Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Глава 14
Я вытащил из-под соломы сверток со шведским добром. Возить с собой пистолет и не уметь его толком зарядить было глупо. В прошлый раз мне повезло с чужой фузеей, но ждать такой же удачи снова не стоило.
Учить меня взялись сразу двое – Бурый и Рябой. Учителя из них вышли те еще. Бурый со своей ногой не мог встать с саней, а у Рябого левая рука висела на перевязи. Но командовать это им нисколько не мешало.
– Ты, главное, руку в локте не запирай, – наставительно гудел Бурый, свесившись через борт и упираясь здоровой рукой в солому. – Пистоль – штука брыкучая. Дернешь спуск на прямой руке, он тебе кисть вывернет и в небо плюнет.
– Сам ты брыкучий, – огрызнулся Рябой, пристраиваясь рядом со мной. – Ты сперва парню покажи, как заряд скусывать, чтоб порох в снег не высыпать. Дай-ка сюда сумку, Васька.
Я достал из кожаной сумки бумажный сверток с пулей и порохом. Рябой сунул было руку, да тут же поморщился, ведь одной пятерней управляться было несподручно.
– На, Миха, держи пистоль, – Рябой сунул оружие в сани Бурому. – Хоть какая от тебя польза будет, раз ходить разучился.
– Я тебе сейчас костылем вдоль спины похожу, однорукий, – беззлобно рявкнул Бурый, но пистолет принял и положил себе на колени.
– Вы бы сперва договорились, кто из вас учит, – сказал я. – А то я так и буду стоять с сумкой.
– Оба учим, – отрезал Бурый. – Гляди, Васька. Огниво откидываешь, курок на полувзвод. Скусывай бумагу у самого края, где порох, а пулю внизу пальцами держи.
Я скусил плотную промасленную бумагу зубами. На языке тут же загорчило селитрой и углем.
– Теперь на полку сыпь, да не до краев, а чтоб затравочную дырку прикрыло, – командовал Рябой, заглядывая мне через плечо. – Хорош! Закрывай полку. Опускай ствол и остальное – в дуло, вместе с бумагой и пулей. Бумага пыжом пойдет.
Бурый подал мне из саней пистолет и деревянный шомпол, что крепился под стволом. Я забил заряд до упора, чувствуя, как свинец глухо ткнулся в дно.
– Вон видишь старый пень у сосны, шагах в пятнадцати? – Миша, то есть Бурый прищурился и ткнул пальцем в сторону леса. – В него и бей. Небось не промахнешься, пень-то не на коне скачет.
– Только не дергай, – поддакнул Рябой. – Наводи по стволу, будто пальцем в него тычешь.
На звук наших голосов подошел Кузьма и встал позади, спрятав руки в рукава. Из соседних саней с любопытством выглянул Тимоха.
– Отойди подальше, Кузьма, – сказал я, не оборачиваясь. – Мало ли куда плюнет. И ты, Тимоха, спрячься.
Кузьма отступил на шаг, но руки из рукавов не вынул. Тимоха и не подумал прятаться.
Я взвел тугой курок до второго щелчка, вытянул руку, чуть согнув ее в локте, как велел Бурый, и прицелился в темный срез пня. Пистолет оказался тяжелым, и ствол неприятно водило из стороны в сторону.
Я задержал дыхание и нажал на спуск.
Кремень высек сноп искр. На полке пыхнуло, пистолет оглушительно рявкнул и подпрыгнул у меня в ладони. Клуб вонючего сизого дыма ударил прямо в лицо.
Когда дым снесло ветром, мы все дружно посмотрели на пень. Кора на нем осталась целехонькой. Зато с молодой елки шагах в двух правее осыпалась сбитая пулей хвоя.
Бурый в санях крякнул и почесал бороду.
– Да уж, – протянул он. – Хорошо, Васька, что тот швед к тебе сам в упор подъехал. Иначе жить бы ему до ста лет.
– Зато елке теперь до ста не дожить, – сказал я, отмахиваясь от дыма.
Тимоха в санях прыснул.
– Это с непривычки! – тут же вступился за меня Рябой. – Ты на спуск всем кулаком не дави, ты одним пальцем тяни, плавно. А то дернул так, будто зуб рвешь. Ну-ка, давай еще заряд, сейчас поправим.
Я полез в трофейную сумку за новым патроном. Пальцы наткнулись на дне на что-то жесткое, зашитое под кожаную подкладку у задней стенки. Снаружи этого кармашка видно не было.
– Погоди-ка, – я поддел край кожи и вытянул на свет сложенный вчетверо лист плотной серой бумаги, залитый сургучом. Печать на сгибе была уже сломана.
Кузьма тут же вытянул шею.
– Грамотка какая-то. И написано не по-нашему, закорючками.
– Так на то он и швед, чтоб не по-нашему писать, – резонно заметил Бурый с саней.
Я развернул лист и повертел его так и эдак. Строчки шли косо, буквы цеплялись одна за другую.
– По-немецки я бы хоть буквы узнал, – сказал я. – А тут одни крючки. Отнесу-ка Ивану Федоровичу. Он у нас ученый, по-немецки да по-латыни шпарит, мигом разберет. Мало ли чего там этот белобрысый вез.
Я сунул пистолет за пояс и пошел к головным саням, где ехал Келлер. Кузьма и Рябой увязались за мной.
Немец сидел в санях, запахнувшись в шубу, и дремал под мерный скрип полозьев. Когда я окликнул его и протянул находку, он сразу оживился.
Келлер развернул бумагу и поднес ее к глазам. С минуту он молча шевелил губами, пробегая глазами по косым строчкам, и лицо у него становилось все серьезнее.
– Что там, Иван Федорович? – не выдержал я. – Письмо из дома?
– Нет, Вассили, не из дома, – Келлер перевернул лист и осмотрел подпись внизу. – Это приказ фуражирской партии, писан по-шведски, но слова мне понятны. Тот, кого ты застрелил, был капралом конного разъезда. Им велено было пройти лесами, проверить дороги и собрать провиант для полка в местечке Радошковичи.
– А что это за Радошковичи такие? – спросил я. – Далеко они отсюда?
Келлер поднял на нас взгляд и аккуратно сложил бумагу по старым сгибам.
– В том-то и дело, что близко. Это прямо под Минском, верстах в сорока к северу. Выходит, главные силы шведов уже подтянулись туда и встали у нас под самым боком.
Рябой присвистнул и покосился на лес по сторонам дороги. Кузьма молча перекрестился.
– Хорошо, что вы это нашли, ребята, – Келлер спрятал бумагу за пазуху, во внутренний карман кафтана. – Очень хорошо. Как приедем в Минск, я сам отнесу этот лист в штаб дивизии, начальству покажу. Дозорным нашим знать, откуда швед ходит, ох как не помешает.
Он хлопнул меня по плечу и чуть заметно улыбнулся.
– А стрелять, Вассили, ты все же учись. Раз уж шведы уже в Радошковичах, порох нам еще пригодится.
* * *
Чем ближе мы подходили к Минску, тем мрачнее становился Келлер. Отчеты он слушал вполуха. Подолгу он сидел в санях над бумагой с пером в руке и не писал ни строчки.
Вряд ли дело было в шведах, их мы не видели уже несколько дней. Скорее всего, Келлера тревожило что-то в Минске, куда мы ехали. Только кто там мог так беспокоить нашего немца, я взять в толк не мог.
Однажды вечером он отложил перо и долго тер переносицу.
– Иван Федорович, у вас все ли ладно? – спросил я. – На вас последние дни лица нет.
Келлер поднял на меня глаза и ответил не сразу.
– Ничего, Вассили, просто задумался. Устал я, и спится плохо в последнее время. Ступай и ты спать.
Отвечать он явно не хотел, и допытываться я не стал. Но в его усталость я тоже не поверил.
Ближе к Минску дорога ожила. Нас то и дело обгоняли подводы с мукой и сеном. Раз нам даже пришлось съехать на обочину. Мимо гнали большое стадо армейских быков, голов в двести, и погонщики дороги не уступили.
– Мясо идет, – с тоской протянул Бурый и проводил стадо глазами. – А нам опять сухари грызть.
Рябой на сани так и не лег. Он шагал рядом с моими санями, и рука у него висела на перевязи. Фузею за него нес сосед.
На привалах Рябой садился поближе ко мне и рассказывал солдатам про стычку. С каждым разом шведов в его байке становилось все больше. К концу недели выходило, что их было полсотни, а половину умудрился положить лично я сам.
– Ты, Рябой, ври, да не завирайся, – сказал я ему как-то. – Я и одного-то не глядя уложил.
– А не глядя, Васька, оно еще почетнее, – отмахнулся Рябой.
Он засмеялся и тут же схватился здоровой рукой за больную.
Обмороженный в моих санях понемногу ожил. Под конец пути он уже просил добавки к сухарям и ворчал на колючую солому.
Однажды утром дорога вывела нас на пологий холм, и капрал остановил обоз.
– Ну, вот и Минск, ребята, добрались-таки, – сказал он и сдвинул шапку на затылок.
Я привстал в санях и так и замер.
Город стоял на высоком берегу Свислочи. Река еще лежала подо льдом, вся в снегу.
Над деревянными крышами поднимались колокольни и белые каменные храмы. На самой высокой горке темнели стены старого замка. Улицы сбегали с холма к реке, и всюду из труб шел дым.
А вокруг города стояла армия. Столько войска в одном месте я не видел никогда в жизни.
Все поле перед городом и берега реки были изрыты. Земляные валы тянулись дугой и обрывались у воды, и перед ними чернели рвы. За этими валами, поди, и будет прятаться пехота от пуль и ядер.
За валами рядами стояли низкие бугры с крышами из дерна. Из каждого бугра торчала труба, и курился дымок. Это были землянки, и было их не счесть.
Между землянками стояли шалаши из прутьев, обмазанные глиной. Дальше тянулись коновязи с сотнями лошадей и ряды саней.
Даже отсюда доносился стук топоров, и где-то бил барабан. Ветер принес запах дыма и навоза.
Я невольно прикинул, сколько навоза и нечистот армия оставила на этом поле за зиму. Пока держит мороз, вся эта грязь лежит под снегом. Но скоро оттепель, и талая вода понесет ее прямо в реку и в колодцы. Похоже, работы лекарям здесь хватит и без шведов.
– Батюшки светы, – тихо выдохнул Кузьма. – Это ж сколько народу-то, Васька?
– Много, Кузьма. Я столько и сосчитать не возьмусь.
– Вот она, армия-то, – хмыкнул Бурый с соседних саней. – Тут и потеряться недолго. Был Бурый, и нет Бурого.
Келлер подошел к нашим саням от головы обоза. Он смотрел на лагерь без всякого удивления, и лицо у него стало еще мрачнее.
– Чего встали? – спросил он капрала. – Лагерь от нас никуда не денется, а раненым на холме мерзнуть ни к чему. Трогай.
Обоз сполз с холма к дороге. У въезда в лагерь торчали шесты с пучками соломы, чтобы въезд было видно издали. Возле шестов стоял караул.
Навстречу нам выехал конный дозор, человек шесть драгун. Капрал вышел вперед и доложил старшему, кто мы и сколько у нас раненых.
Старший дозора слушал и поглядывал на наши сани.
– Лазарет ваш на самом краю лагеря, – сказал он наконец. – Нечего вам по полкам плутать. Егорка, проводишь их.
Молодой драгун развернул коня и махнул нам рукой.
Караульный у шеста шагнул было нам наперерез.
– Раненых везем, к лекарям! – крикнул ему провожатый, и караульный отступил.
Вблизи лагерь оказался еще больше. Сани поползли между землянками, и в нос ударило конским потом и подгорелой кашей. Солдаты у костров оборачивались на наш обоз и тут же отворачивались. Раненых сюда, видно, привозили каждый день.
– Сколько ж вас тут стоит? – спросил я провожатого.
– Тысяч двадцать, а то и все двадцать пять, кто их считал, – драгун пожал плечами. – Пехота князя Репнина, да другие дивизии, да конница. Начальство в городе живет, по каменным домам, а мы тут, вокруг, в землянках.
– А за рекой что? – Я показал на дома на другом берегу.
– Троицкое предместье. Это слобода такая, за городскими стенами, там купцы да мастеровые живут. Сейчас там по дворам полки стоят и склады с мукой и сухарями.
Троицкое предместье я помнил по съезду хирургов, который будет здесь лет через триста. Там были чистенькие двухэтажные домики с черепичными крышами, кафе и сувенирные лавки. Теперь на том берегу стояли бревенчатые избы и амбары.
– А лазарет наш где? – спросил я.
– Вон, видишь, внизу у реки торговая площадь? Это Низкий рынок, – драгун показал плетью. – Лазарет ваш за ним, на самом краю, у огородов. Лекарей от полков подальше держат, чтоб хворь от вас к нам не перекинулась.
Драгун повернул коня к краю лагеря. Там стояли низкие сараи, и над ними тоже поднимался дым.
Сараи были дощатые и длинные. В каждый, наверное, влезло бы по сотне человек. Стояли они как попало, кто вдоль, кто поперек. Между ними горели костры, и над одним висел большой котел. Дальше, за сараями, начинались огороды.
Если это нагромождение сараев и было здешним лазаретом, то он меня явно не впечатлил. У стены ближнего сарая лежала куча грязной соломы вперемешку с рваным тряпьем. Помои выплескивали прямо у ворот, и там уже намерзла наледь. О порядке и чистоте здесь, похоже, и не слышали.
Не успели сани остановиться, как из ворот к нам вышли служители. Так здесь звали госпитальных работников, которые носят раненых, топят печи и выносят за больными. Их было человек шесть, все в кожаных фартуках поверх кафтанов. Впереди шагал старший, седой и сутулый, с бородой лопатой.
Старший оглядел наш обоз и привычно махнул рукой своим.
– Снимай, ребята, и по сараям, где место есть!
Служители полезли к саням. Один из них, молодой и вихрастый, взялся было за раненого в бедро. Тут он наткнулся на бирку у того на шее и замер.
– Это что ж за деревяшка такая, дядька Митрофан? – Он поднял бирку повыше. – Тут и зарубки какие-то нарезаны.
Старший подошел, взял бирку двумя пальцами и повертел. Потом заглянул в соседние сани, где у каждого раненого висело по такой же дощечке.
– Это кто ж вам их навешал? – спросил он подозрительно.
– Это наши бирки, – с гордостью отозвался Кузьма. Он слез с саней и встал рядом со мной. – Глядите сюда. Одна зарубка значит, что сам дойдет, на своих ногах. Две, что ему можно только сидеть. А три, что класть только на спину и за ноги не хватать.
– Ишь ты, хитро придумано, – протянул вихрастый и с уважением поглядел на бирку.
Старшему наши бирки не понравились. Он нахмурился и сплюнул себе под ноги.
– Дурость это несусветная, – проворчал он. – Опять что-то мудреное придумали.
– Да на что они, бирки эти? – поддакнул ему другой служитель, рыжий и щуплый. – Раньше как было? Взял раненого да на солому в сарай, и вся недолга. А тут еще разбирай, кому сидеть, кому лежать.
Остальные закивали, кто-то хмыкнул, кто-то пожал плечами. Уговаривать их я не стал, потому что раненые тем временем мерзли в санях.
– Не хочешь разбирать, так и не разбирай, – сказал я старшему. – Клади по зарубкам, вот и вся премудрость. Того, что с тремя, первым бери, у него пуля в бедре была.
Старший смерил меня взглядом с головы до ног. Тулуп мой и валенки, видно, большого уважения у него не вызвали.
– А ты кто таков, чтоб указывать?
– Ученик цирюльника при полковом обозе. Бирки мои, с меня и спрос.
– С ними наши возницы раненых снимали и ни разу не перепутали, – вставил Кузьма.
– Нынче ученики сами учить взялись, – хмыкнул старший.
Сзади заскрипел снег, и к саням подошел Келлер. Служители при виде немца сразу притихли и задвигались быстрее. Старший даже стянул шапку.
– Гут, – Келлер оглядел сани и служителей. – С раной в бедре, того ко мне, в дальний сарай. Пулю я достал, а рану надо смотреть каждый день. Прошу вас, не мешкайте.
– Сделаем в лучшем виде, господин лекарь, – отозвался старший уже совсем другим голосом.
Раненого в бедро служитель все же взял под спину, по бирке. Рыжий, все так же ворча, подхватил солдата под колени. Они понесли его к дальнему сараю так бережно, что нога даже не дрогнула.
Рябой пошел за ними сам и придерживал руку на перевязи. У ворот он обернулся и подмигнул мне.
Я снял с саней обмороженного и повел его под руку к ближнему сараю. Тот шел медленно, но шел сам и только кряхтел на каждом шагу.
Ворота сарая стояли нараспашку. Внутри на соломе вповалку лежали раненые, и между ними едва можно было пройти. Кто-то стонал, кто-то просил воды. Служитель с ведром ходил по рядам и поил тех, кто хотел.
Я начал было считать раненых и сбился на третьем десятке. Тяжелые лежали вперемешку с ходячими. Кому помощь нужна в первую очередь, похоже, никто не разбирал. Без сортировки тут было не обойтись.
Я усадил обмороженного у стены, на свободный клок соломы. Потом вернулся к саням за следующим. Как вдруг дверь большой избы за сараями отворилась, и на крыльцо вышел человек.
Он был высокий, примерно одних лет с Келлером, гладко выбритый, в пудреном парике. Поверх черного кафтана у него была накинута шуба. В руке он держал трость с костяным набалдашником. Человек неторопливо спустился с крыльца и пошел к нашим саням, постукивая ею по снегу.
Служители молча расступились перед ним. Старший опять стянул шапку, которую успел было надеть.
Незнакомец остановился в нескольких шагах от Келлера. На меня и на раненых он даже не взглянул.
– А я все думал, отчего утро такое хмурое и чем это сегодня так воняет.
Он тянул слова с ленцой и выговаривал их мягко, не по-нашему.
Келлер медленно обернулся. Лицо у него разом застыло, и пальцы сжались в кулак.
Незнакомец улыбнулся ему одними губами и чуть склонил голову.
– А это мой старый знакомый, Иоганн Фридрих Келлер. Давно не виделись, чертяка.
Глава 15
– Хендрик, – медленно, сквозь зубы проговорил Келлер. – Что ты здесь делаешь? Я думал, ты давным-давно уехал в Москву. А то и вовсе домой, в Голландию.
– Зачем же мне уезжать, Иоганн? – Незнакомец повел плечами под шубой. – Местечко здесь хорошее. К тому же мне предложили весьма вкусную должность. Как я мог отказаться?
Вблизи я разглядел его получше. Лицо у него было холеное, с тонкими губами и острым подбородком. На пальце поверх перчатки блестел перстень с темным камнем. От парика пахло пудрой. Этот сладкий запах пробивался даже сквозь вонь от помойной наледи у ворот.
– Да и здешние мои товарищи очень просили меня остаться, ещё до войны, – с удовольствием добавил он. – Без меня, говорят, им никак не управиться.
– Знаю я, как ты умеешь помогать, – отрезал Келлер. – После твоей помощи больным только хуже делается.
– Иоганн, дорогой, как можно? – Незнакомец прижал руку к груди. – А я-то думал, мы с тобой друзья.
– Наша дружба кончилась еще в Лейдене. И ты знаешь это не хуже меня.
Незнакомец цокнул языком и покачал головой.
– Как был ты упрямым ослом, Иоганн, так им и остался. – Он обвел взглядом наши сани, раненых и Кузьму. – Только я смотрю, катишься ты все ниже и ниже. Теперь уже и с мужичьем водишься. Неужели ты настолько в себя не веришь?
Келлер промолчал, и только желваки у него на скулах заходили.
– Впрочем, – голландец лениво повел тростью, – для здешнего лазарета даже твоих способностей хватит. Возьмешь на себя дальние сараи, у реки. Провожать больных в последний путь даже тебе ума хватит.
Келлер сжал зубы так, что у него дернулась щека, но спорить не стал. Видно, этот человек был здесь начальством, и немалым.
Теперь я, кажется, понял, отчего Келлер мрачнел с каждым днем пути. Похоже, он боялся встретить здесь этого человека.
Тут голландец впервые посмотрел на меня. Глаза у него были светлые и цепкие. Взгляд прошелся по мне от шапки до валенок и вернулся обратно к лицу. Глаз я не опустил.
– А это кто с тобой рядом? Очередной служка?
– Это Вассили, – твердо сказал Келлер. – Мой ученик.
Учеником цирюльника Келлер сделал меня еще во второй деревне. Но своим он назвал меня впервые, да еще при всех. Задеть меня теперь значило задеть его самого. Так немец прикрыл меня своим именем.
Голландец удивленно поднял брови. Он оглядел меня еще раз, уже внимательнее, и снова цокнул.
– Как же низко ты пал, Иоганн. Уже мужиков себе в ученики берешь. – Он постучал тростью по снегу и вдруг улыбнулся. – Впрочем, почему бы и нет? Раз он твой ученик, то и толика твоих талантов у него должна быть. Почему бы нам его не проверить?
– О чем ты, Хендрик? Что ты еще задумал? – нахмурился Келлер.
– Выделим твоему ученику сарай. И устроим состязание.
– Хендрик, ты в своем уме? – Келлер шагнул к нему. – С каких пор чужие жизни стали для тебя игрой?
– Ну что ты, какая игра. – Голландец небрежно отмахнулся. – Это экзамен, Иоганн, наш с тобой общий. Я как штаб-лекарь должен знать, умеешь ли ты еще выбирать себе учеников. Считай это заботой старого друга.
– Экзамен? – глухо переспросил Келлер. – Если хочешь свести со мной счеты, Хендрик, так своди их со мной. Парня не трогай. И раненых в свои паскудные затеи не впутывай.
– Ну полно тебе, Иоганн, какие счеты! – Хендрик рассмеялся, явно довольный тем, что задел старого товарища за живое. – Или ты сам не веришь в своего ученика? При всех назвал его своим, а как до дела дошло – сразу в кусты?
Голландец не дал Келлеру вставить больше ни слова – махнул рукой в перчатке, словно вопрос был уже решен, и обвел взглядом двор, пока не остановился на Митрофане.
– А чтобы вышло нагляднее, поставим против твоего Василия Митрофана. Мужик он толковый, и руки у него растут откуда надо. Пусть каждый ведет свой сарай, а мы поглядим, у кого больные выходят лучше.
Митрофан так и застыл с шапкой в руках. Потом лицо у него сморщилось, и жалобы посыпались из него одна за другой.
– Батюшка Генрих, да на что ж это мне? У меня и так мужики с ног валятся! – запричитал он. – Раненых со всей округи везут, а служителей и половины не наберется, сколько надо. Где ж мне еще силы брать, чтобы с каким-то мужиком тягаться? Мне что, делать больше нечего? Батюшка Генрих, одумайтесь, Христом Богом прошу!
Голландец приподнял трость, и костяной набалдашник замер у Митрофана перед самым носом.
– Митрофан, я тебя не прошу, а приказываю, – ласково сказал он. – А не нравится, так я могу и розог всыпать.
Митрофан тут же захлопнул рот и попятился. Шапку он смял в кулаке.
Келлер тяжело вздохнул.
– Хорошо, Хендрик, будь по-твоему. Какой сарай ты дашь Вассили?
– Не волнуйся, Иоганн, я буду честен. – Голландец улыбнулся еще шире. – Твоему ученику я даже уступлю. Пусть начинает там, где хуже уже не будет. Тогда и проиграть ему будет не так стыдно.
Он вытянул трость в сторону огородов.
– Пусть берет вон тот сарай, гнилой. Митрофан, покажешь ученику его новое хозяйство.
Мы все разом обернулись. Самый дальний сарай стоял на отшибе, у огородов, в низине. Крыша над ним просела, доски почернели от сырости. Щели между ними кое-где заткнули соломой.
Из сарая вышел служитель с ведром. Обернулся, потянул створку ворот на себя. Та зацепилась за порог. Служитель дёрнул сильнее, и верхняя петля отошла от косяка вместе с куском трухлявого дерева. Створка качнулась, повиснув вкось.
Мужик едва успел отступить. Поставил ведро, подхватил дверь обеими руками и кое-как притулил к проёму.
– Митрофаныч! – крикнул он. – Опять дверь!
Митрофан втянул голову в плечи. Голландец ухмыльнулся.
– Вот и первое дело твоему ученику, Иоганн.
* * *
Голландец ушел обратно в избу, постукивая тростью по снегу. Служители снова взялись за раненых, только теперь работали молча и не поднимая глаз. Келлер поманил меня за сани, подальше от чужих ушей.
Он долго смотрел на дверь избы, за которой скрылся голландец, и заговорил не сразу.
– Вассили, я понимаю, как все это выглядит, – сказал он наконец, когда мы остались одни. – Мне жаль, что так вышло. Ты оказался рядом со мной, и теперь Хендрик от тебя просто так не отстанет. Прошу тебя, приложи все старания.
– Зачем вы согласились, Иоганн Фридрихович? – не выдержал я. – Какой из меня лекарь против целого сарая?
– Глупый ты еще, Вассили, – буркнул Келлер, сбрасывая тулуп. – Не согласись я, то Хендрик бы тебя в два счета к обозным мужикам приписал, нечистоты таскать да мертвецов в ямы сваливать. Там бы ты до весны не дотянул. А пока ты с его человеком тягаешься, тебя пальцем никто не тронет. А с ранеными… с ранеными я тебе подсоблю как смогу. Прорвемся.
Я кивнул. Теперь расклад был ясен. Ведь был вариант ещё гуже гнилого сарая…
– Что это вообще за Хендрик такой, Иван Федорович? Вы с ним давно друг друга знаете?
Келлер поморщился, но ответил.
– Это Хендрик Фогель, штаб-лекарь нашей дивизии. Мы учились в одном университете, в Лейдене. Одно время даже дружили, только недолго, потому что взгляды у нас разошлись. – Он махнул рукой. – Старая это история, Вассили, не забивай себе голову. Главное, что Хендрик злопамятен. Достать меня напрямую он не может, есть на то особые причины, вот и взялся за тебя.
– Не волнуйтесь, Иван Федорович, сделаю все, что смогу. А там уж пусть Бог рассудит. – Я покосился на избу голландца. – Или Фогель, кто из них тут главнее.
Уголок рта у Келлера дрогнул. Он положил мне руку на плечо.
– Я знал, что ты поймешь. И вот еще что, Вассили. Это не только беда, но и случай показать себя. Справишься, и тебя заметит не только Хендрик. Тебя приметит командование, да и другие лекари тоже. Отсюда можно подняться очень высоко.
Против этого я ничего не имел. Смогу наладить работу с ранеными в том сарае, и получится подняться выше. Тогда и мое слово хоть что-то будет весить среди здешних лекарей. О том, что будет в случае провала, я решил пока не думать.
От саней к нам уже шел Прохор. За ним семенил Тимоха с сумкой подлекаря.
– Кузьма, вы с герром Лобановым идете со мной, – распорядился Келлер. – На моем участке рук не хватает, а сараи, говорят, битком набиты.
Прохор поджал губы, но спорить не стал. Кузьма же замялся и оглянулся на меня.
– Ты это, Васька… держись там, – сказал он вполголоса. – Чуть что, кликни, я прибегу.
– Ступай, Кузьма. Ивану Федоровичу ты сейчас нужнее.
Келлер ушел к дальним сараям, и Кузьма с Прохором следом. Только Тимоха раз обернулся на ходу.
Вблизи гнилой сарай оказался еще хуже, чем издали. Нижние венцы почти ушли в землю, и по углам доски разошлись. Служитель всё ещё возился с покосившейся створкой, пытаясь приладить её к проёму.
– Оставь, ещё придавит, – буркнул Митрофан. – Ступай плотника сыщи. Пусть с инструментом идёт.
– Его с утра к обозным забрали.
Митрофан выругался сквозь зубы.
– Тогда хоть топор раздобудь да жердь. Подопрём пока. До ночи так не оставишь.
Служитель ушёл, а Митрофан боком протиснулся в проём и махнул мне следом.
Внутри было темно, свет пробивался сквозь щели в стенах и открытые ворота. Вонь стояла такая, что у меня заслезились глаза.
Больные лежали на соломе вплотную, и прохода между ними почти не оставалось. Подстилка была старая, сырая и гнилая. Менять ее здесь, похоже, перестали уже давно. На стенах темнели грязь и бурые потеки.
Кто-то стонал, кто-то в бреду звал мать. У дальней стены стояли ведра, и я понял, что многие здесь тяжело маются животом. Другие лежали в горячке, и их било ознобом.
Из темноты нам навстречу вышли служители. Их было пятеро, все бледные и осунувшиеся, с черными кругами под глазами. Один на ходу держался за стену. Скажи мне кто, что это покойники встали посмотреть на гостей, я бы, пожалуй, поверил.
– Вот, ребята, ваш новый начальник, – объявил Митрофан. – Слушайтесь его, так батюшка Генрих велел.
Затем обернулся ко мне и добавил:
– А того, что ушел с поручением, я к другому сараю приставлю. Учеником он тут был, уже научился, работать пора. Так Фогель приказал.
Служители даже не пошевелились. Только старший из пятерых, широкий в кости мужик с сивой щетиной, смерил меня взглядом. Потом он сплюнул на пол.
– Еще чего, мужика какого-то слушать, – проворчал он. – Опять какой ерунды насоветуешь? У нас и без тебя люди мрут, забот по горло.
– Звать меня Василием, – сказал я спокойно. – Надеюсь, сработаемся.
Никто мне не ответил. Один из служителей просто повернулся и пошел к больному, который просил воды.
Митрофан сочувственно похлопал меня по плечу.
– Ну, бывай, парень. Бог в помощь, – сказал он и ушел, не оглядываясь.
Я остался один на один с пятерыми служителями. Старший смотрел на меня исподлобья и ждал, что я буду делать.
– Не повезло тебе, парень, – устало сказал он наконец. – Это самый худший сарай во всем лазарете. Нас и то сюда силком загнали. Отсюда живым никто не выходит, так что тебе какая разница? А слушаем мы тут одного господина Фогеля, хоть он нас сюда и сослал.
Спорить со старшим я не стал.
– Покажите, как у вас тут все устроено, – попросил я.
Старший пожал плечами, но все-таки повел меня вдоль рядов. Остальные потянулись следом, ворча себе под нос.
Порядка в сарае не было никакого. Дизентерийные лежали вперемешку с горячечными, и тяжелые рядом с теми, кто еще мог сидеть. Спали служители на лавке у печи, кто как пристроится. Стоило кому-нибудь закашлять, как они вскакивали и шли на кашель.
Поили всех из одного котла у печи, черпая воду одной кружкой. Этой же кружкой служитель только что напоил горячечного. Теперь он понес ее в другой конец сарая, к дизентерийным.
– Отчего ж у вас так? – спросил я. – Неужто и второй кружки на сарай не нашлось?
– А чего тут сделаешь? – Старший развел руками. – Припасов-то нет. Обозы задерживаются. Часть швед перехватил, часть до нас не дошла. Какие заплутали, какие в чужие полки ушли, и где они теперь, никто не знает.
Он помолчал и кивнул на ряды больных.
– Да и сносят сюда тех, кто все одно помрет. Господин Фогель на них тратиться не станет. Нам только и остается, что облегчить им муки да проводить по-людски.
Теперь мне стало понятно, зачем Фогелю этот спор. Если сарай вымрет, ушлый голландец прикроет себе задницу. Всю вину он свалит на меня, а следом и на Келлера. Вот тебе и старый друг, однако.
Командовать здесь было бесполезно. Начни я раздавать приказы, меня бы просто выставили за ворота. Да и сил у этих людей не было, они едва держались на ногах.
– Кто из вас сколько не спал? – спросил я.
Служители переглянулись. Такого вопроса, видно, они не ждали.
– Я третьи сутки толком не ложился, – буркнул старший. – Евсеем меня звать, если что.
– Фрол, – назвался рябоватый мужик. – Ночь не спал, а то и две, я уж и счет потерял.
– Захар я. Тоже две ночи, почитай, не ложился.
– Осип, – хрипло сказал тот, что держался за стену. – Вчера, кажись, прикорнул малость.
Последним отозвался молодой парень, почти мальчишка, с оттопыренными ушами.
– Гришка я. Мне полночи поспать дали, я самый младший.
– Вот что, – сказал я. – Отныне работаем в три смены, по двое. Пока одни при больных, другие спят. Так и вы отдохнете, и больные всегда будут под присмотром. Первым со мной остается Гришка. А вы четверо найдите угол, где больных нет, и спите.
Евсей недоверчиво хмыкнул.
– А ну как помрут тут при тебе, пока мы спим? Жалобы пойдут, так с нас же и спросят, а не с тебя.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
– Я за всем пригляжу, а вы ступайте отдыхать. А если напортачу, так сами меня отсюда и погоните. Сразу поймете, стою я чего-то или только языком молоть умею.
Евсей долго молчал. Потом он махнул рукой и пошел к воротам. Остальные трое переглянулись и двинулись за ним.
Мы с Гришкой остались вдвоем на восемь десятков больных.
Первым делом Гришка вынес ведра с нечистотами к яме за огородами. Я тем временем пошел по рядам. Надо было хотя бы примерно понять, кто чем болен и кто в каком состоянии.
У горячечных я трогал лоб и считал пульс. У дизентерийных смотрел язык и защипывал кожу на тыльной стороне ладони. Если складка не расправлялась сразу, значит, воды человек потерял уже много. Похоже, тут была дизентерия, и таких оказалось больше, чем я ожидал.
Самым слабым из них я дал подсоленной воды из кружки, по нескольку глотков. Щепоть соли Гришка отыскал в тряпице за печью. Пили они жадно, и приходилось отнимать кружку, чтобы не выпили все разом.



























