444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Лекарь Петра Великого (СИ) » Текст книги (страница 15)
Лекарь Петра Великого (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 05:00

Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Яростный Мики
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Так по науке ж велено! – Митрофан выпрямился, сжимая пробку в кулаке. – Батюшка Генрих лучше нас с тобой знает, как лечить.

– Знает, может, и лучше. Только помирать от его науки будут мои больные.

– Батюшка Генрих мне и так розгами грозил, – запричитал Митрофан. – Ты его не знаешь, он такого не спустит.

– Тогда скажи ему, что ученик Келлера отказался. С меня и спрос.

Митрофан долго смотрел на меня и мял в пальцах пробку. Потом заткнул штоф и тяжело вздохнул.

– Эх, парень… Попадет нам обоим, помяни мое слово. А назад я его не понесу, мне про то ничего не велено.

Он сунул штоф мне в руки и пошел к воротам. Я выглянул следом. Митрофан побрел по тропке к своему сараю. Изба Фогеля стояла совсем в другой стороне, так что докладывать он, похоже, не спешил.

Я повертел штоф в руках. Вылить бы его в яму, да нельзя. Штоф был казенный, на учете, и за каждую ложку из него потом кто-нибудь спросит.

Хотел снести к Келлеру, да того снова не было на месте. Пришлось выкручиваться иначе.

Я обернулся к своему сараю и поднял штоф повыше, чтобы видели все.

– Слушайте все! Это Фогель прислал. Штоф не трогать и никому из него не давать. Лучше от этого пойла никому не станет.

– Не трогать, так не трогать, – отозвался от печи Евсей.

Тут вернулся Прохор с пустыми ведрами. Он поставил их у входа и замер, глядя на штоф у меня в руках. Ноздри у него дрогнули. Митрофан заткнул пробку кое-как, и от горлышка тянуло спиртным даже на шаг.

– Это что ж там у тебя, голубчик?

– Фогель прислал слабительное. Не трогай.

– Больно надо мне твое казенное, – буркнул Прохор и отвернулся.

Я хотел отнес штоф за полог и поставил на полку над лавкой, повыше.

Прохор взял кружку и пошел по рядам с соленой водой. Руки у него тряслись так, что вода плескала через край. У полога он задержался и еще раз оглянулся на полку.

* * *

– Опять, Василий, – поутру Фрол кивнул на троих у дальней стены дизентерийной половины. – Соленую воду пьют исправно, а все без толку. А тот, что против бритья кричал, и вовсе с ведра не слезает.

Он лежал крайним, и щеки у него запали так, что нос заострился. Я защипнул ему кожу на тыльной стороне ладони. Складка расправлялась медленно, воды в нем почти не осталось.

Соленое питье его еще держало, но расстройство не останавливало. Обычный уголь из нашей печи помогал лишь тем, кто маялся полегче, а для тяжелых его уже не хватало.

Нужен был уголь совсем другого толка, и такой я мог выжечь сам.

В обычной печи дрова горят на открытом воздухе: снаружи чурка сразу берется пеплом, а внутри остается плотной и забитой тяжелой березовой смолой. Сдувай с такого угля золу, не сдувай – толку от него немного, впитывать отраву в кишках ему попросту нечем.

Углежоги, которые готовят звонкий древесный уголь для кузниц, делают иначе. Дрова складывают в кучу, наглухо укрывают дерном с землей и оставляют лишь узкие продухи для дыма. Без доступа воздуха дерево внутри не сгорает в пепел, а долго томится в лютом жару, пока из него паром не выйдет вся вода и деготь.

Тогда и остается чистый уголь, пропеченный до самой сердцевины – легкий, звонкий и весь в мельчайших порах, точно губка. Такой потянет в себя гниль и заразу вдесятеро сильнее печного.

Строить такую кучу мне было негде, да и столько угля не требовалось. Хватило бы горшка с крышкой, замазанной глиной, чтобы внутрь не попадал воздух. Одного горшка хватило бы на весь сарай, и еще осталось бы.

Просить готовый уголь было не у кого. Кузни стояли при полках, далеко от нас. Уголь у кузнецов шел в горн по счету. Да и жгли его в ямах, и он шел пополам с землей и золой.

Только горшка у нас не было, глиняную посуду в лагере давно расхватали полки. Да и наша печь для этого не годилась. Дым пошел бы прямо на больных, к тому же жару в ней не хватало. Жаркая печь была одна на весь лазарет, под котлами в бане у прачек.

Евсей наколол мне березовых чурок помельче, с палец толщиной. Я сложил их в мешок и пошел к Аксинье.

В бане, как всегда, стоял пар. Аксинья у котла обернулась и уперла руки в бока.

– Опять ты? Мало мне в тот раз голландца было? Чего на этот раз удумал?

– Горшок мне нужен и место у твоей печи на полдня. Уголь для больных жечь буду.

– Горшок ему! – Аксинья всплеснула мокрыми руками. – Да у меня их два и осталось, остальные девки побили. А в печи у меня щелок кипит, не до твоих углей.

– Котлам я мешать не стану, мне только в самый жар горшок поставить. Животом у меня трое мучаются, и простой уголь их уже не берет.

Аксинья поворчала, но полезла под лавку и выставила два закопченных горшка. У одного край был отбит.

– Глину вон в корыте возьми, мы ею печь подмазываем. И смотри мне, Васька. Расколотишь, так я с тебя за них спрошу.

Я плотно набил первый горшок чурками доверху. Накрыл крышкой и толсто обмазал по краю глиной, чтобы не осталось ни одной щели. Чем меньше воздуха попадет внутрь, тем лучше, так я рассудил.

Отодвинул горшок кочергой в топку, в самый жар под котлом. Девки косились на меня и шептались. Скоро глина на крышке пошла трещинами, и из них потянуло едким дымом.

Дверь бани открылась, и с холодом ввалился Митрофан. В руках он держал узел белья из своего сарая. Он сразу закашлялся от дыма и замахал рукой.

– Тьфу ты, дым-то какой! И вонь… – Он увидел меня у топки и скривился. – А, это ты, парень. Мне скоро батюшке Генриху про ревенную водку ответ держать, а ты тут горшки жжешь. На кой-они тебе? Все одно помрут твои, хоть ты весь лагерь пережги.

Ответить я не успел. В топке глухо ухнуло, и горшок разорвало. Крышка со звоном ударилась о котел, по полу брызнули черепки и горящие чурки.

Девки с визгом шарахнулись к стенам. Митрофан отпрыгнул так, что сел на лавку вместе со своим узлом.

– Ох, грехи наши, чуть не пришиб, окаянный! – Он перекрестился. – Ты что ж творишь-то?

– Горшок! – ахнула Аксинья. – Я ж говорила тебе, Васька!

Я затоптал горящие чурки и присел у топки поглядеть, что осталось от горшка. Чего-то подобного следовало ожидать. Неприятно, конечно. Но наивно было бы думать, что с первого раза все выйдет тютелька в тютельку.

Я перебрал в голове, что случилось. Береза в жару отдает пар и дым, а уходить им из горшка было некуда. Глину я положил наглухо, и пар разорвал горшок изнутри. Воздух внутрь пускать нельзя, это я рассчитал верно. А вот выход для дыма оставить не догадался.

– Второй будет целый, слово даю, – сказал я Аксинье. – В этот раз все пойдет как надо, а за этот горшок я тебе отработаю.

– Да уж будь любезен, – проворчала она, но спорить не стала.

Я набил и обмазал второй горшок так же, как первый. Только перед тем, как ставить его в топку, проткнул глину на крышке тонкой щепкой. Вышла дырка не толще соломинки. Дым через нее выйдет, а воздуха внутрь много не попадет.

Митрофан уходить не спешил. Он сидел на лавке с узлом на коленях и поглядывал на топку.

Скоро из дырки потянулась тонкая струйка дыма. Потом над ней вспыхнул синеватый огонек и заплясал на крышке. Девки снова зашептались, а Митрофан привстал.

– Это что ж у тебя там горит?

– Дым горит, что из березы выходит. Как погаснет, значит, уголь готов.

Огонек плясал долго и наконец потух. Я вытащил горшок кочергой на холодный край печи и сразу замазал дырку глиной. Сними я крышку сейчас, уголь от свежего воздуха займется и сгорит в золу.

Когда горшок остыл так, что его можно было взять в руки, я отбил глину. Внутри лежали те же чурки, только черные и легкие. Я стукнул один уголек о другой, и они звякнули. Переломил уголь, и он оказался черным насквозь, без единой серой крошки.

Девки сгрудились у меня за спиной и ахали. Аксинья вытерла руки о передник и сама осторожно взяла уголек.

– Ишь ты, звенит, – сказала она уже без всякого ворчания. – А я думала, ты мне так все горшки и перебьешь.

Митрофан подошел ближе и заглянул в горшок. Он долго молчал, потом подобрал свой узел и шагнул было к двери. У самого порога Митрофан остановился и вернулся ко мне.

– Ты это, парень… – сказал он вполголоса и оглянулся на девок. – Щепоти не отсыплешь? У меня двое тоже животом маются.

Я завернул ему в тряпку пригоршню угля.

– Истолки его в пыль и давай по ложке в теплой воде, да почаще.

Митрофан спрятал тряпицу за пазуху, кивнул и вышел, не прощаясь.

В сарае я высыпал уголь на лавку перед Прохором и Тимохой.

– Толочь надо мелко, – сказал я. – Потом просеять через холст, чтобы ни одного комочка не осталось.

– Я умею, Василий! – Тимоха уже придвинул к себе миску и деревянную толкушку. – Толкушкой его надо, а после ложкой дотереть, вот так.

Прохор покосился на свои трясущиеся руки.

– Еще чего, уголь толочь. Я тебе подлекарь, голубчик, а не мальчишка на побегушках.

– Раз подлекарь, так лучше других знаешь, как лекарство готовят, – согласился я.

Прохор фыркнул, но миску взял. Тимоха показал ему, как удобнее мять чурки толкушкой и растирать крошку. Прохор его за это обругал, но толочь все-таки стал.

Я размешал уголь в теплой воде со щепотью соли. Первым я напоил солдата у дальней стены. Питье вышло черное, и он поморщился, но выпил до дна.

К ночи к ведру его водили реже. Впервые за эти дни он спокойно уснул. Евсей заглянул ему в лицо и молча кивнул мне.

Прохор толок уголь весь вечер. Он сидел у самого полога, и за спиной у него, на полке, стоял штоф. Пальцы у Прохора за работой тряслись меньше. Раз я видел, как он поднял голову и долго смотрел на полог.

До полуночи я дежурил у больных. Сменил меня Евсей, и я сказал ему, что за пологом стоит ревенная водка Фогеля. Велел и за Прохором приглядывать, а сам уснул на соломе у стены.

Разбудил меня крик из-за полога.

– Караул, пропала!

Я вскочил на ноги. В щели уже пробивался серый утренний свет.

Из-за полога высунулся Евсей с пустыми руками и вытаращенными глазами. Вид у него был растерянный и виноватый – видать, под утро сморило старика у теплой печи.

– Ревенная настойка, будь она неладна! Нету ее!

Глава 18

Я отодвинул Евсея плечом и шагнул за полог. Полка над лавкой пустовала – в слое серой пыли четко отпечатался лишь квадратный след от стеклянного донышка.

Я оглянулся на печь. Тимоха сидел там один и сонно тер кулаком глаза. Прохора рядом с ним не было. Край лавки, где он спал, пустовал, а брошенная поверх досок рогожа давно остыла.

– Виноват, Василий… – Евсей переминался с ноги на ногу за моей спиной, не зная, куда деть руки. – Присел спину у печки погреть, буквально на минуту, а меня будто обухом вырубило. Глаза открываю – полка пустая. – Он понизил голос и кивнул на пустую лавку. – Поди, Прохор твой штоф и взял. Кто ж еще мог? Весь вечер вчера вокруг него кругами ходил, я сам видел.

До Тимохи наконец дошло, о ком речь. Мальчишка сполз с лавки, лицо его испуганно вытянулось.

– Я с-сейчас найду его, Василий! Он, может, только что в-вышел…

Натянув свой длиннополый кафтан с подвернутыми рукавами, он пулей выскочил за ворота, даже не дождавшись моего ответа.

Я же мысленно прикидывал последствия. Целый штоф крепкой ревенной настойки свалит с ног и быка. Такая доза слабительного за пару часов выжмет из кишечника всю воду вместе с электролитами, а там – судороги, падение давления и остановка сердца на морозе.

– Гришка! – крикнул я в сторону печи. – Разводи теплую соленую воду в бадье и держи наготове!

Тимоха вернулся через пять минут – влетел в ворота без шапки, хватая ртом сырой воздух, и вцепился в косую створку, чтобы устоять на ногах.

– Т-там он, Василий! За огородами, у самой отхожей ямы! Лежит в снегу и не в-встает!

Выругавшись про себя, я позвал Захара с Фролом и бросился за ворота. За ночь мороз отпустил, мокрый снег под сапогами уже не скрипел, а глухо чавкал.

Прохор валялся на боку в двух шагах от выгребной ямы; рядом в снегу чернели опрокинутые ведра. Второй раз за месяц я вытаскивал этого человека из сугроба – такими темпами это скоро войдет в привычку.

На оклик подлекарь не отреагировал, только тяжело, с присвистом дышал. Я быстро ощупал его за пазухой, перевернул на спину и осмотрел примятый снег вокруг. Пустого штофа нигде не было.

Захар на всякий случай заглянул в яму, поморщился и сплюнул.

– Ну а что, вылакал целый штоф слабительного, и прямиком к яме, – хохотнул он. – С понятием человек, сразу на место прибыл!

Фрол прыснул в рукавицу. Тимоха стоял рядом, красный до корней волос, и испуганно переводил взгляд с них на меня.

– Обхохочешься, Захар, когда сам тут рядом ляжешь, – оборвал я веселье. – Бери его под колени, а ты, Фрол, под мышки. Голову держите набок, чтобы не захлебнулся, если рвать начнет.

В сарае мы уложили Прохора на лавку у печи, и я сразу взялся за осмотр. Пульс на запястье был частый, но ровный и хорошо прощупывался. Я наклонился к его лицу и принюхался.

От подлекаря густо, за версту разило перегаром – вот только это был чистый, знакомый запах обычного хлебного вина. Того приторно-горького, землистого аптечного запаха, которым несло от ревенной настойки Фогеля, не чувствовалось.

Я надавил ладонью на живот: мягкий, без спазмов, Прохор во сне даже не поморщился. Да и штаны на нем были чистые. Выпей он хоть четверть того штофа со слабительным, его бы сейчас выворачивало наизнанку каждые пять минут.

За моей спиной гудели собравшиеся служители. Я выпрямился и вытер руки о тряпку.

– Не пил он ревенную.

– Как это не пил⁈ – Евсей даже рот приоткрыл от изумления. – Штофа на полке нету, сам в лежку пьяный у ямы валяется! Чего ж тебе еще надо, Василий?

– Хлебным вином от него несет, Евсей, обычной сивухой. А выпей он настойку голландца, сейчас бы с ведра не слезал.

Евсей недоверчиво наклонился, шумно втянул носом воздух у губ Прохора и озадаченно поскреб щетину.

– Вот те крест, сивуха… А кто ж тогда штоф унес? И где он сам надрался? Я ж за ним в оба глаза глядел, пока не… – Евсей осекся и виновато махнул рукой.

Вопрос был хороший. Казенное вино лежало у немца под ключом, денег у Прохора я ни разу не видел, да и служители глядели за ним в оба глаза.

Ответить мог только сам Прохор, а ждать, пока он проспится, времени не было. Холод и боль будят пьяного быстрее всего. Я зачерпнул у порога горсть мокрого снега и принялся жестко, до красноты растирать ему уши и щеки. На третьей минуте подлекарь глухо застонал, дернул головой и разлепил мутные веки.

– Пей, – я сунул ему к губам кружку с прохладной водой. – Штоф где, Прохор?

– Какой еще штоф?.. – Он жадно сделал два глотка, скривился и оттолкнул мою руку. – Ты чего мне снегом в лицо тычешь, голубчик? Совсем страх потерял?

– Штоф, который Фогель прислал. Ночью он пропал с полки, а тебя нашли пьяным в снегу. Весь сарай уверен, что его вылакал ты.

– Я⁈ – Прохор рывком сел на лавке, но его тут же качнуло к бревенчатой стене, и он схватился за виски. – Слабительное хлебать⁈ Ты за кого меня держишь⁈ Сам же пугал, чтобы не трогал, я к твоей полке и на шаг не подходил!

– Я на тебя и не думаю, Прохор. Только напился же ты этой ночью, и мне надо знать, где ты вино взял.

Он открыл было рот для привычной брани, но вдруг осекся, отвел бегающие глаза в сторону и принялся суетливо застегивать полушубок непослушными пальцами.

– Не брал я никакого вина, – глухо буркнул он. – Вышел с ведрами за ворота, а там темно было.

– Вышел ты трезвым, а нашли тебя пьяным. Что дальше-то было?

– Ничего не было! Сказано тебе, что темно было, споткнулся да упал! Чего пристал как банный лист⁈

Служители смотрели на него молча и угрюмо – смеяться над ним больше никому не хотелось. Под этими взглядами спесь из Прохора вышла разом, будто из проколотого пузыря. Я кивнул Евсею, чтобы увел мужиков к больным, и присел на край лавки.

– Васька… голубчик, не докладывай немцу, – вдруг зашептал Прохор, мелко дрожа и вцепившись пальцами в мой рукав. – Христом Богом молю! Стыдно мне, я ж Ивану Федоровичу зарок дал, при тебе крест целовал! Ну оступился человек, бес попутал, с кем не бывает? А прознает батюшка – он же меня в строй отпишет, как обещал! Куда мне в мои-то годы, там я и сгину!

Я не стал выдергивать рукав и несколько секунд молча изучал его серое, осунувшееся лицо. Картина вырисовывалась любопытная и очень скверная.

Прохор сидел без копейки денег и под присмотром. Сам достать выпивку он не мог. Значит, его подкараулили ночью у самой ямы, когда он вышел с ведрами, и щедро угостили вином.

А пока пьяный подлекарь валялся в снегу, кто-то тихо снял с полки за пологом казенный штоф Фогеля, о котором знал весь сарай, потому что я сам предупредил людей не трогать отраву.

Комбинация как по нотам: все улики указывают на пьяницу Прохора, Келлер по своему слову выгоняет его в пехотный строй, я остаюсь без единого помощника, а на утренней проверке выясняется, что казенное лекарство штаб-лекаря украдено и выпито. Удар сразу и по мне, и по Келлеру.

– Кто поднес чарку, в лицо не разглядел? – тихо спросил я.

– Не помню, Васька, ей-богу, как в тумане все… – Прохор замотал головой и болезненно поморщился. – Шаги слышал, голос вроде чужой, с усмешкой такой… Сказал: «Выпей, лекарь, с устатку, согреешься». А кто – хоть режь, не вспомню!

– Ладно, слушай меня внимательно, – я наклонился к нему ближе. – Вспомнишь хоть слово, хоть голос того благодетеля – скажешь мне первому. Потому что поил он тебя не по доброте душевной, а чтобы под монастырь подвести и тебя, и Ивана Федоровича. Немцу я сегодня ничего не скажу. Но если учую от тебя вино еще хоть раз, то пеняй на себя, сам за шиворот к Келлеру отведу. Уяснил?

Прохор судорожно кивнул, отпустил мой рукав и уставился в свои колени.

Выйдя к печи, я коротко скомандовал служителям:

– О том, что утром видели, никому ни слова.

– Кто спросит, скажем, что у подлекаря живот прихватило, – рассудительно буркнул Евсей. – В нашем сарае в такое всякий поверит.

Узелок с солью и мешочек с чистым березовым углем я от греха подальше убрал от печи в свою плечевую сумку. Раз по сараю ночью шастают чужие руки (или крыса завелась среди своих), оставлять важные вещи без присмотра было верхом глупости.

Между тем текущую работу никто не отменял. Разводить солевой раствор для поносных я с утра поручил Гришке. Уже к полудню двоих солдат у дальней стены снова принялось гонять на ведро каждые полчаса, а третий вовсе ослаб и лежал пластом, то и дело облизывая побелевшие, потрескавшиеся губы.

Я присел возле него и стал осматривать. Жара не прибавилось, но глаза у мужика провалились еще глубже, чем утром, язык во рту пересох и шершавел, как терка, а когда я защипнул кожу у него на запястье, сухая складка так и осталась стоять гребешком. Человек стремительно терял последнюю воду, хотя Гришка с самого утра исправно отпаивал весь ряд.

– Пить давай… – сипло попросил солдат, тянясь трясущейся рукой к своей берестяной кружке. – Нутро огнем горит, с утра напиться не могу…

Я взял его кружку со дна которой еще не высохли мутные капли, макнул палец, лизнул и тут же сплюнул. Вода аж горчила от соли – чистый огуречный рассол.

– Гришка, ты как воду разводил?

– Да как велено, Василий! – Гришка стоял рядом, едва не плача от обиды. – На каждую кружку по щепоти соли сыпал, ни крупинки сверх того!

– От твоего рассола они у нас к вечеру высохнут, как тарань.

Учитывая стоимость соли, это было еще и неслыханное расточительство. Слишком крепкий раствор в кишках работает наоборот: вместо того чтобы уходить в кровь, лишняя соль тянет на себя последнюю воду из тела и гонит ее прямиком в ведро, оставляя человека умирать от жажды с полным животом воды. Ну конечно, «щепоть» сухопарого Прохора и «щепоть» Гришки с его медвежьими лапами отличались раза в четыре.

В медицине «на глазок» не работает – нужна стандартизация дозировки. Я подобрал у поленницы ровную липовую щепку и кончиком ножа вырезал из нее крохотную мерную ложечку с углублением с ноготь мизинца – примерно на четверть чайной ложки. Зачерпнул соль из узелка и обухом ножа сдвинул лишнее вровень с краями.

– Держи меру, Гришка. На каждую кружку теплой кипяченой воды – ровно одна такая малая ложечка, вровень с краями, без горки, и размешивай до конца. На вкус вода должна быть едва солоноватой, как человеческая слеза. Сделаешь крепче – соль сама всю воду из человека вытянет.

Гришка бережно принял деревянную мерку, слил пересоленную бадью и развел заново, осторожно попробовав воду с края ковша. Ослабевший солдат у стены жадно выпил две кружки правильного питья подряд, перестал поминутно облизывать сухие губы и к вечеру наконец спокойно задремал на рогоже.

Но главная головная боль оставалась нерешенной: пропавший штоф Фогеля. Со дня на день придет подлекарь голландца Митрофан проверять расход ревенной настойки. Обнаружит пустую полку – через десять минут об этом будет знать Фогель, и тогда придётся оправдываться.

Взять такой же штоф у Келлера было нельзя – все казенное стекло наперечет. Зато я точно знал человека, у которого в обозе найдется что угодно. Своего старого знакомого, возницу, я разыскал у коновязи, где он чинил лопнувший ремень упряжи.

– Пустой штоф? – Возница прищурился и отложил шило. – Тебе-то на кой, Васька?

– Вино для ран во что-то разливать надо. Только условие есть: штоф нужен казенного образца – четырехгранный, темного зеленого стекла и с корковой пробкой.

Возница покрутил головой над моей привередливостью, но полез в задок саней под сено и вытащил пустую бутыль, точь-в-точь такую же зеленую и четырехгранную, какими пользовались в аптеке Фогеля.

Серебра в моем кармане стало меньше, зато штоф я пронес под плащом в сарай, пока служители разносили дневную кашу и никто не смотрел в мою сторону.

За полог я позвал только Евсея. Тот, выслушав мою задумку, испуганно перекрестился на угол.

– Митрофана, стало быть, вокруг пальца обвести? А ну как голландец пронюхает?

– Голландец сам нас со всем сараем под монастырь подвести решил, – отрезал я. – Ты, Евсей, ночью штоф проспал, тебе и грех покрывать. Сделаем тихо, чтоб ни одна душа в сарае не знала: тот, кто настоящий штоф унес, небось сейчас ждет не дождется, как нас Митрофан за пустую полку прищучит. Вот пусть сам голову и поломает.

Спорить Евсей не решился. Пока он скоблил ножом кору с березовых поленьев и круто заваривал ее с горстью полыни и щепотью сажи в кружке, я отлил в купленный штоф немного хлебного вина из своей походной фляги. Много отдать я не мог, вино было нужно мне для ран и швов.

Сверху мы влили бурый, вяжущий отвар коры, подгадав уровень жидкости ровно под четырехдневный расход по две ложки в день.

Сквозь толстое зеленое стекло цвет совпал идеально, а резкий запах спирта и полыни у горлышка вполне сходил за аптечную настойку – пить-то из больничного штофа проверяющий все равно не станет.

Мы поставили бутыль на прежнее место в пыльный квадрат на полке, и я строго наказал Евсею молчать до самого прихода Митрофана.

* * *

– Да чего там ковырять, Василий, само затянется, – угрюмо буркнул Фрол, прикрывая рассеченную бровь широкой ладонью.

После обеда я все-таки усадил его на чурбак ближе к свету у приоткрытых ворот и снял повязку. Ожидания меня, увы, не обманули: края раны на лбу валиком вздулись и побагровели, а из-под второго стежка при нажатии выступила капля желтого гноя.

Причина была очевидна для любого хирурга – крученая пеньковая нить.

Рыхлые растительные волокна, с которых при продергивании сквозь плотную кожу слез защитный слой воска, сработали как классический фитиль в масляной лампе: по капиллярам между волокон пот и грязь с кожи пошли прямиком в свежий раневой канал.

Да и толстая портновская игла Аксиньи добавила травмы, буквально пробив широкие дыры в ткани. Но на тот момент лучше у меня ничего не было.

Перешивать воспаленную рану той же лохматой пенькой было бессмысленно. В идеале сюда просилась современная синтетическая мононить – гладкий пролен или нейлон, не впитывающий жидкость. Шелка здесь не было, а кетгут, нить из бараньих кишок, в сарае не сделаешь.

В этот момент мимо ворот к речной проруби провели обозную кобылу, и она лениво махнула длинным черным хвостом, отгоняя сырость.

Я хлопнул себя по колену. Конский волос! Еще на первом курсе медицинского нам на истории хирургии рассказывали, что вываренным конским волосом земские и военные врачи успешно шили раны вплоть до двадцатого века.

По своей структуре толстый волос из конского хвоста – это природная кератиновая мононить: абсолютно гладкая, прочная на разрыв, гидрофобная и отлично переносящая кипячение! Значит, этим и надо было воспользоваться. Лошадей в обозе хватало, так что за волосом далеко ходить не придется.

Обозная коновязь располагалась за дальними амбарами. По дороге я перехватил Кузьму, тащившего из прачечной охапку выстиранного холста.

– Кузьма, дело есть. Пошли к коновязи, поможешь мне волос из лошадиного хвоста надергать.

Цирюльник остановился как вкопанный.

– На кой он тебе сдался? Силки на рябчиков плести вздумал?

– Раны шить. Волос гладкий, как проволока, по нему гниль внутрь мяса не ползет.

– Христианина, стало быть, кобыльим хвостом штопать⁈ – Кузьма умудрился перекреститься прямо вместе с охапкой холста в руках. – Господи помилуй, Васька! Это ж кем мужик после твоей руки с лавки встанет – мерином али жеребцом?

Ворчал и плевался он до самой коновязи, но шел следом. Под навесом у плетня мерно жевала сено рослая гнедая кобыла, а рядом с вилами в руках стоял жилистый обозный конюх. Едва я объяснил, зачем пришел, мужик набычился и заслонил лошадь плечом.

– И думать забудь! Кобыла казенная, под расписку, ты ей сейчас хвост обкорнаешь, а с меня вагенмейстер три шкуры спустит! Да и зашибет она тебя копытом – мне потом за калеку отвечай!

– От двух десятков волосин хвост у твоей кобылы не отсохнет, – возразил я. – А у меня в сарае боец без глаза остаться может.

– Ничего не знаю, ступай откуда пришел! – Конюх с вызовом воткнул вилы в кучу сена.

Уговаривать его дальше было бесполезно, и у меня уже сложился другой план. Я отвел Кузьму на пару шагов за плетень.

– Кузьма, подсобишь? – негромко спросил я и кивнул на конюха.

– А что от меня требуется-то? – Кузьма покосился на вилы в сене и перехватил свой холст поудобнее.

– Да всего ничего, отвлечь только.

Кузьма почесал подбородок и поглядел вдоль коновязи, где у крайнего мерина никого не было. Ворчать он наконец перестал, и лицо у него стало задумчивым.

– Ну, если отвлечь, попробовать можно.

– Ну вот и давай, – усмехнулся я.

Кузьма тяжко вздохнул, сунул мне в руки сверток с холстом и вразвалку, с видом знатока двинулся вдоль коновязи к крайнему мерину.

– Слышь, хозяин… – громко протянул цирюльник, присаживаясь у задней ноги мерина. – А чего это у тебя крайний конь на левую заднюю хромает? Уж не гвоздь ли кузнец криво в копыто загнал? Глянь-ка, как бы к утру ногу не разнесло, опять ведь скажете, что лазаретные сглазили!

Конюх грязно выругался, бросил вилы и торопливо зашагал к Кузьме разбираться с подковой. Я же спокойно подошел к гнедой сбоку, ласково похлопал ее по теплому крупу, чтобы не взбрыкнула, и перебрал пряди у самого корня хвоста, выбирая самые длинные и ровные черные волосины.

Дергал резко, по три-четыре штуки за раз. Кобыла лишь недовольно переступила ногами и покосилась на меня фиолетовым глазом, правда, на прощание все-таки смазала мне хвостом по бритому затылку.

Я сунул волос за пазуху и отошел к плетню. Конюх все это время стоял на коленях возле мерина и ощупывал ему копыто, а Кузьма заглядывал ему через плечо и давал советы.

– Да нет, все нормально вроде, все добротно сделано, – проворчал конюх и разогнул спину.

– Значит, в самом деле показалось, хозяин, – сказал Кузьма, заметив меня у плетня. – Ну, ты главное не серчай. Береженого Бог бережет.

Конюх обругал его еще раз и вернулся к своей кобыле. Того, что в хвосте у нее стало меньше волос, он так и не заметил.

Вернувшись в сарай, я первым делом промыл конский волос в горячем зольном щелоке, чтобы растворить животный жир и грязь, а затем пятнадцать минут прокипятил прядь во втором горшке Аксиньи вместе с самой тонкой иглой, острие которой предварительно довел на мелком точильном камне.

Прокипяченный волос я опустил в склянку с хлебным вином из фляги.

Фрол, наблюдавший за моими приготовлениями от печи, мрачнел с каждой минутой.

– Во второй раз колоть себя не дамся, Василий, сколько ни уговаривай. В прошлый раз еле вытерпел, пока ты зашивал.

– Не дашься – гной пойдет под кожу лба к глазу и в кость, – спокойно объяснил я. – Тогда придется мне тебя резать ланцетом до самой кости, и будет вдесятеро больнее. Выбирай.

Фрол страдальчески потрогал повязку и долго молчал. Потом он покосился на склянку с длинными черными волосами.

– Ладно, уломал, шей давай. Только чем это ты собрался, друг?

– Волосом из конского хвоста.

– Кобыльим хвостом⁈ Мужики ж в роте засмеют, скажут – Фролу заместо брови уздечку пришили!

– Зато рубец останется тонкий, как нитка, – усмехнулся я. – Садись давай.

Фрол обреченно вздохнул и опустился на чурбак. Гришка без команды встал сзади и крепко зажал его бритую голову в своих медвежьих ладонях.

Кончиком ланцета я поддел разбухшие пеньковые стежки, выдернул гнилую нить, выпустил скопившийся гной и тщательно промыл рану хлебным вином из фляги.

Ушивать инфицированную рану наглухо было нельзя – требовалось лишь сблизить разошедшиеся края парой направляющих швов, оставив у нижнего угла свободный отток.

Тонкая подточенная игла с конским волосом прошла сквозь кожу удивительно мягко, без рывка – гладкий волос скользил в тканях, точно хирургическая леска. Я завязал на шве обычный узел и потянул за концы, чтобы стянуть края раны. Но волос оказался слишком жестким и скользким, узел тут же развязался, и края снова разошлись.

– Ох, Василий, глянь – разъехалось! – ахнул над ухом Гришка.

Я лишь кивнул, потому что обычный узел на таком волосе и не должен был держаться. Перехватив концы пальцами, я положил классический двойной хирургический узел в три перехлеста и зафиксировал третьим страховочным витком. Стежок сел намертво. Следом лег второй.

– И что… уже все, что ли? – недоверчиво спросил Фрол, открывая зажмуренный глаз, когда я уже накладывал поверх чистую салфетку. – Я толком и не почувствовал даже.

– Ну вот видишь, а боялся-то как, – ответил я.

Оставшиеся прокипяченные волосины я сразу вдел в две запасные иглы, намотал на чистую щепку и опустил в склянку со спиртом – получился готовый стерильный шовный набор на случай экстренного кровотечения.

Вытирая ланцет, я с досадой попробовал его кромку ногтем. Железо было дрянное, мягкое – после трех-четырех разрезов лезвие тупилось и начинало мять кожу, а в щель между клинком и клепаной костяной ручкой набивалась кровь, которую не вываришь никаким кипятком.

Ни нормальных кровоостанавливающих зажимов, ни длинных пулевых щипцов, ни пуговчатого зонда у меня не было. Чтобы двигаться дальше, мне позарез требовался настоящий цельнометаллический инструмент из хорошей оружейной стали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю