Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Во рту у меня пересохло. Я вытер о полу тулупа вспотевшие ладони и решил рискнуть.
– А ты, служитель, батю не покалечишь? – парень загородил отца плечом.
– Хуже ему станет, если мы тут будем стоять, – ответил я. – Бери отца под одну руку, а мать пусть берет под другую.
Парень помедлил, но послушался. Баба поставила миску на стол и подхватила мужа с другой стороны.
– Поднимайте его. Ставьте спиной ко мне.
Староста застонал сквозь зубы, когда его подняли с лавки.
– Теперь разгибайте, – велел я. – Медленно, без рывков.
Жена с сыном потянули старосту за плечи, и он понемногу выпрямился. По лбу у него катился пот.
Я встал вплотную к его спине и просунул руки ему под мышки. Потом сцепил ладони у старосты на затылке.
– Голову чуть вперед наклони. Вот так, хорошо. Сейчас я буду тебе спину править, – сказал я ему в самое ухо. – На счет «три» просто повиснешь у меня на руках.
– Как же я повисну, коли спина не гнется? – испугался староста.
– Обмякни, как мешок с овсом, и все. Остальное уж моя забота.
– Ой, батюшки, шею ему свернешь! – ахнула жена старосты.
– Не сверну, хозяйка. Держите его крепче, оба.
Баба перекрестилась на лампадку в красном углу и зажала рот ладонью.
– Раз. Два. Три!
Староста обмяк и повис на моих руках всей тяжестью. Я приподнял его так, что ноги оторвались от пола.
Потом я резко пригнул ему голову вперед.
Староста вскрикнул, и в спине у него громко хрустнуло. Позвонки растянулись и отпустили нерв.
Баба всхлипнула. Я осторожно опустил старосту на пол и разжал руки.
Староста постоял, прислушиваясь к своей спине. Потом медленно, с опаской, набрал полную грудь воздуха.
– Господи, – прошептал он. – Дышу ведь! Отпустило!
Он осторожно повел плечами, потом еще раз, уже смелее, и обернулся ко мне.
– Ты ж меня, служитель, с того света вытащил. – Староста хотел поклониться в пояс, но охнул и только склонил голову. – Век не забуду.
Жена утирала глаза концом платка, а парень стоял и улыбался во весь рот.
Я перевел дух. Пальцы у меня еще подрагивали. В мое время после такого больного отправили бы на снимок и к неврологу. Здесь вместо снимка были мои руки, а неврологом был я сам.
– Спину пару дней береги и тяжелого не поднимай, – сказал я. – И на полати пока не лазь, пусть сын лазит.
– Да я на полати теперь ни ногой! – усмехнулся староста.
– Я ему печь пожарче истоплю, пусть на ней и отлеживается, – заторопилась баба.
– Тепло спине на пользу, хозяйка, а лежать пластом не надо. Пусть понемногу ходит по избе, так спина скорее оправится.
Ругаться с человеком, которому я только что вправил спину, было неловко. Зато он теперь вряд ли станет со мной спорить.
Староста вдруг спохватился.
– А ты зачем пришел-то, служитель? Неужто знал, что я тут помираю?
– Не знал. Я к тебе ругаться шел.
Я взял со стола миску и поставил ее перед старостой.
– Вот какую капусту вы нам привезли. В третьей кадке плесень, и одного нашего с нее скрутило.
Староста заглянул в миску и переменился в лице.
– Твою налево! – Староста оттолкнул миску подальше от себя. – Недоглядели, видать. Хотя нет, тут не иначе наш скопидом руку приложил.
– Что еще за скопидом? – спросил я.
– Да есть у нас один мужик, все до последнего держит, – староста покачал головой. – Он, видать, подсунул ее к моим, когда сани грузили.
Жена старосты поджала губы и закивала. Видно, она слышала про скопидома не впервые.
Хозяин избы поднял на меня глаза.
– Ты уж извини, служитель. Не хотели обидеть. Мы люди порядочные, мы на добро злом не отвечаем.
– Капусту вы нам поменяете? – спросил я.
– Поменяю, как не поменять! Сын нынче же отвезет вам добрую кадку, я ее сам проверю. – Староста подумал. – И клюквы туесок сверху положу, да луку связку, за беспокойство.
Баба тем временем порылась в сундуке и подошла ко мне с холщовой сумкой.
– А это тебе, служитель, от меня, – она сунула сумку мне в руки. – Сама шила, крепкая. Носи на здоровье.
Сумка была плотная, с широкой лямкой через плечо и клапаном на завязках. Такая вещь в хозяйстве лишней не будет. Здесь за лечение платили чем было, и отказ обидел бы хозяйку.
– Спасибо, хозяйка, – сказал я. – Пригодится, и очень скоро.
Староста проводил меня до самого крыльца и все поводил плечами, пробуя спину.
* * *
Обратно я ехал на санях рядом с новой кадкой. Она была такая тяжелая, что ее и двое мужиков поднимали с трудом. Сын старосты запряг в сани лошадь и правил сам. У себя в ногах он вез туесок клюквы и связку лука.
Парень то и дело оглядывался на меня и качал головой. Видно, он все не мог понять, как я одним рывком поставил батю на ноги.
У ворот крайней избы стоял мужик в рваном зипуне и провожал наши сани глазами.
– Вон он, скопидом наш, – парень кивнул на него. – Батя его нынче же отчитает, да только толку не будет. Он после неурожая все копит. И свежее, и гнилое.
Мужик был худой, с запавшими щеками, и с тоской смотрел на нашу кадку. Похоже, выкинуть добро у него рука не поднялась. Он и рассудил, что солдаты съедят и такое.
Для меня голод всегда был строчкой в учебнике истории. А этот человек его пережил, и у меня не получалось на него злиться.
У избы Келлера нас встретил Колотуха. Мы с ним открыли новую кадку прямо на санях.
Капуста под крышкой была чистая, и пахло от нее кислым рассолом, без всякой гнили.
– Вот это другое дело, служитель, – одобрил Колотуха и захрустел капустой прямо из горсти.
– Впредь все, что из деревни везут, открываем при мне, – сказал я. – Хоть капусту, хоть клюкву.
– Как скажешь, служитель. Мне-то оно все одно, а тебе, видать, виднее.
– А гнилую кадку вывали в овраг за околицей, подальше от колодца. Снегом закидай, чтобы собаки не растащили.
Колотуха тяжело вздохнул.
– Добро-то какое пропадает, – пробормотал он. – Ее бы промыть как следует да в щи.
– Только в овраг, Сергей, и никаких щей.
Кашевар махнул рукой и пошел в сени за гнилой кадкой.
Из избы вышел Кузьма, на ходу вытирая руки тряпицей. Парень тут же принялся рассказывать ему, как я вправил старосте спину.
– Взял батю за голову, тряхнул, да как хрустнет! – Парень сцепил ладони у себя на затылке. – Батя вздохнул, и хоть сейчас в пляс.
Кузьма дослушал, разинув рот, и повернулся ко мне.
– Это как же ты, Васька, старосту уломал? Что ты с ним сделал-то?
– По прямому моему делу, Кузьма. Я же внук костоправа, вот и вправил ему старые кости.
– Ну, Васька, ей-богу, голова! – Кузьма хлопнул меня по плечу и вдруг спохватился. – Тьфу ты, совсем забыл. Тебя снова Келлер зовет, велел сразу к нему идти. С новыми ранеными дел невпроворот, а он тебя все равно дожидается.
Я поднял глаза на крыльцо. Келлер стоял там без кафтана, в одном камзоле, и, похоже, слышал каждое слово. Про деда-костоправа я сказал громко, на весь двор.
Немец молча посторонился и пропустил меня в избу.
Он закрыл за мной дверь и остался стоять у порога.
В избе было жарко натоплено, и после мороза у меня загорелись щеки. Я снял шапку и ждал, что он скажет.
Немец смотрел долго и спокойно, так он обычно разглядывал рану перед перевязкой.
– Скажи мне, Вассили, – проговорил он наконец. – Никакого деда-костоправа ведь нет?
Глава 12
Я не спешил отвечать. Торопливый ответ выдает человека с головой, и Келлер наверняка знал это не хуже меня.
Сказать ему правду было нельзя. За рассказ про двадцать первый век меня бы отправили прямиком к попу на отчитку. Врать немцу в глаза мне тоже не хотелось.
В избе было тихо, только потрескивала свеча на столе. Келлер стоял у порога в одном камзоле, с чернильным пятном на рукаве. Лицо у него было спокойное. Смотрел он на меня пристально и почти не моргал.
– Не торопись с ответом, Вассили. – Келлер прошел к столу, сел и кивнул мне на лавку напротив. – Садись, выпей взвару, он на травах.
Я сел, и лавка скрипнула подо мной громче, чем мне хотелось. Келлер налил из кувшина кружку и подвинул ее ко мне. Пахло мятой и чабрецом. До чая этому взвару было далеко, а до кофе тем более.
– Не откажусь. – Я сделал глоток и поставил кружку. – Только в толк не возьму, Иван Федорович, отчего вы про деда вдруг вспомнили.
– Не вдруг. – Немец сцепил пальцы на столе. – Помнишь, ты мне про нарыв есаула рассказывал? Я тогда спросил, не учился ли твой дед в университете. Ты сказал, что он у себя в деревне жил. С тех пор я все жду, что ты о нем расскажешь, а ты молчишь.
– А что я, Иван Федорович? Я бы и сам не прочь получить все ответы. Только меня ж головой приложило, сами знаете. Что я вам могу сказать?
Это была чистая правда. Я вовсе не помнил прошлой жизни Васьки, ведь прожил ее не я. Единственное в чём был уверен – это в имени, поскольку Василием меня и драгун величал.
– Голову тебе, может, и отбило, – легко согласился Келлер. – Руки, допустим, помнят, что делать. Вот только зачем это делать, им неведомо. Так работает всякий цирюльник.
– Чем же я от цирюльника отличаюсь?
– Тем, что у тебя в голове целая система. – Немец постучал себя пальцем по виску. – Бирки твои на раненых, сортировка, вино на ланцете. Все это из одной головы, Вассили, и все сходится одно к одному.
– Бирки дело нехитрое. Их и возницы с одного раза поняли.
– Поняли, да. А придумал их ты. – Келлер загнул палец. – Вот скажи мне, отчего ты велел поить больного по ложке, а не кружкой?
– Кружку пустой желудок сразу назад выкидывает. А ложку он удержит, и вода в нем останется.
– Вот видишь. Знахарка сказала бы, что так ей бабка велела. А ты знаешь, отчего так.
– Это любой бы сообразил, кто больных отпаивал.
– Любой, да не любой. – Келлер загнул второй палец. – Со старостой то же самое. Сын его во дворе рассказывал, как ты батю тряхнул. А что ты перед тем первым делом проверил?
– Запястье. Боль меж лопаток и от сердца бывает, вот я сердце первым и проверил.
– Вот и я о том. Костоправ сразу бы за спину и схватился. – Келлер опустил руку на стол.
Выходило, что немец вел на меня целое расследование. Он подмечал каждое несоответствие и ни одного не пропустил. А я-то думал, ему и без меня забот хватает. Только сейчас до меня дошло, что я сижу как натянутая струна, и я сразу попытался исправиться, опустив плечи.
– Деревенского костоправа обычно учит отец, а отца уже его отец. Но как это обучение проходит? – Келлер говорил медленно и не сводил с меня глаз. – Делай, как я, и не спрашивай почему, так он и внуку передаст. Докапываться до истины костоправу незачем, у него задача одна, вырастить себе замену. А у тебя на всякое дело есть свое «почему». Так учат не в деревенской глуши, а в лучших университетах, Вассили. Там на каждый вопрос лектор тебе с радостью ответит, и ученые мужи спорят меж собой, делясь знанием. Там не просто старший передает младшему свое ремесло.
– Так ведь и среди костоправов умные люди бывают.
– Бывают. – Келлер усмехнулся уголком рта. – Только умный костоправ своим умом доходит до одного приема, ну до двух. А у тебя их десятки.
Он помолчал и повертел в пальцах перо.
– Я ведь сам учился в университете. Годами впитывал порядок, который в Европе строят не одно столетие. А ты приходишь и говоришь, что порядок этот верен не везде.
– Я говорю только, что написанное надо проверять, не более того, – защищался я. Опасался, что немец обвинит меня в ереси и велит всыпать розог. Как бы я и вправду не зарвался со своими новшествами.
– Спорить с этим порядком берутся многие, от дикарей до деревенских бабок, – немец покачал головой. – Только у них после этого люди мрут. А твои способы работают, Вассили. Порой не хуже моих, а порой и лучше. Тут травками да дедом-костоправом не оправдаешься.
Похвала от Келлера звучала опаснее любого обвинения. Во рту у меня пересохло, и я сглотнул.
– Так что же вы обо мне думаете, Иван Федорович?
– Вот что я думаю. – Немец подался ко мне через стол, и свеча осветила его лицо снизу. – Либо ты где-то учился сам, либо учил тебя вовсе не деревенский знахарь. Учил тебя человек, который сам сидел на лекциях. А раз такой ученый муж зарылся так глубоко, то это ж неспроста. Видно, не хотел, чтобы о нем прознали или вспомнили ненужные люди.
Выходов у меня было два. Если скажу, что дед все-таки был, то совру ему в глаза. Он это, скорее всего, сразу поймет. Но если продолжу отпираться и дальше, то почти что наверняка утрачу доверие Келлера.
Только врать мне и не требовалось. Учили меня и правда профессора. По меркам здешних лекарей мои знания тянули на лучший университет, и даже больше. Немец сам до всего дошел, и лжи в его словах не было.
Беда была в другом. Ученый человек, который прячется среди рекрутов, у начальства вызовет вопросов как бы не больше, чем любой беглый. Как бы в шпионаже ещё не обвинили.
– И что теперь будет, Иван Федорович? – спросил я прямо. – Накажете или в сыск отдадите, как с вином?
Я ничего не признал и ни от чего не уперся. Голос у меня не дрогнул, хотя рубаха на спине взмокла.
– В сыск? – Келлер прищурился и вдруг быстро, отрывисто бросил мне в лицо какую-то фразу на чужом, лающем языке – не то по-шведски, не то на каком-то северном наречии.
Я моргнул, глядя на него как баран на новые ворота.
– Чего изволите, Иван Федорович? Не разумею я по-вашему.
Немец еще секунду буравил меня взглядом, ловя малейшую тень на лице, а потом медленно откинулся к стене. У глаз собрались морщинки, и он улыбнулся, впервые за весь разговор по-настоящему.
– Да так, к слову пришлось. Будь ты от свеев заслан, Вассили, сейчас бы хоть бровью да повел, когда я тебя по-ихнему к чертям послал. Да и на бумаги полковые, что у меня с утра на краю стола открытые лежат, ты ни разу не покосился, всё на склянки мои да на ланцеты глядел.
Видимо, всё это время Келлер ещё и проверял не шпион ли я. В быту он на меня насмотрелся и это похоже была последняя проверка.
– Ничего не будет, Вассили. Я хотел поглядеть, как ты себя поведешь, когда тебя к стенке прижмут.
– И как же я себя повел?
– Достойно повел, не юлил и не врал. – Келлер постучал пальцем по столу. – А если бы юлил или врал мне в глаза, разговор был бы другой. Пошел бы ты обратно к рекрутам, и на том бы мы с тобой расстались.
Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал. Я разжал пальцы, которые сами собой стиснули колени.
– А в чужие тайны я лезть не стану, – продолжал Келлер. – Резону мне нет. У меня и своих грехов хватает. Из-за них я когда-то и оказался в ваших краях. Без греха на этом свете никого нет, Вассили.
– И какие же грехи привели вас к нам, Иван Федорович?
– Речь сейчас не обо мне. – Келлер отмахнулся, но глаза у него смеялись. – Пока ты не делаешь зла больным и не ставишь опытов, я рад тебе помогать.
– Зла я никому не хочу. Мы с вами одних больных лечим.
– Знаю, потому и разговор этот завел. – Немец поднялся и открыл свой дорожный погребец. – Держи, это мой подарок, от одного лекаря другому.
Он протянул мне ланцет в потертом кожаном футляре.
По бумагам я числился учеником цирюльника, а Келлер всерьез назвал меня лекарем. Немец признал меня ровней, а вместе со мной и мой способ лечить.
Я вынул ланцет и поднес лезвие к свече. По самому краю кромки тянулась светлая полоска, а у острого лезвия ее не видно. Я провел по ней пальцем, и кожа осталась цела.
– Вот только ланцет что-то у вас тупой, Иван Федорович. Таким разве что масло резать.
Келлер коротко рассмеялся и хлопнул ладонью по колену.
– Гут, сразу заметил! Я и герру Лобанову когда-то такой подарил. Так он не одну неделю мучился, отчего ланцет не режет. С тех пор он больше доверяет пиле, ну да Бог ему судья.
Я представил себе Прохора с тупым ланцетом в руках, неделю за неделей, и с трудом сдержал улыбку.
– Наточу его сегодня же.
– Наточи, – Келлер усмехнулся. – Погляжу, как справишься.
Убирая ланцет, я опустил взгляд и наткнулся на холщовую сумку от жены старосты. Про нее я за разговором и думать забыл. А ведь удобнее случая могло больше не выпасть.
– Раз уж ланцет у меня теперь свой, позволите просьбу, Иван Федорович?
– Смотря какую, Вассили. Говори, что ты хотел.
– Хочу собрать сюда свой набор, – я тронул сумку. – Ланцет, холст на перевязку, нарезанный полосами, и ремень с палкой, чтобы жгут закрутить. Ромашки на промывание, хвои на отвар, мешочек золы для рук. И флягу хлебного вина, хоть немного.
Келлер приподнял брови.
– Зачем тебе все это при себе таскать? Шпиталь рядом, и я рядом.
– Затем, чтобы не бегать к вам за каждой полоской холста и полчаркой вина. Пока я бегаю, человек кровью изойдет. А в дороге вас и вовсе не сыщешь. Так у меня все будет при себе, на крайний случай.
Немец помолчал, глядя на мою сумку.
– Хорошо ты придумал, и весьма разумно. Такое бы у всех служителей завести. А то тычутся, как слепые котята, и не знают, где что лежит. – Тут Келлер нахмурился. – Только порядка от этого не будет. Каждый станет тащить себе да расходовать сверх меры.
– Так я ж не предлагаю раздать всем просто так, Иван Федорович. Пусть будет выдача и учет. Кто что получил, тот за то и в ответе. Пропил, проел, продал или потерял, так с него и спрос. А честные служители будут и дальше людей спасать.
– Вот это уже дельное предложение, – Келлер кивнул. – Я подумаю, как это устроить. А пока начнем с тебя. – Он достал из погребца оловянную флягу с вмятиной и наполнил ее из штофа. – Возьми мою. Каждый вечер будешь говорить мне, на кого потратил, а я запишу.
Он обмакнул перо и что-то записал, не поднимая головы. Следом он выложил на стол сверток чистого холста и мешочек ромашки.
– Щедро вы меня снаряжаете, будто в дальнюю дорогу.
– Так и есть, Вассили. Набор твой понадобится скоро. – Немец закупорил чернильницу. – Завтра на рассвете выступаем.
– И куда же нас теперь, Иван Федорович?
– На Минск. С новым обозом пришел приказ. Раненых по деревням больше не держать, кого можно забрать. Всех свозить к Минску, в лагерь при дивизии князя Репнина. Туда теперь стягивают всю армию, что отошла от Гродно. Солдаты, что пришли с обозом, пойдут с нами в охранении.
Минск мне довелось повидать еще ординатором, на съезде хирургов. Я запомнил его большим городом с широкими проспектами. Вечером мы гуляли по набережной реки Свислочь и ели драники в кафе. Хорошие были дни, беззаботные, и я улыбнулся, вспомнив их. Каким Минск был сейчас, я не представлял вовсе.
– Только смотри, Вассили. Как приедем на место, держись тише воды, ниже травы. Есть там некоторые люди, с которыми лучше не связываться.
Келлер скривился, будто разом съел целый лимон.
– Да разве я когда лез вперед других, Иван Федорович?
Взгляд Келлера был красноречивее любого ответа.
– Шутки шутками, Вассили, а твою просьбу насчет грамоты я помню, – уже серьезно сказал Келлер. – В дороге учиться неудобно. Но как встанем на новом месте, я найду тебе, по чему учиться. Не волнуйся, об этом я позабочусь.
– Спасибо вам, Иван Федорович, и за ланцет, и за флягу. Могу я надеяться, что наш разговор останется только между нами?
– Само собой, Вассили, – Келлер кивнул. – Я не из болтливых, и твоя тайна останется при мне.
– Премного вам благодарен, Иван Федорович.
– Да пустое, Вассили, – отмахнулся Келлер.
Я сложил холст и ромашку в сумку. Флягу я сунул на самое дно, от греха подальше.
* * *
– Чтоб немец тебе свою флягу отдал, да еще с вином? – Кузьма недоверчиво уставился на меня.
– Отдал, Кузьма, и учет за мной завел, – серьёзно ответил я.
Кузьма покачал головой и сел рядом со мной на лавку.
– А я-то думал, что немец тебя с твоим набором и слушать не станет.
– Я ж тебе еще тогда говорил, что немец добреет, когда видит пользу. Вот он и подобрел.
Весь вечер в избе шумели. Мужики увязывали узлы и спорили, кому в каких санях ехать. Кто-то сушил у печи портянки в дорогу, и от них по избе тянуло сыростью. Кто-то в третий раз перекладывал свой нехитрый скарб.
Бурый увязал свой узел раньше всех и теперь поучал соседей, как лучше уложить сани.
– Только печь тут обжили, и опять в дорогу, – проворчал Кузьма.
Я и сам успел привыкнуть к этой избе. Тут уже знал каждого на соломе по голосу и по кашлю. А какой будет новая изба и будет ли она вообще, сказать не мог никто.
Я одолжил брусок у Колотухи, а заодно выпросил у него щепоть соли. Кашевар отдал все неохотно и велел вернуть брусок до рассвета. Соли в обозе было мало, и щепоть он отсыпал скрепя сердце.
Я смочил брусок водой и стал медленно водить по нему лезвием под одним наклоном. Кузьма подсвечивал мне лучиной и боялся лишний раз вздохнуть.
Точить ланцеты меня никто не учил, тупое лезвие я всегда просто менял на новое. Я держал наклон по наитию и то и дело пробовал кромку на ногте.
– Ты, Васька, точи-точи, да палец не отхвати, – подал голос Бурый. – А то сам себе лекарем станешь.
– Не отхвачу, Бурый. Пальцы мне еще пригодятся. Кто ж тебя до конца вылечит?
Бурый пожал плечами.
– То-то же, – хмыкнул я.
Наконец светлая полоска на кромке пропала по всей длине. Я провел лезвием по руке, и ланцет начисто снял волоски.
– Вот это я понимаю, инструмент, – уважительно протянул Кузьма.
– Теперь он хоть под рукой будет, а не у немца в погребце.
Я разложил все добро на лавке и стал укладывать сумку по порядку. Ланцет в футляре решил класть последним, чтобы он лежал сверху.
Разорвал холст Келлера на узкие ленты и скатал их в тугие валики. Кузьма держал свободный конец и следил, чтобы валик не перекосило.
Для жгута Кузьма выпросил у возницы обрывок сыромятного ремня от старой упряжи. А короткую гладкую палку к нему мне обстругал Бурый.
– Палка-то тебе зачем? – Кузьма повертел ее в руках. – Ремень и так затянуть можно.
– Руками так туго не затянешь. Перетянешь руку выше раны, сунешь палку под ремень и крутишь, пока кровь не встанет.
Я уложил на дно флягу и мешочек ромашки от Келлера. Кузьма принес пучок хвои из сеней, где лежал запас на отвар для избы. Потом он насыпал мешочек золы прямо из печи и долго выбирал угольки.
Соль Колотухи, завернутую в тряпицу, я положил рядом с золой.
– Соль-то в сумке на что? – удивился Кузьма.
– На промывку. Щепоть на кружку теплой воды, и рану есть чем промыть, где ни встанем.
По уму нужен был гипертонический раствор, крепкий соляной, вроде того, что помог тогда есаулу. Только соли на него уходило много, а она здесь была на вес серебра. На весь шпиталь нужны были запасы побольше и слово начальства. Рано или поздно я к этому дойду, а пока приходилось обходиться полумерами. Лучше, чем ничего.
Тут в избу зашла Аксинья за грязным холстом. Она подхватила с пола узел, глянула на мой набор на лавке и покачала головой.
– Иглу с ниткой возьми, служитель, – она сунула мне в ладонь моток суровой нитки с воткнутой в него иглой. – Вдруг кого в дороге зашить придется.
Игла оказалась здоровенной и слегка кривой, с широким ушком, такой только овчину шить. Я вытащил её, размотал виток и потер нитку в пальцах. Та была под стать игле: толстая, лохматая, да ещё и с узелками. Протянешь такую сквозь живое мясо – она края раны как пилой разворотит.
– Спасибо, Аксинья. Правда, такой веревкой только мешки с овсом латать, но на худой конец и она сгодится.
– Другой нету, – фыркнула она, перехватывая узел с тряпьем. – Наш немец ею шьет и не жалуется. Ишь, разборчивый какой сыскался.
– Оттого у него раненые под иглой так и орут, – вздохнул я. – Ладно, не ворчи. Лучше глянь в чулане огарок восковой, как время будет. Надо бы эту пеньку натереть, чтобы глаже стала.
– На ночлеге в сундуке гляну, сейчас уж все увязано, – уже спокойнее отозвалась она от порога и вышла.
Я спрятал моток в суму. Нормальной нити для швов, тонкой и гладкой, здесь было не достать. Никто о том, сколько гноя собирает в ране лохматая нитка, даже не думал. Этим тоже предстояло заняться, и чем раньше, тем лучше.
Напоследок я сунул в сумку пяток чистых бирок, на случай, если много раненых привезут разом. Сюда бы еще хоть пачку аспирина, а о прочем и мечтать было нечего. Да только и аспирина в таких условиях не добыть.
– Васька, а саму сумку-то тебе тоже немец выдал? – робко спросил Кузьма и покосился на мой набор.
– Жена старосты подарила, сама шила.
– Выходит, мне такой и не видать? – Кузьма вздохнул. – Я ведь тоже за полотном к немцу бегаю. А он всякий раз ворчит, что много беру.
– Иван Федорович обещал подумать, как завести такие сумки всем служителям, – ответил я. – Глядишь, в лагере и тебе выдадут.
– Ты, Васька, не шутишь? – просиял Кузьма. – Да я ж тогда хоть холст сам стирать готов, Аксинью даже просить не стану! Ты только и мне ремень с палкой положи, ладно?
– И ремень, и золу. Без золы ты ко мне и не подходи.
– Да мне твоя зола уже вот где сидит! – Кузьма со смехом чиркнул ладонью по горлу.
Перед сном я пошел глянуть новых, что лежали у нас в сенях.
На соломе там устроились трое из нового обоза. Драгун сидел у самой двери, так и не сняв ботфортов, и баюкал перевязанную руку. Повязка на ней вся промокла.
Я размотал повязку. Рана на предплечье была резаная и ровная, от палаша, и кровь уже почти унялась.
Края раны сходились хорошо. Я промыл ее теплой водой и наложил чистый холст из своей сумки.
– Где это тебя так? – спросил я, затягивая узел.
– Да вчера, на дороге, – драгун поморщился. – Шведы налетели из ельника, с десяток всадников, и кинулись прямо на сани с ранеными.
– Чего ж им от раненых надо было?
– Кто их знает, служитель, – он пожал здоровым плечом. – Офицер наш говорил, языка хотели взять. А может, просто пограбить.
– И как же вы отбились?
– Охрана отбилась. Двоих наших порубили, а шведы ушли обратно в лес, и следа не оставили.
Выходило, что шведские разъезды ходили где-то рядом, а нам выступать на рассвете. Я прикинул, сколько моих лежачих сможет хотя бы сползти с саней, если начнется стрельба. Таких набиралось совсем немного.
Я вернулся в избу и подсел к обмороженному.
Он лежал тихо и смотрел в потолок. После отравления сил у него почти не осталось. Дорогу по морозу он мог и не пережить. Похоже, он и сам это понимал.
– Поедешь в моих санях, братец, – сказал я, чтобы его приободрить. – Будешь у меня на глазах всю дорогу.
– Спасибо тебе, Васька, – тихо сказал мужик и сжал мою руку. – Доживу, век не забуду.
Прохор пришел к кашляющему уже затемно. Он мельком глянул на мою сумку, но ничего не спросил.
Обычно Прохор лез с расспросами по любому поводу, и его молчание мне не понравилось.
Я положил сумку себе под голову и наконец лег.
* * *
Еще затемно я вернул брусок Колотухе. Кашевар придирчиво оглядел его и первым делом увязал на свои сани новую кадку.
Вся деревня вышла провожать обоз.
Рассвет выдался морозный и серый, и над упряжками стоял пар от лошадиного дыхания. Сани с ранеными вытянулись по улице, и деревенские стояли вдоль оград. Солому в сани постелили свежую, а под нее староста сунул узелок сухарей.
Староста подошел к нашим саням сам. Он шагал прямо и уже не берег спину.
– Не рано ли без опаски шагаешь? Я ж велел спину поберечь, – сказал я.
– Как новая, служитель! Не поминай лихом.
Жена старосты перекрестила наши сани, а сын махнул шапкой. Даже ворчливый кузнец, у которого я брал уголь, вышел из кузни и кивнул мне.
Совсем недавно деревня шла к нам толпой из-за штофа, а теперь провожала всем миром.
Аксинья с прачками устроилась на санях с холстом и уже командовала, куда что класть.
Впереди обоза ждали солдаты, что пришли с новыми ранеными. Их было десятка два, в епанчах поверх кафтанов, с фузеями за спинами. Командовал ими капрал, сухой жилистый мужик с хриплым голосом.
Я подошел к капралу, пока возницы разбирали вожжи.
– Сани с ранеными бы в середину поставить, капрал. Третьего дня шведы по ним и били.
– Не учи ученого, – капрал хмуро глянул на меня. – Середина и так ваша, а мои ребята пойдут спереди, сзади и по бокам. – Он повернулся к своим солдатам. – Трогай, ребята, засветло надо до ночлега дойти!
Сани поползли из деревни. Обмороженный ехал со мной, укрытый тулупом до самого носа. Рядом с нашими санями шагал рябой солдат из охраны с фузеей на плече.
– Ты, что ли, тот служитель, что старосту на ноги поставил? – спросил он.
– Он самый. А ты откуда знаешь?
– Да вчера вся деревня про то гудела, – солдат ухмыльнулся. – Ты б и мне чего вправил. Я эту фузею с плеча на плечо таскаю, аж шею свело.
– Шею тебе вправим на привале. А до привала еще дойти надо.
– Это верно. Третьего дня вон чуть все на дороге не полегли, кабы не отбились.
– И много их было, шведов-то?
– Мы их и сосчитать не успели. Налетели, постреляли и ушли. На лошадей, видать, позарились. Думали, при раненых охраны считай что нет, можно даром поживиться. А как мы огрызнулись, так и отстали.
Солдат говорил о налете спокойно.
– Ты, я гляжу, и фузею на ходу под рукой держишь.
– А как же. Она у меня одна на все про все.
– А долго нам до Минска добираться?
– Как дорога позволит. – Солдат глянул вперед, на голову обоза. – Довезем вас до лагеря, там уж спокойнее будет.
– А ты сам там бывал?
– Не довелось. Это капрал наш рассказывал.
Мне хотелось ему верить. Только до лагеря, конечно, еще требовалось доехать, а дорогу эту надо было пережить.
Обмороженный высунул нос из-под тулупа.
– Васька, а в лагере, поди, тоже капустой кормят? – спросил он с тревогой.
– Кормят. Только теперь я сам в каждую кадку загляну.
К полудню мы миновали сгоревшую деревню. От нее остались одни печные трубы. Снег вокруг них посерел от золы, и ни одна собака не залаяла нам вслед. Я невольно искал глазами людей. Никого не было, только из снега у одной трубы торчал обгорелый ухват.
– Это что ж, шведы так пожгли? – тихо спросил обмороженный из-под тулупа.
– А шут его знает, – отозвался Бурый с соседних саней. – Может, шведы. А может, сами мужики спалили да ушли, чтоб шведу ни зернышка не досталось.
Я отвернулся и больше на трубы не смотрел.
Солнце тем временем пригрело, и снег под полозьями стал сырым и тяжелым. На привале я первым делом обошел наши сани. Холод быстрее всех пробирал лежачих, потому что они не шевелились. Мужики грызли сухари от старосты, не вылезая из саней.
У обмороженного портянки отсырели, и пальцы на ногах были ледяные. Я перемотал ему ноги сухими обмотками из его же узла и подоткнул солому.
– Служитель, долго ты там возиться будешь? – крикнул капрал. – Засветло до ночлега не дойдем!
– Дойдем, капрал. А отморозим ему ноги, так в лагерь калеку привезем. Ты что, такой судьбы товарищу хочешь?
Капрал выругался, но торопить больше не стал. Потом подошел и сам подоткнул солому с другого бока. Видно, капрал и сам не первый год возил раненых.
На том же привале возница распорол ладонь о железную скобу саней. Порез вышел глубокий, и кровь капала на снег.
Тимоха прибежал от Прохоровых саней поглядеть, что случилось. Я дал ему подержать холст, и мальчишка вцепился в него обеими руками.
Я достал из сумки флягу, смочил вином край холста и убрал флягу обратно.



























