне поговорить с немцем, и решим дело вместе.
Бурый в дверях одобрительно кивнул, но тут же поморщился и схватился за косяк.
Староста долго молчал и мял в кулаке седую бороду. Мужики за его спиной переминались с ноги на ногу и ждали, что он скажет.
– Ладно, служитель, – неохотно буркнул он наконец. – Ты вроде парень неплохой, доверюсь тебе. Но если обмануть вздумал, пеняй на себя. Знаешь, где меня найти. Штоф пока у себя держи, немцу покажешь.
В толпе недовольно зароптали, но спорить со старостой никто не стал.
Махнув своим, староста первым пошел со двора.
Толпа потянулась за ним, оглядываясь и ворча. Я не сводил с них глаз, пока последний мужик не скрылся за воротами. Только тогда я заметил, что пальцы у меня закоченели на холодном стекле.
Аксинья с прачками тем временем загоняли Бурого, старика и обмороженных обратно в избу.
– Нечего вам на морозе стоять, – сердито приговаривала Аксинья. – Без вас тут управятся.
Бурый ворчал, но слушался. Одна из прачек подхватила старика из речных под локоть.
Кузьма выскочил из-за моей спины и нахлобучил шапку на голову.
– Я думал, у меня сердце в пятки уйдет! А ты прямо скала, не трус какой-то. Я думал, нас бить будут, а ты их как развернул. Ты где этому научился?
– Если и учился, то не помню, – пожал я плечами.
Он недоверчиво покосился на меня.
– Жаль, а то выглядел ты как самый настоящий барин, – протянул он.
* * *
Я понес штоф к Келлеру сразу, как только тот вернулся. По дороге я ловил на себе взгляды из-за оград. Здороваться со мной никто не стал.
У Келлера уже был Прохор. Подлекарь толок в ступке сушеную ромашку, а немец грел руки у печи.
– Что у тебя стряслось, Вассили? – Келлер покосился на меня.
– Деревенские приходили, Иван Федорович, – я поставил штоф на стол. – Говорят, мы им за капусту воду вместо вина отдали.
Прохор вдруг перестал толочь ромашку и замер, обратившись в слух.
– И много их было, Вассили? – спросил Келлер.
– Едва ли не полдеревни, Иван Федорович, и староста впереди.
Келлер нахмурился и взял штоф в руки. Он выдернул пробку, плеснул немного в кружку и отпил. Потом скривился и отставил кружку.
– Бога в душу мать, это же вода!
С размаху Келлер хлопнул ладонью по столешнице. Чернильница резко подскочила, едва не расплескав чернила по столу. Прохор вздрогнул.
– Деревенщина толпой на мой шпиталь идет! – от злости акцент у Келлера стал заметнее. – Я им покажу, как на шпиталь ходить!
Немец поправил воротник и прошелся от печи и обратно. Прохор вжал голову в плечи.
– Хотя ссориться с деревней нам тоже не с руки, – проговорил немец уже тише. – Нам бы малой кровью обойтись.
Прохор тут же подал голос.
– Батюшка Иван Федорович, да эти мужики надуть нас решили! – подлекарь всплеснул руками. – Сами все вылакали, а водой долили. Теперь поди новый штоф требуют, да еще и наглеют! Мужик, он ведь жадный да темный. Смекнул, что с вас можно побольше взять, вот и пришел.
Говорил Прохор горячо и быстро. Подлекарь защищал казенное вино так рьяно, что впору было похвалить его за усердие. Келлер выслушал его молча и повернулся ко мне.
– А ты что скажешь, Вассили?
– Исключать такое нельзя, Иван Федорович, – осторожно начал я. – Мужики и правда могли нас обмануть. Только прежде чем винить, надо спросить, кому это выгодно.
– Кому, кому, – проворчал Прохор. – Мужику и выгодно, голубчик. Он второй штоф задарма получит.
– Задарма он его получит, только если мы испугаемся, – ответил я, не глядя на Прохора.
– Это кто ж тут пугается, голубчик? – вскинулся Прохор.
– Помолчите, герр Лобанов, – оборвал его Келлер и подался вперед. – Что ты имеешь в виду, Вассили?
– Штоф они вчера получили, а открыли, видно, утром и сразу же пришли к нам. Слить вино и налить воды можно. Только в штофе даже запаха вина нет. За один час, за два часа винный дух бы не выветрился.
Келлер покосился на штоф и поморщился, но спорить не стал.
– И зачем им меняться с нами, если они задумали обмануть? – продолжил я. – Мы при армии государевой и стоим у них в деревне. Ссора с армейскими выйдет местным мужикам дороже любого штофа. Это они тоже понимали, и всё равно пошли.
Немец слушал, не перебивая, и только хмурился все сильнее.
Потом он сел за стол и долго водил пальцем по горлышку штофа. Заговорил он, не поднимая глаз.
– Этот штоф я проверил своими руками, прежде чем положить в ящик. Ящик был заперт, а ключ от него у герра Лобанова на шее. Носит ящик мальчишка герра Лобанова, Тимоха.
Прохор невольно тронул шнурок на шее и тут же отдернул руку.
– Вы, герр Лобанов, после меня этот штоф открывали? – спросил его Келлер.
– Как можно, батюшка! – обиделся Прохор. – Ключ при мне, а ящик всегда на глазах.
Только ящик за ним всегда таскал Тимоха, и смотрел за ящиком тоже он.
Келлер загнул палец, потом второй.
– Вино для перевязок из ящика берешь ты, Вассили, а через тебя теперь и Кузьма. Выходит, до этого штофа могли добраться пятеро, считая меня. Когда в нем вино сменили на воду, я не знаю. Может статься, и давно.
Прохор отвел глаза к печи, но тут же снова оживился.
– Так ведь Васька, батюшка, вино каждый божий день берет, – вкрадчиво заметил он. – То на рану плеснуть, то еще куда. Кто ж его знает, куда оно у него уходит. Не то что я. Я-то аккуратный, каждую каплю берегу. Бережливый я, не то что Васька.
– Когда бы я успел, Иван Федорович? – ответил я, глядя на немца. – Я с утра до ночи при раненых, и Кузьма при мне. Вино я лью при всей избе, мужики подтвердят.
– Так и я, батюшка, целыми днями при работе, – поспешил вставить Прохор. – Ей-богу, присесть некогда.
Немец ничего не ответил ни мне, ни ему.
Наконец, спустя минуту, Келлер поднялся из-за стола.
– С этого часа будет сыск, – объявил он. – Я сам пройду по избам и узнаю, кто вздумал у меня вино красть. И если виноватый в этой комнате, ему не поздоровится.
Он обвел нас всех тяжелым взглядом, и Прохор первым опустил глаза.
В избе стало тихо, только в печи потрескивали дрова. Сыска я, конечно, не боялся, мне и скрывать-то было нечего.
– А со штофом-то как, батюшка? – осторожно спросил Прохор. – Мужики ведь новый требуют. Пустите меня к ним, уж я-то покажу, как с вас вымогать!
– Я бы не стал раздувать ссору, Иван Федорович, – возразил я. – Нам у них еще стоять, и долго ли, никто не знает. Мужики нам много бед наделать могут, да и мы им тоже.
– И что ты предлагаешь, Вассили?
– Отдать им другой штоф. Я старосте слово дал, что сам у вас спрошу. Пусть видят, что мы платим честно, и расходятся по домам.
Рядом тяжело засопел Прохор. Келлер помолчал, глядя на пустую кружку.
– Что стоит один штоф, – неохотно проворчал он. – Герр Лобанов, принесите второй, и полный. И убедитесь, что в этот раз никто его не подменял.
Прохор поклонился и вышел, ни на кого не глядя.
– А ты, Вассили, ступай за старостой, – велел Келлер. – Слово ему давал ты, тебе его и звать.
– Схожу, Иван Федорович, сейчас же.
* * *
Пришел староста не один, за ним к избе немца подтянулся десяток мужиков и баб. На этот раз все молчали. Сам староста шел впереди и хмуро поглядывал на крыльцо.
– Ну что, служитель, сдержал слово? – спросил староста.
– Сдержал, как обещал, – ответил я. – Немец сейчас сам к вам выйдет и сам все скажет.
Хмыкнув, староста остался стоять, где стоял.
Келлер вышел на крыльцо в накинутом на плечи кафтане. Прохор встал у него за спиной со вторым штофом в руках. Немец молча оглядел деревенских.
– А ну как там опять вода? – громко спросила баба из задних рядов.
На бабу немец даже не взглянул. Он взял у подлекаря штоф, при всех выдернул пробку и протянул его старосте.
– Вышла ошибка, мы напутали, – объявил Келлер. – Вот вам другой штоф, и пусть на этом дело кончится.
Староста принял штоф обеими руками, понюхал и кивнул.
– Теперь в нем вино, самое настоящее.
Мужики за спиной старосты загудели, но уже без прежней злости. Баба, что кричала про воду, перекрестилась и спряталась за чужие спины.
– Но толпой к шпиталю ходить нельзя, – продолжал немец. – У меня там раненые солдаты, а вы крик и беспорядок устроили. Беспорядка я не терплю.
Бабы в толпе зашептались.
Староста взвесил штоф в руке и прижал его к груди. Потом покосился на своих и хитро прищурился.
– А как же возмещение, батюшка? – протянул он. – Мы ж полдеревни собрали, от дел оторвались. Нас обманули, срам на всю округу. Кто ж нам честь восстановит?
Лицо у Келлера окаменело.
– Я вам сейчас так честь восстановлю, что век не забудете, – отчеканил немец. – Розог всем всыплю, и буду в своем праве. Вопросы?
Мужики разом притихли, и даже бабы перестали шептаться. Прохор за спиной у немца злорадно ухмыльнулся.
Было ли у полкового лекаря такое право над деревней, я не знал. Но староста решил не проверять.
– Ну что вы, что вы, батюшка! Нет так нет, – староста попятился с крыльца, кланяясь на ходу.
Он сдернул шапку и надел ее, только когда отошел подальше.
Прохор проводил штоф долгим тоскливым взглядом и ушел в избу первым.
Деревенские расходились быстро и переговаривались вполголоса. Мужики хлопали старосту по плечу, а бабы оглядывались на избу немца.
– Вот так с ними и надо, Вассили, – бросил Келлер и скрылся в сенях.
Одна из баб задержалась у ворот и поклонилась мне.
– Ты уж не серчай на нас, служитель, – сказала она негромко. – Больно обидно было.
– Не серчаю, хозяйка, ступай с богом, – ответил я.
У поворота староста обернулся и кивнул мне.
* * *
Келлер начал сыск в тот же день. Первым делом он пошел в избу к Прохору, потом к Аксинье и прачкам. Даже Тимохе он задал пару вопросов.
Об этом мне к вечеру рассказала Аксинья. Она зашла в избу за грязным холстом и задержалась у печи. Платок у нее сбился на затылок, а рукава были закатаны по локоть.
– Полдня меня твой немец пытал, служитель, – Аксинья сложила руки на груди. – Кто к ящику ходит да куда Прохор отлучается.
– И что ты ему сказала?
– Что я не нанималась за подлекарем ходить, – фыркнула она. – У меня своих забот полон котел. А про тебя сказала, что ты от своих мужиков ни на шаг.
– Спасибо тебе, Аксинья, на добром слове.
– Было б за что, служитель, – Аксинья подхватила узел с холстом и ушла.
До нашей избы Келлер дошел на следующее утро. К его приходу я успел сделать половину перевязок.
Мужики при виде немца подтянулись, а кое-кто даже сел. Они уже прознали про сыск, и каждому было что сказать немцу. Келлер обходил солому и спрашивал раненых по одному. Говорил немец тихо, а мужики отвечали громко, на всю избу.
– Да Васька при нас день и ночь, батюшка, – подал голос Бурый. – Когда он спит, я и не знаю. Хоть в полночь позови, он тут как тут.
Соседи Бурого дружно закивали.
– А сам ты хвою пьешь? – спросил его немец.
– Пью, батюшка, куда деваться, – сознался Бурый. – Васька ведь не отстанет.
– Кабы он нас еще сосновой дрянью не поил, – вздохнул старик из речных. – Был бы золото, а не человек.
Изба грохнула смехом. Даже Келлер усмехнулся в воротник. Я сделал вид, что занят плошкой с вином.
– А ты что скажешь, цирюльник? – немец повернулся к Кузьме.
– Васька головастый, батюшка. Он мне первому велел руки золой мыть, – Кузьма показал ладони. – Сам моет и с меня спрашивает.
Келлер кивнул и двинулся дальше вдоль соломы.
– А вино он на вас тратит? – спросил немец. – Много льет?
– Какое там много, батюшка, – отозвался обмороженный у окна. – Плеснет на рану, сколько надо, и все. Сам при нас ни капли не выпил. Только железку свою зачем-то вином трет, чудно это.
– А герр Лобанов к вам часто заглядывает? – спросил немец.
– Раз в несколько дней, батюшка, – ответил старик из речных. – Да и то ненадолго.
Немец поджал губы, но промолчал.
Тут Келлер обернулся ко мне. Я как раз сидел у печи с ланцетом и плошкой. Рубленому пора было менять повязку, и я собирался срезать старый холст. Я обмакнул ланцет в хлебное вино и протирал его чистой тряпицей.
Рубленый косился на ланцет с подозрением.
– Ты, служитель, этой железкой только холст режь, – проворчал он.
– Не бойся, до тебя не дойдет, – успокаивал я его.
– Что ты делаешь, Вассили? – спросил Келлер, подойдя ко мне из-за спины.
– Готовлю инструмент, Иван Федорович. Как воин точит свой клинок, так и я ланцет готовлю.
Келлер одобрительно кивнул.
– Хороший лекарь всегда следит за тем, что у него под рукой. Гут. Но зачем ты его вином протираешь?
Про микробов здесь даже слыхать не слыхивали. Здешние лекари выводили болезни из миазмов, дурного воздуха от гнили и болот. Значит, и объяснять надо было на их языке.
– Вы же знаете, Иван Федорович, что в воздухе миазмы витают?
– Знаю, конечно. Как же без них.
– Вот я хлебным вином их от ланцета и отгоняю. Плеснешь вином на рану, и грязи в нее меньше попадает. И гноится она потом меньше. Выходит, миазмы вина боятся.
Келлер заинтересованно хмыкнул и протянул руку. Я отдал ему ланцет. Немец поднес лезвие к окошку. Он долго всматривался в сталь, будто хотел разглядеть на ней миазмы.
Кузьма из-за его плеча тоже уставился на лезвие.
Нет, Иван Федорович, так микробов не увидишь. Если бы их можно было разглядеть глазом, никому не понадобился бы микроскоп.
– Занятно, Вассили, – Келлер вернул мне ланцет. – Весьма занятно.
– Гляди-ка, и немцу понравилось, – шепнул Бурый соседу.
Келлер постоял еще немного над рубленым и ушел. Что он выведал за утро, немец так и не сказал.
* * *
Вечером того же дня Келлер позвал к себе меня, Кузьму, Прохора и Тимоху.
Мальчишке было лет двенадцать, и он повсюду таскал за Прохором его ящик. Сейчас Тимоха жался к дверному косяку и смотрел в пол.
Немец мерил шагами избу, заложив руки за спину. На столе у него стоял тот самый штоф с водой. Прохор старательно на него не смотрел. Дождавшись, пока мы встанем в ряд, Келлер остановился.
– Сыск я закончил, – начал Келлер. – И вот какие выводы сделал. Вассили все время при избе и на виду, это мне сказал каждый. Отлучиться, слить вино и спрятать его он не мог.
Другого я и не ждал, но слышать это при Прохоре было приятно. Тот при этих словах кисло усмехнулся.
– Кузьма вино получал только из рук Вассили, – продолжал немец.
Кузьма шумно выдохнул и украдкой перекрестился.
– А Тимоха у нас честный малый, худого слова о нем никто не сказал.
Тимоха покраснел до ушей и еще ниже опустил голову.
– А вот вы, герр Лобанов, несколько раз пропадали, – Келлер повернулся к Прохору. – Куда вы девались? Что вас так занимало? Ни в лекарской избе вас найти не могли, ни местные не видали.
– Не помню, батюшка, – Прохор развел руками. – Работал до потери чувств, может, и прикорнул где. Но не более того, зуб даю!
Голос у Прохора был ровный, только глаза бегали.
– Знаю я, как вы рук не покладаете, герр Лобанов, – процедил Келлер. – Неужто к драгунам бегали за хлебным вином?
– Да как можно, батюшка! – Прохор перекрестился и прижал руку к груди. – Да ни в жизнь!
Крестился Прохор широко, а смотрел при этом мимо немца, на печную заслонку. Обманщик из него был никудышный, и было видно, что он недоговаривает про свои отлучки.
– Говорю вам, это все мужики, батюшка, – зачастил Прохор. – Я ж с самого начала говорил, это все они затеяли, бесовские отродья!
– Мужиков я тоже не забыл, герр Лобанов, – отрезал Келлер.
Прохор осекся и замолчал.
Немец же задумчиво покивал и подошел к столу.
– Значится, свидетелей нет, – проговорил он. – Никто не видел, как в штофе оказалась вода. И деревенских я со счетов не сбрасываю. Поэтому отныне будет так.
Келлер оперся ладонью о стол рядом со штофом.
– Все хлебное вино теперь пойдет только через меня. Кому нужно, просите у меня лично, и никак иначе. Вы поняли, герр Лобанов? Если поняли, прошу, отдайте ключ.
Немец протянул руку ладонью вверх.
– Батюшка, да как же так-то? – Прохор побледнел и схватился за шнурок на шее. – Мы ж с вами столько всего прошли! Неужто вы мне больше не верите?
– Своего решения я не отменю, герр Лобанов. Порядок будет строгий, и для всех.
Тимоха у двери затаил дыхание.
Прохор долго возился со шнурком. Наконец он стянул его через голову и передал ключ немцу. Келлер надел шнурок с ключом себе на шею и спрятал его под камзол.
Подлекарь же все это время без всякой злости смотрел на меня. Что у него на уме, я не знал.
– Ступайте все по местам, – махнул рукой Келлер. – Работу никто не отменял.
Мы с Кузьмой вышли от немца уже в сумерках. Кузьма молчал до самой нашей избы и только у крыльца придержал меня за рукав.
– Я уж думал, Васька, и меня в воры запишут, – шепнул он. – А ведь это Прохор, ей-богу, больше некому.
– Думать можно что угодно, – ответил я. – А доказать нечем, и немец это понимает.
Кузьма вздохнул, потоптался на крыльце и ушел в избу греться.
Мне вспомнились трясущиеся пальцы Прохора над замком, когда немец велел достать штоф. Прохор любил выпить, и в госпитале это знали все. Только к стенке его этим не припрешь. Оставалось надеяться, что теперь у нас наступит тишь да гладь.
* * *
Неделя после сыска прошла спокойно. Келлер строго держал порядок, и штоф с вином теперь стоял у него в избе.
Днем я менял повязки и поил раненых хвоей. Вечером Кузьма раскладывал по мискам капусту. Мужики уже сами пили хвою, хоть и морщились.
Теперь я просил у немца вино по всем правилам. Я называл больного, а потом говорил, что с ним и на что пойдет вино.
– Рубленому перевязка, Иван Федорович. Края раны подсохли, но промыть ее надо до чистого. Полчарки хватит.
– А вчера ты на него сколько брал? – Келлер поднял на меня глаза.
– Вчера не брал, вчера я рану только смотрел. Повязка была чистая, и трогать ее было незачем.
– Вот это гут, Вассили, – немец достал штоф и лично отмерил вино. За каждой полчаркой он вел учет и при этом выговаривал вслух имя больного. Спорить же и переспрашивать он как-то не спешил.
На крыльце у немца я столкнулся с Прохором. За неделю подлекарь осунулся и ходил хмурый. Он покосился на мою плошку и скривился.
– Ишь ты, голубчик, у немца теперь в любимчиках ходишь, – процедил он. – Гляди не расплескай.
– Не расплескаю, Прохор, – ответил я. – Мне его на рану нести, а не в рот.
Прохор фыркнул, но дорогу уступил.
Пока такой порядок работал, хотя бегать к немцу за каждой полчаркой было неудобно. Меня смущало другое. А вдруг раненого ночью привезут, тоже будить Келлера или опять замок обухом сбивать?
Мне нужен был свой набор, личная аптечка, если выражаться современным языком. Хватило бы отдельного ланцета, чистого полотна и фляги вина под рукой. Вопрос был в том, где такое добро взять.
Вечером я поделился этой мыслью с Кузьмой. Тот почесал в затылке.
– Эко ты, конечно, мудрено придумал, Васька. Да только кто ж нам это доверит? Это у немца куча инструментов с собой, а у нас… Мы люди простые, что дадут, тем и работаем.
– Подождем, Кузьма. Немец добреет, когда видит пользу.
Прохор тоже наведывался к Келлеру, и однажды я застал его там.
– Батюшка, мне бы пару чарок всего, – Прохор заискивающе улыбнулся. – Больной у меня кашляет, грудь ему прочистить надо. Совсем малость, для пользы дела.
Прохор показал пальцами, сколько именно.
– Чем же ему вино поможет, герр Лобанов? – Келлер стоял у окна и даже не обернулся. – Грудь травяной взвар прочищает, а не хлебное вино. Идите работать.
Подлекарь потоптался у порога, ссутулился и поплелся к себе в избу.
– Третий раз за неделю, – проворчал Келлер, когда дверь за ним закрылась. – То у него кашель, то ломота.
Я ходил за вином, когда в нем была нужда. Прохор ходил, когда выдавался случай, и немец быстро научился нас различать.
К концу недели Келлер пришел в нашу избу с обходом. Он не спеша шел вдоль соломы и у каждого останавливался. Изба за эти дни переменилась.
У речных, которые некогда ослабли, теперь развился аппетит. Кашу они съедали до последней ложки. Никто больше не спал над миской с открытыми глазами.
– Как тебе спится теперь, служивый? – спросил Келлер старика из речных.
– Ночью сплю, батюшка, а днем есть хочется, – ответил тот. – А прежде и ложку до рта донести ленился.
Старик довольно погладил бороду.
Мужики снова переругивались из-за добавки и травили байки.
Один из речных даже вызвался таскать с Кузьмой дрова. Удержать его на соломе удалось только окриком.
Кузьма как раз повел во двор одного из обмороженных. Тот с утра жаловался на живот, и я велел за ним приглядеть.
У рубленого края раны сошлись и подсохли. Келлер долго их разглядывал и одобрительно хмыкнул.
– Болит еще рука, служивый? – спросил немец у рубленого.
– Ноет к ночи, батюшка, а днем терпимо.
От хвои с капустой был толк. Новых синяков за неделю не появилось ни у кого, и раны снова начали затягиваться. Похоже, самое страшное было позади. Цинга отступала.
– Здоров как бык! – Бурый задрал штанину повыше и подмигнул мне. – Гляди, брат, синяки сошли на нет.
На деле от черных синяков у Бурого на колене остались бледно-желтые пятна. Келлер нагнулся и потрогал пятно пальцем.
Потом немец велел Бурому открыть рот и осмотрел десны. Отек с них сошел, и краснота почти пропала. Бурый старательно держал рот открытым и боялся пошевелиться.
– Молодец, Вассили, – немец выпрямился и посмотрел на меня. – Продолжай в том же духе.
Бурый расплылся в широкой улыбке. Соседей по соломе он оглядел гордо, будто похвала была обращена к нему.
– Слыхали, мужики? Немец нашего Ваську хвалит! – заявил он.
Только кашляющий у печи по-прежнему лежал носом к стене. Кузьма уносил от него полную миску.
– Эти двое хвою так и не пьют, Иван Федорович. – Я кивнул на рубленого и мужика с ногой на доске. – Зато капусту едят исправно, и им пока ее хватает.
Мужик с доской сделал вид, что не слышит.
– Капусты для них не жалей, Вассили, – кивнул Келлер.
Келлер уже застегивал кафтан, собираясь уходить. Как вдруг из сеней донесся голос Кузьмы. Кричал он так, что вся изба разом стихла.
– Васька, караул! Обмороженного наизнанку выворачивает!



























