Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
– Господин капрал, дозвольте слово молвить!
– Чего тебе еще? – Капрал недовольно нахмурился. – Собирайся давай, некогда мне тут с вами прохлаждаться!
– Не дойду я до полка, господин капрал, – рыжий повинился взглядом в пол и для верности глухо, надсадно кашлянул в кулак. – Ноги у меня после горячки все еще подкашиваются, да и ночью на канаве простыл, грудь заложило. Дозвольте еще при сарае остаться, воду носить да печь топить, пока в силу не войду. Да и тулуп на мне чужой, лекарский, а свой я по дурости спалил – не могу я уйти, покуда долг за одежу не отработал!
Капрал от такой речи побагровел и грозно шагнул к солдату:
– Ты чего это удумал, шельма⁈ От ротной службы за печкой прятаться⁈ Да я тебя сейчас на аркане до землянок поволоку, там мигом ноги окрепнут!
Видя, что командир вот-вот пустит в ход кулаки, я спокойно шагнул вперед, заслоняя рыжего плечом, и заговорил тоном человека, который не просит, а предупреждает о последствиях:
– Погоди шуметь, капрал. Список этот Иван Федорович еще вчера утром составлял, до того как нас талой водой затопило. Рыжий вчера со всеми по колено в ледяной жиже канаву бил, а к ночи у него снова жар пошел и кашель открылся. Недолечен он.
– А мне-то какая печаль? – буркнул капрал, но занесенный кулак все же опустил. – В бумаге четверо значатся – ротный с меня четверых и спросит! Куда я одного дену?
– А вот как раз ротный с тебя три шкуры и спустит, когда этот четвертый к утру в вашей сырой землянке снова в горячке свалится да половину капральства перезаражает, – веско ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Ты сам минуту назад боялся хворь в роту притащить. Вот я тебе троих крепких, здоровых бойцов отдаю – веди их в строй с чистой совестью. А четвертого я своей властью оставляю при лазарете на долечивание и легкие работы.
– Ишь ты, складно стелешь… – Капрал задумчиво пожевал ус, переводя взгляд с моей уверенной физиономии на ссутулившегося рыжего. – Да ведь без бумаги мне ротному и показаться нельзя, на словах никто не поверит.
– А на словах и не надо. Давай сюда лист Келлера, к полудню Иван Федорович распишет всё и заверит это своей печатью, мы тебе бумагу отправим. С тебя перед начальством взятки гладки, а мне лишние руки на канаве позарез нужны, пока землю не просушит. Идет?
Капрал еще секунду колебался, прикидывая выгоду, затем крякнул и протянул мне бумагу:
– Ну, лекарь, хитер ты, погляжу… Минуту назад я и одного живого отсюда забрать не чаял, а теперь троих здоровых веду, да еще и кругом тебе обязан остался! Ладно, оставляй рыжего при сарае. Только смотри, чтоб печать немца к вечеру у нашего писаря была!
– За этим дело не станет, – кивнул я.
Рыжий шумно выдохнул, благодарно глянул на меня и тут же шмыгнул обратно в полумрак сарая, подальше от глаз капрала.
Мы уже было двинулись к воротам, когда к нам приблизился человек в суконном кафтане. Он шел по мосткам очень аккуратно, приподнимая полы, и на шее у него болталась чернильница на шнурке.
То был как раз писарь Фогеля. Именно этот человек должен был вести учет нашего соревнования с сараем Митрофана. Вот только, что интересно, за все эти дни я его толком видел один или два раза. Особого желания посещать нас он явно не имел и ходил как можно реже. Заметив происходящее, он обратился к капралу.
– А куда ж вы этих ведете, господин капрал? – спросил он негромко. – У меня они не отмечены.
– Да как это куда? – Капрал помахал бумагой. – Домой веду, в роту свою. Вот бумага господина лекаря Келлера.
– Бумага-то господина Келлера, конечно, это хорошо, – писарь даже не взглянул на нее, – только выписку подписывать должен господин штаб-лекарь, а никак не Келлер.
– Вот вы это со своими штаб-лекарями и решайте. Мое дело простое, мне людей в строй вернуть надо, а остальное уже не мои заботы, – ответил капрал.
Писарь нисколько не обиделся и достал из-за пазухи сложенный лист. Я подошел вплотную, чтобы посмотреть, что у него такое.
– А что это у тебя там? Что, опять пришел подсчитывать?
– Да-да, по сараю твоему, Василий, значится, отчет новый. – Он провел по листу ногтем, не поднимая глаз. – У тебя, смотрю, уже семеро мертвых накопилось.
Я сжал зубы, едва держась, чтобы не выругаться. Четверых из этих семерых мы и правда вытаскивали сами. Это были пациенты, которых я уже не мог спасти, когда только появился в гнилом сарае. Они и так были максимально ослаблены и просто не выдержали. И только сейчас до меня дошло, что цифра не сходится.
– Семеро? Откуда семеро? – Я ткнул пальцем в его лист. – У нас же четверо было.
– Ничего не знаю. – Писарь отодвинул лист подальше от моего пальца. – Вон посмотри. Тебе же третьего дня как раз на телегах пациентов привозили.
Я вспомнил те телеги, ещё до оттепели. Шестеро там было. Да там же троих уже мертвыми довезли. Мы их даже на лавки переложить не успели, как выяснилось, что никто из них не дышит и пульса нет.
Впрочем, сделать здесь что-то было сейчас категорически невозможно, поскольку всем заведовал Фогель, а писарь либо сидел у него на крючке, либо сам был завязан на всем происходящем. Ругаться с ним было бесполезно. Но и просто так оставлять происходящее я тоже не мог, поскольку это портило весь наш счет.
– Погоди минуту, капрал, – сказал я и крикнул в сторону сарая: – Рыжий, неси лом!
Вдвоем мы отодрали от сбитых ворот широкую доску, почти не тронутую гнилью. Рыжий прихватил ее обрывком вожжи к столбу у входа, на уровне глаз.
Я достал нож и прочертил посередине доски борозду, разделив ее на две половины. На левой я выстрогал, хоть и с большим трудом, изображение сердца, а на второй подобие черепа.
– И что же это вы такое тут учудили? – Писарь подошел поближе и впервые посмотрел на происходящее. – На что это похоже?
– На отчетную доску. Вас же сложно поймать, вы все такой занятый человек, вот я и решил облегчить вам работу. Лежит у нас здесь восемь десятков. Каждый выздоровевший будет оставлять свою пометку на половине, где сердце, даже если останется здесь помогать. Хоть бы крест. А если человек умрет, отметку за него будет делать лекарь. Четверых наших умерших я отмечу сразу. А тех, кого уже мертвыми привезли, будем отдельно записывать при возницах и служителях, чтобы потом на нас не вешали.
– Это что ж за варварство? – возмущенно заявил писарь.
– Варварство не варварство, а полезная затея, чтобы как раз все видели. Да к тому же не даст всяким ушлым мужикам с отчетами юлить и привирать.
– Это кого это ты обвиняешь? – Чернильница у него на шнурке закачалась. – Что это за намеки? Как ты смеешь обвинять меня в подлоге?
– А разве я вас обвинял в подлоге? – удивился я как можно искреннее. – Я, кажется, лишь сказал про всяких ушлых мужиков. Разве это про вас была речь?
Писарю на это было нечего ответить.
– Да и что это? – Я пожал плечами. – Не более чем солдатская затея.
Я протянул нож рукоятью вперед первому из троих выздоровевших. Солдат оглянулся на капрала, и тот с широкой ухмылкой кивнул, с удовольствием косясь на писаря. Солдат тоже рассмеялся и взял у меня нож.
– Это мне по нраву. Знал бы грамоту, так и написал бы здесь, что Никитка был здесь.
Он подошел к доске и поставил на половине с сердцем первую большую отметину, а вслед за ним и его товарищи. Я подозвал рыжего, чтобы тоже оставил, а затем вырезал четыре черты под черепом.
Надо было видеть лицо писаря, когда это происходило. После этого писарь развернулся на каблуках и, возмущенно пыхтя, ушел явно жаловаться своему начальству.
Мы с Кузьмой ели кашу у ворот сарая, на двух чурбаках. Кузьма пришел от Келлера за прожаренным холстом и не спешил уходить, раз раздавали кашу. Глаза у меня слипались прямо над миской. Впрочем, и Кузьма не выглядел особо бодрым.
Едва я разлепил веки, как увидел, что Кузьма вытирает ложку о собственный живот. На нем был все тот же фартук, что и в мой первый день. И кажется, с каждым днем он становился все темнее и блестел все ярче, и теперь в него можно было едва ли не смотреться.
– Кузьма, ну сколько тебе говорить? Вывари ты его наконец в щелоке. Ты же заразу с ним разносишь. Это уже кошмар какой-то.
– Что, опять двадцать пять? – Кузьма даже ложку опустил. – Ты, Васька, чего к фартуку цепляешься? Лучше на свои холсты посмотрел бы. Я этот фартук столько лет ношу, а он никому еще не мешал.
– Тебе-то он не мешает, да только он у тебя гниль, поди, разносит. Ты в нем к раненому наклоняешься, а потом этими же руками за холст берешься.
– Тю-тю-тю, Васька, ты давай не заговаривай. Я теперь едва ли не перед каждым руки золой мою. На меня уже Келлер начинает ворчать, и меня уже все поварихи знают, я к ним каждый день захаживаю за золой. А фартук, чтоб ты знал, вещь справная. Мне он еще от отца достался, он у меня кожевенником был. Вон вчера на фартук кровью плеснуло, так я ладонью как смахнул, и хоп, и нету ее. А твой холст чистый вроде бы весь, а как впитает, так потом хоть вари его, хоть нет, а всю гадость в себе и держит.
Кузьма с гордостью щелкнул себя по животу и снова принялся за кашу. Я же задумчиво уставился на его фартук.
А ведь кровь с такого фартука и вправду должна была стекать. Если Кузьма не врал, то многолетний жир, впитавшийся в ткань, просто не пускал больше никакую жидкость. То есть этот слой жира мешал коже промокать. От заразы, конечно, не защищал: та оставалась на поверхности, и Кузьма потом разносил ее руками.
И вот тут я задумался. У нас же холсты подмокали насквозь. Та же самая солома впитывала в себя будь здоров, отчего ее приходилось часто менять, а при постоянной сырости кругом все это гнило прямо под боком и питало всевозможную заразу. Да и лежать на гнилой соломе никому никогда не посоветуешь. Но не было здесь, увы, ни нормального сменного белья, которое можно было бы регулярно менять, ни чего-либо еще.
С другой стороны, если взять какой-нибудь кусок льняной ткани и пропитать льняным маслом, а потом дать ему как следует высохнуть, может получиться подстилка, которая не будет пропускать влагу. Сверху – чистый холст, чтобы больной не лежал прямо на ней. Вот только сырое масло сохнет долго, а от частого мытья щелоком покрытие может испортиться. Сначала бы проверить на небольшом лоскуте, выйдет ли вообще толк. Да и где взять такое масло?
Мой ход мыслей неожиданно нарушил Кузьма.
– Ты чего застыл, Васька? Каша стынет, того и гляди голодным останешься.
– Да так, про фартук твой все думаю. Может, ты и в самом деле прав, вещь, кстати, славная. А постирать его все же отправь, потому что с остатками каши ходить посреди больных всяко неприлично.
Кузьма что-то проворчал, но согласно кивнул. Доев, он сунул ложку за голенище и глубоко вздохнул, подставив лицо весеннему ветру, тянущему с реки.
– И что это за город вообще такой, скажи ты мне, Васька? Заборов толком нету, в лавках пусто, за каждым углом говорят так, что половины не разберешь. Спросишь дорогу, а местные мужики глаза отводят. Такое чувство, будто я к ним кур воровать пришел.
– Так у местных всякая причина есть так относиться. Согласись, ты бы радовался, если б к тебе домой пришла целая толпа и спать мешала?
– Ну, будь моя воля, я б эту толпу прогнал. Взял бы метелку какую и всех бы по шее взгрел.
– Так бы и взгрел? – хмыкнул я.
– Зуб даю, выгнал бы всех взашей.
Мы обменялись шутками, посмеялись, и разговор как-то снова затих. И тут Кузьма посмотрел на меня уже более серьезным взглядом.
– Слушай, Васька, скажи, а ты мне друг?
Я опешил от внезапной смены темы.
– Пожалуй, да. Через столько уже прошли, через огонь и воду, – ответил я и мысленно добавил про себя, что медных труб, конечно, в этом списке не было, зато хватало кучи других, менее лицеприятных субстанций. – А чего это ты вдруг?
– Да так, просто задумался. А к тому, что ты бы не стал мне врать?
– А чего ты так интересуешься? – Я отставил миску.
– Да вот… – Кузьма поскреб бороду. – Я краем глаза видел, как ты с капралом этим уверенно так общался. Мне бы ни за что смелости не хватило к нему так дерзко обращаться. А тебе будто все равно, как с гуся вода. Ну, как я и говорю, как самый настоящий барин.
Я усмехнулся, хотя сердце нет-нет да пропустило удар.
– Ты будто много господ да бар вживую видел.
Кузьма сразу помрачнел.
– Барина-то я в самом деле видел, да только мне одного его уже на всю жизнь хватило. Ты думаешь, я по своей воле в цирюльники пошел?
– А что, разве нет? – удивился я.
– Да куда там. Жизнь в селе, конечно, тоже не сахар, но она простая и понятная. Не то что у цирюльников, постоянно в разъездах, постоянно в крови и грязи, и все с места на место. Много ли кто захочет так жить?
– Ну, слушай, ты тоже важным делом занимаешься, жизни спасаешь.
– Так-то оно, может, и так, – задумчиво произнес Кузьма. – Да только мне мой уголок был роднее.
– А ты вообще откуда, Кузьма? – заинтересованно спросил я.
– Из Покровского я, села под Тверью. У нас и церковь, и торг бывал, отец кожи выделывал для своих да на продажу. А за селом луг такой хороший был, и коровы были. Я их с братьями и сестрами каждый день выходил пасти. Спокойно так было. В лесу, конечно, напротив, опасностей хватало. Те же волки или, того и гляди, медведи. Но если не дурить и ночью никуда не соваться, то, считай, никогда с ними и не встретишься. Зато летом только в лес войдешь, так сразу кусты малины, черной смородины. Глаз не нарадуется. Со второй корзины уже тошнить начинает, так можно объесться. – Кузьма зажмурился от удовольствия.
– И чего ты в лекари тогда вообще подался? – спросил я, когда он открыл глаза.
– Так я к тому и веду. – Улыбка с его лица сразу сошла. – Барин у нас был недобрый, редкостный гад. Постоянно ходил с важным видом и норовил свой нос сунуть в каждый двор. У него все должны были жить только по его правилам. Больше трех коров не иметь, кустов с малиной не сажать, избы держать по одному ранжиру. Представляешь? У него даже приказчик особый ходил с мерной саженью – дворы да заборы вымерял, ровно ли стоят. Если ты чуть оплошаешь, так он тебе сразу либо розог выпишет, либо батогами накажет. У меня так и чесались кулаки, только бы ему вмазать.
– Так и что, вмазал? – Я невольно покосился на его кулаки.
– Да какое там? – Кузьма махнул рукой. – Если б я на барина руку поднял, так всей семье досталось бы. Вот и приходилось терпеть. И только когда у нас людей в солдаты брать стали, мне и хватило дури самому вызваться. Барин отпустил, ему главное было нужное число людей выставить. А уж при войске к цирюльнику в помощники попал. Ножи точить умел, руками работать тоже, грязной работы не боялся. Сперва воду таскал да тряпки стирал, потом брить научили, перевязкам. Так вот и стал ходить со своими.
Как-то сама собой эта тема и замялась. Мы уже начали собираться, когда Кузьма вдруг понизил голос.
– Только ты это, Васька, еще за Прохором пригляди. – На мой невысказанный вопрос он дополнил: – Я ночью тут к вам за холстом заходил, пока ты у немца сидел. Так вот гляжу, а за Прохором денщик Фогеля приходил. Постояли они, поговорили, и денщик его с собой увел.
– И куда же он его повел? – нахмурился я.
– А я почем знаю? – Кузьма пожал плечами. – У меня дела были. Видел только, как Прохор уже затемно вернулся. Я вот сегодня снова заходил и спрашивал, чего, мол, денщику от тебя надо было. А он мне: «Да про котлы да про дрова голландец спрашивал».
– Это с каких это пор Фогелю вдруг стало дело до таких мелочей?
Кузьма закивал.
– Вот и я о том же. Больно это как-то странно. Так что ты присмотри за Прохором в случае чего, а то вдруг он на проблемы нарваться хочет, либо опять какую-то выпивку достать. Нам-то что, ладно, да только мне за Ивана Федоровича боязно.
– Спасибо, Кузьма, если что, я присмотрю. Спасибо, что предупредил. Только ты никому не говори.
– Да кому я еще скажу? – Кузьма даже обиделся. – Я могила. Друзья же мы, сам сказал.
Что-то сдаётся мне: передал Прохор нечто важное.
Глава 21
– Опять у тебя буква падает, Вассили. Ты смотри, она у тебя шатается, как герр Лобанов после штофа. Держи перо легче, это все же не ланцет.
Немец устало сидел напротив меня за столом и на мои каракули почти не глядел. Сняв сапоги, он хмуро смотрел в очередной отчет, еще не отойдя от своего похода в Верхний город. Вернулся он совсем недавно, и уже по его лицу было ясно, что его поход закончился совсем не так, как он рассчитывал.
Что же я делал у него в избе, куда его поселили? Учился грамоте, как мне Келлер обещал еще по пути в Минск. Читать документы я более-менее мог и общий их смысл понимал, да только одно дело выцеплять общий смысл и совершенно другое конкретику, потому что письменность за последующие триста лет существенно изменится. И хотя здешние обитатели уже научились вставлять пробелы в письмо, всякие яти, веди, азы и подобные буквы доставляли мне конкретную головную боль.
Но еще больше нервотрепки доставляло мне местное письмо, а конкретно гусиное перо. Как же я скучал по нормальной шариковой ручке! В будущем единственной и самой большой проблемой было разобрать почерк коллеги-врача. А тут, во-первых, писать толком не умеешь, так еще и кляксы оставляешь по ходу письма, и написанный текст превращается в какую-то малоразличимую кашу. В общем, я страдал, меня пытали.
Келлер, собственно, предложил мне методику. Поначалу он думал учить меня грамоте с самого начала, но как только понял, что какими-то азами я уже обладаю, а вопрос только в понимании текста и в наработке, он поставил меня переписывать. Сначала это были лекарские справочники с травами, которые он носил при себе. А порой он заставлял переписывать и поручения: сколько прибыло на его участок, сколько убыло, кто с какими болезнями, кого в какую роту отправить.
То есть мы помогали друг другу. Я обучался местному письму, а Келлер частично разгружал свой распорядок. Ну а параллельно мы могли иногда пообщаться на отвлеченные темы и не только.
Я снова обмакнул перо, трижды проклиная здешнюю скоропись, в которой буквы сливались воедино, а хвосты от одних заезжали на соседнюю строку. Прочитав строку о прибытии новых раненых, я принялся тщательно выводить первое слово, как вдруг рука резко пошла сама по себе. Я еще только вспоминал, как пишется слово «взято», а пальцы уже закончили букву длинным росчерком. Вышел тонкий, легкий завиток с петлей, какого я в жизни никогда не делал.
Я уставился на него, и мне даже как-то стало не по себе. Этому телу явно ставили руку не один год. А что интересно, рекрутов-то такому писать не учат. Да и сомневаюсь я, что простому драгуну часто выпадает случай поработать с чернилами.
Келлер тоже заметил мое промедление и перестал скрипеть пером. Он взял мой лист за уголок, поднес к свече и медленно вскинул густые брови. Несколько секунд он разглядывал мой завиток, после чего положил лист на место, ровно туда, откуда взял.
– Дальше пиши, Вассили, не отвлекайся, – только и сказал немец и снова вернулся к своим бумагам. – Ты, главное, слова копируй, а красоту будешь уже потом наводить.
– Да, конечно, Иван Федорович, – послушно кивнул я, мысленно обрадовавшись тому, что немец либо не обратил на это внимания, либо не стал его заострять. Хотя я сомневался, что он мог просто так пропустить это мимо глаз.
Чтобы и дальше не заострять внимание на произошедшем, я решил сменить тему.
– Иван Федорович, а что там с травами? У меня весь сарай кашляет, и некоторые горят. После этой оттепели одежда толком не просыхает. У нас только-только люди пошли на поправку, а сейчас болезнь всех сожрет за несколько дней. Как быть-то?
Келлер опять отложил перо и потер воспаленные веки. Потом он кивнул на мокрый кафтан, висевший на гвозде.
– Ничего у меня не вышло, Вассили. Я с самого утра ходил по Верхнему городу со своими ефимками и обошел все тамошние аптечные лавки. Да только никакого результата.
– А что же там случилось, неужто аптекари цену задрали?
– Да если бы! – в сердцах выругался Келлер. – Деньги-то у нас есть, Вассили, да только что с них толку? Один аптекарь мне дверь не открыл, хотя я был уверен, что он внутри отсиживается. Другой поклялся всеми святыми, что у него еще с осени все запасы кончились. А иезуиты вообще упрятались где-то в глубине лавки и выслали ко мне ученика, и тот разве что руками разводил, пытаясь от меня отвязаться.
– Что, прямо у всех пусто? – удивился я. – Аптекари ж с этих трав жить должны.
– Я о том же и думаю, – согласился Келлер. – Либо у них и правда ничего нет, потому что армия могла все запасы опустошить, и в таком случае мы все здесь перемрем в ближайшие недели. Либо у них какая-то сделка с Хендриком, чему я совершенно не удивлюсь. – Он брезгливо поморщился. – Склады у них, может, и пустые, только глаза при этом больно подозрительно сытые.
– Но не можем же мы вообще без лекарств остаться? – Я отложил перо. – Может, тогда обратиться напрямую в штаб дивизии?
– В штаб рапорт пойдет через того же Хендрика, – Келлер невесело усмехнулся, – а он отвечает за все обозы. Вряд ли он подпишет жалобу на самого себя.
Немец замолчал, глядя на пламя свечи.
– Если в ближайшее время к нам никакой обоз не придет, то дело у нас совсем худо. Сейчас как раз распутица, а того и гляди армия снова тронется, и тогда мы останемся сами по себе, без каких-либо припасов. Найти бы, конечно, у кого купить, да только у кого?
Я расстегнул сумку, достал тряпку и положил ее на стол поверх своего листа.
– Вы гляньте, Иван Федорович.
Он развернул тряпку и поднес щепотку семян к самому носу. Потом растер одно между пальцами и помрачнел.
– Белена, причем неплохая. Откуда она у тебя вдруг появилась?
– Ею отравился солдат, которого люди Фогеля ночью скинули у ворот. Ему на Низком рынке продали семена белены как средство от всех болезней и велели жевать. При нем еще один брал.
– Какой-то очередной шарлатан, что ли? – поморщился Келлер. – Жив еще твой солдат?
– Жив, и более-менее нормально все с ним. – Я подвинул тряпку ближе к нему. – Но я к чему это, Иван Федорович. У этого продавца еще какие-то кучки трав были. Может, мы тогда раз уж у него их и одолжим?
– Что ты имеешь в виду, Вассили? – Келлер поднял на меня глаза.
– А то и имею. Это что же получается, кто-то прямо у нас под воротами травит наших солдат. Мы здесь за их жизнь боремся, а кто-то смеет нам мешать. Так разве мы не будем в своем праве, если заберем у него лекарства и направим их на благое дело?
– Ты предлагаешь, получается, его арестовать и забрать у него все травы? – медленно произнес немец.
– Если это реально шарлатан, то мы так только жизни спасем. А если не подтвердится, то сможем у него выкупить. Либо он дурак, либо шарлатан. В одном случае мы заберем у него на благо армии, а в другом заплатим. Всяко лучше.
Немец откинулся на скамье и скрестил руки.
– Гут. Ты, значит, пойдешь на Низкий рынок. Один, в шведском плаще, и будешь отнимать товар у местных. Половина тамошних торговцев темные рвачи, я тебе уже говорил. Они тебя прибьют за углом и спустят в Свислочь.
– Я не грабить иду. Отравлен государев солдат, значит, это дело лазарета.
– А про суд за травы мимо Аптекарского приказа ты подумал, умник? – Он свел брови. – Хендрик только и ждет такого случая.
– Подумал, Иван Федорович. Вот только судят за покупку, а я-то пойду не покупать, а восстанавливать справедливость.
Он долго смотрел на меня и вдруг коротко хмыкнул.
– И в кого ты только такой? Ну и хитер же ты, Вассили. – Келлер одобрительно кивнул, но тут же покачал головой. – Только так не делается. Мы с тобой лекари, и ни хватать людей, ни отбирать у них товар нам никто права не давал. Донесут на тебя, и отвечать будешь ты, а не этот шарлатан.
– Так что же нам, сидеть и ждать, пока он еще десяток потравит?
– Сидеть тебя никто не просит. – Он притянул к себе чистый лист и обмакнул перо. – Отравлен государев солдат, а это уже дело не лекарское, а приказное. И жалоба тут не на Хендрика, так что он мне не помеха. При штабе дивизии сидит дьяк Преображенского приказа, вот с ним я и договорюсь. Он даст бумагу, а по ней нам выделят людей. Ты их проведешь, потому что знаешь, что там искать. Проверишь, шарлатан ли это. Если он и в самом деле торгует всякой дрянью и травит людей, солдаты арестуют его именем приказа, а его запасы мы конфискуем в пользу госпиталя.
Проще говоря, экспроприируем, как перевел я про себя.
– Как дьяк подпишет, за людьми я могу сходить к капралу, который сегодня троих солдат у меня из сарая забрал. Думаю, на утро-то он нам двойку сможет дать. Разве что бумагу о рыжем я ему еще должен отдать.
– И когда ты только успеваешь капралами обрастать? – проворчал немец, уже выводя первую строку.
Обе бумаги, о рыжем и доклад дьяку об отравлении, он написал быстро, присыпал песком и приложил печать. Потом Келлер нагнулся к дорожному сундуку, повозился там и бросил на стол небольшой кошель. Внутри глухо звякнуло.
– Это мои, на честную закупку. Найдешь честного, так бери за деньги и с распиской. Пусть никто потом не скажет, что мы грабим город. Бери таволгу, липовый цвет, кору ивы, сколько дадут. А за шарлатаном пойдешь, когда я договорюсь с дьяком. Иди тогда, Вассили, и как дадут бумагу и людей, расследуй этого продавца.
Я оставил ему тряпку с семенами для доклада, забрал бумагу о рыжем и кошель и встал. Я потянул было к себе и лист с упражнением, но Келлер прижал его пальцем. Завиток на нем чернел в самой середине строки.
– Перепишешь завтра, как вернешься, – сказал он, не поднимая головы. – И эти свои завитки, Вассили, при писаре не выводи.
К вечеру Келлер вернулся от дьяка с бумагой за приказной печатью. С ней я и сходил к капралу, и он, услышав цель нашего задания, с радостью пообещал выделить мне двух солдат. Поэтому на рассвете следующего дня у ворот стояли уже двое солдат с фузеями. Старший, дядька с обвисшими усами, оглядел мой плащ и сразу спросил:
– Кого хоть вязать идем, милок? Капрал сказал, дело государево, а какое, толком и не сказал.
– Торговца будем брать на Низком рынке, и бумага от дьяка на то у меня есть. Он у нас солдатам отраву продает.
– Это дело непорядочное, – ответил Никитка, тот самый, что расписывался первым на доске. – За такое дело прощать никак не можно.
Вскоре мы уже брели вдоль стен, потому что посреди улиц стояла талая вода. Мостовых здесь не было, и вода подступала к самым порогам, а через глубокие места были брошены доски. Заборов не осталось вовсе, только торчали ряды свежих пней.
Женщина с ведром, как увидела фузеи, так сразу же свернула за угол. Мужик в дверях тоже отвел глаза и начал очень внимательно чистить сапог.
Поплутав какое-то время, мы в итоге вышли на нужный нам участок. Голос торговца я услышал раньше, чем увидел его самого. Рынок у моста оказался десятком полупустых лотков, и торговец заливался над ними на всю площадь.
– От зубов, от живота, от лихорадки! Семя заморское, ученым лекарям возят, а мне по дружбе уступили! Пожуешь, служивый, и как рукой снимет!
Перед лотком стоял молодой солдат в драном тулупе и уже вовсю развешивал уши. Сам торговец был маленький и подвижный, с лисьей шапкой на затылке. Вокруг него висели связки, стояли всевозможные мешочки, и выглядело все это очень солидно.
И вот сейчас он присел солдату на уши и планомерно его окучивал. Прямо-таки повеяло продавцами ширпотреба из двадцать первого века. Те тоже умели втюхать всякую ерунду втридорога, а ты еще и доволен останешься.
Мы подошли послушать, и торговец сразу же обратил на нас внимание.
– А вы тоже подходите, будьте здоровы! Лекарство от всех болезней, лучше не найдете.
– В самом деле от всех болезней? – удивленно произнес я. – Это ж чудо какое-то. А что же им все не лечат? А что же о нем никому не известно?
– А потому что оно заморское, редкое. – Торговец доверительно наклонился через лоток. – Ты в нашей слободе попробуй кого полечить. Все недоверчивые да еще и нос морщат от всяких мудреных средств, все по дедовскому обычаю, по старинке корешками лечатся. А это, между прочим, первейшее лекарское средство, заморское, из самой Венеции да земли Персидской!
– Откуда? – Я едва не поперхнулся.
– Из Венеции. – Он многозначительно поднял палец. – Мне так знающий человек шепнул.
– Да неужели?
Я уже улыбался вовсю, но на всякий случай придержал за рукав молодого солдата, который уже тянул к лотку медную копейку:
– Деньгу спрячь, служивый, и ничего у него в рот не бери, коли жить охота. А твое лекарство, купец, никакое не лекарство от всех болезней. Тут солдат недавно в наш лазарет поступил, и отравлен он оказался твоим снадобьем. Беленой ты народ травишь, а сам на этом наживаешься.
– Да как это? Нет-нет-нет, вы не понимаете, ничего такого не было!
– Поговоришь потом перед дьяком Преображенского приказа. – Я показал ему бумагу с печатью. – Он из тебя всю правду вытрясет. Ребята, вяжите его.
Молодой солдат торопливо спрятал медяк, перекрестился и, не дожидаясь конца разговора, исчез. Мои же солдаты схватили торговца за руки, и он еще больше побледнел и заволновался.
– Вы что, вы не понимаете? Я простой человек, я ничего такого. Я даже не знаю, откуда это снадобье, мне так сказали!
– А откуда тогда ты его берешь? Не сам собираешь?
– Нет-нет-нет, что вы! Я лишь перепродаю. Мне самому это зелье с рук подсунули!
– И кто это тебе его подсунул?
– Да здешняя травница, это все она. – Торговец закивал так часто, что лисья шапка съехала ему на лоб. – Я лишь рассказываю то, что она мне сказывала. Значит, надурила, ведьма. Я-то был уверен, что лечит это ее снадобье.
– Да неужели? И где же тогда эта твоя травница находится?
– Да я-то человек торговый, простой. – Он мотнул головой в сторону моста. – А она в Троицком предместье живет, вдовой Мартой кличут. За мостом держи к самому концу, там всякий укажет, у кого травы берут.
Пока солдаты скручивали ему руки ремнем, он все что-то лепетал, пытаясь защищаться, и мы слушали это краем уха. Сам же я осматривал, что у него на лотке. Мешочек белены нашелся сразу, а все остальное было только старая ромашка, шалфей и какое-то прелое сено.
Тут даже не надо было обладать большими знаниями, чтобы понять, что все это не более чем показуха для дураков. Торгаш явно брал у травницы самый дешевый бросовый отсев за гроши, чтобы сбывать солдатам втридорога, а настоящих целебных сборов у него на лотке и не водилось.
– У травницы, говоришь, брал? – Я взвесил на ладони мешочек белены. – А у нее самой там добрые травы есть, запасы большие?
– Да-да-да, у нее там целая изба, сколько ни пожелаете! Это у меня на лотке одна труха дешевая, а у нее на чердаке целый склад насушен!
Старший солдат только головой покачал:
– Ты ж гляди, этот мать родную продаст, только бы свою шкуру выгородить.



























