Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
Повязанный торгаш вдруг заметил в ряду знакомые лица и отчаянно взвизгнул на всю площадь:
– Православные! Мещане! Грабят средь бела дня, ни за что вяжут! На помощь!
У соседних рядов тут же началось недоброе шевеление. Из-за мясных колод и пустых бочек выступили пятеро угрюмых плечистых мужиков в засаленных фартуках; один перехватил поудобнее тяжелую дубовую вагу, другой нагнулся и выковырял из грязи увесистый булыжник. Толпа вокруг нас быстро густела, замыкая полукруг.
Никитка торопливо сгреб с лотка мешочки с травой в рогожный куль и закинул за спину, но с вязаным пленником на руках супротив такой ватаги в одиночку ему было явно не устоять – в первой же узкой улочке прибьют камнем из-за угла и отобьют дружка вместе с уликами.
– Плохо дело, Васька, – сквозь зубы процедил усатый старший, выставляя вперед штык фузеи, отчего ближний мясник невольно попятился. – Одному Никитке этого гада с кулем через посад не довести, домнут по дороге.
– Тогда ведите его вдвоем, плечом к плечу, – быстро скомандовал я, оценив обстановку. – На два ствола они не полезут. Тащите его прямиком в лазарет к Ивану Федоровичу, пусть под караулом посидит.
– А ты как же, милок? – старший тревожно покосился на мост. – Нешто один к этой ведьме пойдешь? С меня ж капрал за твою голову три шкуры спустит!
– За меня не бойся: пока они на ваши ружья зубы скалят, я без шума через мост проскочу. Тут десять минут ходу, а сунемся в предместье с фузеями – дружки этого крикуна мигом вдову предупредят, и мы только пустую избу застанем. – Я выразительно хлопнул ладонью по рукояти пистолета под плащом. – Ступайте живо, пока рынок совсем не загудел, а я за травами, и сразу следом за вами!
Старший с сомнением крякнул, но толпа напирала все сильнее. Он грубо толкнул пленника прикладом в спину, они с Никиткой взяли торгаша в коробочку и под угрюмый гул рыночных двинулись к Верхнему городу. Я же, не теряя ни секунды, нырнул за крайние лотки и быстрым шагом направился через мост в Троицкое предместье.
Пистолет у меня так и оставался за поясом, под плащом. На мосту вода неслась почти вровень с настилом и тащила серые куски льда. На той стороне начинались кривые избы, и было еще грязнее, чем в городе. Мне указали дорогу только с третьего раза, молча ткнув пальцем в конец улицы.
Изба стояла у самой воды, низкая и неприглядная, с окном, заткнутым тряпьем. Забор вокруг разобрали совсем недавно, и свежие зарубы топора на пнях еще не успели потемнеть. От стены тянуло сушеной мятой, и вот тут я поверил, что пришел по адресу.
Я постучал, и дверь, висевшая на одной петле, сама подалась внутрь. Я толкнул ее и шагнул в темноту.
– Хозяюшка, есть кто живой в доме?
Не успел я сделать и пару шагов, как вдруг кто-то рванул меня за плащ и со всего размаха приложил о стену. А уже через секунду в тени сверкнуло лезвие ножа, и оно тут же устремилось ко мне.
Глава 22
Лезвие остановилось прямо у меня под подбородком. Я сразу почувствовал кожей холодную сталь.
За поясом под плащом у меня находился пистолет, и рука сама дернулась было к нему, но я вовремя себя остановил. Дернусь сейчас в темноте, и мне просто полоснут по горлу раньше, чем я взведу тугой курок.
– Я так полагаю, ты Марта, здешняя травница? – спросил я как можно спокойнее.
– Что, прошлого раза вам мало показалось? Весь забор на дрова растащили, а теперь решили и мой дом ограбить? Совсем совесть потеряли! – ответил из полумрака хрипловатый женский голос.
– Ты меня явно с кем-то спутала.
– Ну да, спутала я! С дружками твоими, что вчера приходили! И куда только фузею свою спрятал, служивый?
– Говорю же, ты ошиблась. Я поговорить пришел, и ружья у меня отродясь не было. Я в лазарете учеником лекаря числюсь.
– Да ну? Что-то ты на лекаря не больно похож, – женщина недоверчиво покосилась на мой шведский плащ. – И с каких это пор лекари таскают за поясом пистолеты?
Я мысленно выругался. Все-таки заметила в темноте, как я за ним потянулся.
– Отпираться не буду, пистолет при мне. Время сама знаешь какое, по городу в одиночку без оружия не походишь. Но ты на другой бок глянь: там сумка лекарская висит. Согласись, странный набор для простого грабителя.
Она помолчала пару секунд, прикидывая мои слова.
– Допустим, необычно. Ладно, нож я уберу, только без глупостей у меня.
Лезвие наконец исчезло от моего горла. Глаза понемногу привыкли к сумраку, и я разглядел хозяйку. Было ей лет сорок пять, ростом едва мне по плечо, узколицая, с тяжелыми бровями и седой прядью, выбившейся из-под темного платка. В пальцах она сжимала короткий кривой нож, каким обычно режут корни и травы.
– Ну и что понадобилось лекарю в моей избе? – хмуро буркнула она.
– У нас в лазарете солдат на днях чуть не помер от белены. Торговец на Низком рынке продавал ее как средство от всех болезней. Сейчас этого торговца ведут под караул, а он сразу указал на твой двор. Сказал, что травы берет здесь.
Женщина презрительно прищурилась.
– Тоже мне, нашел на кого кивать! Помню его. Прибегал ко мне этот плут на днях, за щеку держался, жаловался, что зуб гнилой спать не дает. Ну я ему белены и отсыпала, все как положено. Ее ведь курить надо: бросить щепотку на угли и дым во рту подержать, тогда зубная боль и утихнет. А то, что этот дурень на рынке велел ее горстями жевать от всех хворей – так то его грех, а не мой.
Я внимательно посмотрел на нее. Про дым от зубной боли вчера говорил и Прохор – в здешнее время гнилые зубы действительно так окуривали. С дымом яда в организм попадает совсем немного, да и действует он прямо на больное место. Выходит, женщина какими-никакими знаниями, а обладала.
– Спорить не буду, способ известный. Только на больной зуб хватит и щепотки, а у него на лотке целый мешочек лежал. Значит, брал он у тебя не на один раз.
– Брал он у меня за гроши всякий сор да обрезки, но так на то он и перекупщик рыночный. Заплатил за мешочек семени, я и отсыпала, мне за ним по базару с указкой не бегать. – Она качнула ножом перед моим носом. – К примеру, этот нож мне кузнец выковал. Если я тебя сейчас им пырну, ты что, с кузнеца спрашивать пойдешь?
– С кузнеца, быть может, не спрошу. Но и кузнец малому ребенку или дураку нож в руки не даст.
Впрочем, развивать этот спор дальше смысла не было – не за этим я тащился через полгорода по грязи. Подняв голову, я увидел под потолком на жердях десятки тугих сухих связок. По запаху я сразу узнал ту же мяту, шалфей и… что-то еще. Тут был целый набор! После пустых аптечных лавок Верхнего города со слов Келлера и прелой трухи на рынке подобная картина казалась настоящим кладом.
– Я смотрю запас у тебя здесь немалый, – перешел я к делу. – Помимо белены что еще держишь? Таволга, липа найдутся?
– Все найдется, – она недобро усмехнулась и скрестила руки на груди. – Только тебе, служивый, я и сухого листа не продам. Вчера ваши явились, весь забор мне на дрова разломали, да еще и сына чуть до смерти не забили. И ты думаешь, я вам после такого травы продавать стану? Даже не надейся.
– Слушай, я к тебе не грабить пришел, я деньгами плачу. А заборы ломать у нас запрещено, на то строгий указ есть. Ты хоть запомнила, кто приходил?
– Как же, доложились они мне! Десяток мужиков с топорами, и каждый орет, что им греться нечем. – Марта кивнула на входную дверь. – Ступай во двор да почитай свой указ пням обрубленным, может, обратно вырастут.
Ответить на это было нечего, оправдываться за чужих мародеров я не мог. Но и уходить с пустыми руками было нельзя – в сарае у меня горел в тифу Осип, и без трав мне людей не вытянуть.
Тупиковый разговор внезапно прервал глухой кашель за дощатой перегородкой у печи. Я сразу повернул голову на звук, а Марта нервно покосилась в ту же сторону.
Кашель мне категорически не понравился. Кашляли коротко, сухо, и звук тут же обрывался со стоном, словно человек боялся лишний раз шевельнуть грудью и вдохнуть глубже. На обычную простуду это совсем не походило.
– Сын твой там лежит? – прямо спросил я.
– Тебе какая забота? – огрызнулась Марта, но голос ее дрогнул.
– Я же лекарь. Пусти взглянуть, может, помогу чем.
– Нечем там помогать. Я утром водила к своему Ясю соседа-знахаря. Тот поглядел и сказал, что просто ушиб. Отлежится парень в тепле, и все само пройдет.
– Осмотр одного знахаря – это хорошо, но второй взгляд лишним не будет, – спокойно сказал я. – Денег я с тебя не возьму. Если там и правда простой ушиб – подтвержу слова твоего соседа, и будешь спать спокойно. А если знахарь ошибся, парню это может стоить жизни. Чем ты рискуешь, если я просто его посмотрю?
Марта явно хотела отказать, но за перегородкой снова глухо и надрывно кашлянули, и она сдалась.
– Ладно, гляди. Только задумаешь худое – живым со двора не выйдешь, белена тебе сказкой покажется.
Она сунула нож за пояс и пошла за перегородку. Я потрогал пальцем царапину на шее, вытер выступившую каплю крови и шагнул следом.
За перегородкой на широкой лавке полусидел худой парнишка лет четырнадцати. Он крепко прижимал правый локоть к боку и дышал часто, мелко, одними верхушками легких. Когда мы вошли, он только настороженно скосил на меня глаза.
– Ясь, значит? – мягко спросил я.
– Ясь он, – ответила за сына Марта. – Ты его разговорами не томи, ему каждое слово болью отдает.
– Всего один вопрос, Ясь. Когда тебя ударили и куда?
Мальчишка облизнул сухие губы и заговорил короткими урывками, между вдохами:
– Вчера… Забор они ломали, я выбежал… Один с топором замахнулся, я воздуха набрал крикнуть, а другой мне прикладом в грудь. И сапогом в бок, когда упал.
Губы у него были бледными, но еще не синими. Я осторожно приподнял на нем рубаху: справа на ребрах расплылся огромный темный кровоподтек. Я бережно прощупал пальцами каждое ребро. Ясь зашипел сквозь зубы, но кости под пальцами не гуляли и не хрустели, перелома не было.
Тогда я приложил палец левой руки к его груди и постучал по нему согнутым пальцем правой – самый простой врачебный прием, чтобы по звуку понять, что творится внутри грудной клетки. Слева, над здоровым легким, звук шел обычный, ясный. А вот справа зазвучало звонко и гулко, будто я стучал по пустой деревянной бочке. Я приложил ухо к больному боку – дыхание там слышалось еле-еле.
Все понятно. Удар прикладом пришелся ровно в тот миг, когда пацан набрал полную грудь воздуха для крика: от резкого сдавления легкое внутри слегка надорвалось даже при целых ребрах, и часть воздуха вышла в грудную полость, поджав легкое сбоку. Пока разрыв маленький, с этим живут – за несколько дней воздух рассосется сам, нужно только лежать без движения. Выходит, соседский знахарь со своим советом отлежаться почти угадал.
– Кости целы, – успокоил я парня, опуская рубаху. – Но от удара на вдохе внутри немного надорвалось легкое. Лежи ровно и не вздумай вставать, пока я не вернусь, иначе разойдется сильнее. Сейчас руки у печки согрею и спину тебе послушаю.
Я шагнул к печи, и тут за спиной скрипнули доски лавки. То ли мальчишке не хотелось, чтобы его ворочал чужой человек, то ли решил сам повернуться, но Ясь вдруг уперся локтем в лавку и рывком подался вперед.
– Лежать! – крикнул я, оборачиваясь, но было поздно.
Парня скрутил резкий приступ кашля. На втором толчке он коротко вскрикнул, схватился за правый бок и повалился обратно на тряпье.
Кашель оборвался, а Ясь вдруг начал задыхаться. Он судорожно хватал ртом воздух и никак не мог сделать вдох. Я подскочил к лавке, уложил его и увидел, как прямо на глазах синеют его губы, а на шее набухают вены толщиной с палец. Левая половина груди ходила ходуном, а правая застыла на месте.
– Мама… дышать не могу… – прошелестел он синими губами.
Я провел ладонью по его шее и ключице: кожа под пальцами странно захрустела, словно под нее набили сухого снега. Воздух из груди уже пошел под кожу. Марта сзади вцепилась мне в плечо и со всей силы рванула от лавки:
– Что ты с ним сделал⁈ Он же дышал, пока ты не пришел! Вчера его били, а сегодня ты добиваешь⁈
Я даже не обернулся, только жестко сбросил ее руку со своего плеча:
– Судить потом будешь. Не дашь работать, к утру сына хоронить станешь.
Марта застыла с открытым ртом. Я снова постучал пальцем по груди Яся справа – теперь гул стоял до самого низа ребер, а дыхания под ухом не было вовсе.
Случилось худшее: от резкого движения и кашля надрыв на легком разошелся шире, и кусок ткани стал работать как клапан в насосе. С каждым вдохом воздух врывался из легкого в грудную клетку, а обратно выйти уже не мог – копился внутри, сплющивал легкое и со страшной силой давил на сердце. По-нашему это называется закрытым напряженным пневмотораксом. Когда воздух так накачивает грудь изнутри, счет идет на минуты.
Спасти пацана сейчас могло только одно: немедленно проколоть грудную стенку и выпустить лишний воздух наружу. Для этого лучше всего подошла бы толстая полая игла, но у меня в сумке лежал один лишь старый ланцет.
– Марта! Есть в доме тонкая трубка, пустая внутри? Любая сгодится, только живо!
– Да откуда ж… Постой, клистир есть, от покойного мужа остался! Он у меня аптекарским подмастерьем служил.
Клистиром здесь ставили клизмы – это была гладкая костяная трубочка с сушеным бычьим пузырем на конце. Лучшего в этой избе и желать было нельзя.
– Неси сюда бегом! Трубку окати кипятком из печи, а бычий пузырь сунь в теплую воду, чтобы размок и стал мягким!
Пока она металась к печному горшку, я выхватил ланцет. Кипятить его четверть часа времени не было – Ясь на лавке уже закатывал глаза. Я прокалил кончик лезвия над углями и щедро плеснул на него вином из своей фляги.
Марта прибежала с ошпаренной костяной трубкой и мокрым пузырем в горшке, но, увидев в моей руке нож, снова побелела и преградила путь:
– Ты что удумал⁈ Ножом в живую грудь⁈ Он и так еле дышит, ты ж его зарежешь!
Вместо споров я перехватил ее ладонь и прижал ее пальцы к вздувшейся шее сына.
– Пощупай здесь. Чуешь, как под кожей хрустит? Это воздух из порванного легкого под кожу пошел. А внутри груди его еще больше, он сейчас парню сердце остановит. Выпущу воздух – будет жить твой Ясь. Не выпущу – сама видишь.
Марта пошевелила пальцами, ощущая этот жуткий хруст, и лицо у нее стало совсем серым. Она молча убрала руку, положила трубку на край лавки и отступила на шаг.
– Делай, коли взялся.
На правой стороне груди, ровно под серединой ключицы, я нащупал пальцами второе ребро. Колоть нужно ниже него, строго по верхнему краю третьего ребра: под нижним краем каждого ребра проходят сосуды, и задеть их лезвием никак нельзя. Я плеснул вином себе на пальцы, на костяную трубку и на кожу мальчишки.
– Ясь, смотри на меня, – скомандовал я. – Сейчас кольну, и сразу станет легче. Только не дергайся.
Взгляд у него уже плыл. Я зажал лезвие ланцета пальцами так, чтобы торчал только кончик, и нажал над третьим ребром. Туповатая сталь сперва лишь промяла кожу, пришлось надавить сильнее. Кожа с мышцей наконец поддались, кончик с легким толчком провалился внутрь – и из прокола с громким, долгим свистом вырвалась струя воздуха.
Свистело несколько секунд. Марта зажала себе рот обеими ладонями. А Ясь на лавке вдруг вздрогнул и сделал глубокий, жадный вдох, за ним второй. Прямо на глазах синева начала сходить с его губ, а раздутые вены на шее опали.
– Дышит… Матерь Божья, дышит! – прошептала Марта.
Но радоваться было рано. Если просто вытащить ланцет, ранка тут же слипнется, и воздух внутри наберется снова. А если вставить пустую трубку – при каждом вдохе воздух с улицы пойдет через нее обратно в грудь, и легкое так и не расправится. Нужен был клапан, который выпускает воздух наружу, но не пускает его назад.
Я вынул ланцет, чуть расширил прокол и плотно, до самого резного бортика на основании, ввел между ребрами промытую вином костяную трубку. Ясь болезненно зашипел сквозь зубы – отличный знак, значит, силы на дыхание появились.
Марта подала мне размокший бычий пузырь. Сворачивать из плоского лоскута трубочку было бесполезно – без продольного шва она бы травила воздух сбоку. Поэтому я отрезал глухой уголок пузыря мешочком, натянул его на торчащий конец костяной трубки, крепко перехватил суровой ниткой у бортика, а на самой верхушке пузыря сделал ланцетом короткий боковой надрез. Вышло простое и безотказное подобие клапана Геймлиха, какие ставят раненым в грудь.
Устройство заработало сразу: когда Ясь выдыхал, лишний воздух из груди раздувал мягкий мешочек и со свистом выходил в боковую щель. А стоило парню начать вдох, как мокрая пленка от обратной тяги тут же спадалась, намертво прилипая к срезу трубки и запирая вход воздуху с улицы.
Чтобы гладкая кость не выскочила при кашле и не провалилась глубже, я захлестнул вокруг ее бортика длинную нить, а концы прижал к коже на плече и боку узкими полосками чистого холста, не стягивая саму грудь. Только тогда я разогнул гудящую спину.
Мокрая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Еще несколько минут я стоял рядом, считая вдохи Яся: дышал он все ровнее и наконец посмотрел на меня осмысленным взглядом.
– Это что ж, он теперь так с этой трубкой в груди и останется? – тихо спросила Марта.
– На три-четыре дня, пока ранка на легком внутри сама не затянется, потом я трубку выну. – Я осторожно приподнял Яся за плечи. – Пластом на спине ему лежать нельзя: уложи его полусидя, повыше, с легким наклоном на больной правый бок, чтобы здоровому легкому слева ничего дышать не мешало. Подложи ему под спину тулуп свернутый. Пусть лежит и не встает – ни воды носить, ни дров. Саму трубку руками не трогайте, а вот пленку пузыря каждый час смачивай чистой кипяченой водой, чтобы не высохла и продолжала слипаться на вдохе. Через три дня я приду проверить.
Марта торопливо подсунула сыну под спину свернутый тулуп и наклонилась, разглядывая, как мокрый хвостик пузыря шевелится при каждом выдохе.
– А ну как опять синеть начнет?
– Если пузырь вдруг засохнет или слипнется так, что воздух выходить перестанет – осторожно оттяни прилипший пузырь пальцами от края трубки, дай воздуху сойти, и сразу шли соседа за мной. Лазарет за Низким рынком, гнилой сарай у реки, там меня всякий знает.
– И ты его вот так одного оставишь?
– Сидеть при нем я не могу. У меня в сарае восемь десятков таких лежат.
Марта кивнула, не сводя глаз со спокойно дышащего сына.
– Муж мой двадцать лет при аптеке прослужил, а про такое и слыхом не слыхивал. Кто ж тебя этому выучил?
– Кто учил, того здесь уже нет, – коротко ответил я, убирая ланцет в футляр.
Она помолчала, не став допытываться, вытерла руки о передник и посмотрела на меня уже совсем иначе:
– Спасибо тебе. Выходит, не так уж ты и плох, служивый.
Я вымыл руки в ведре у входа, и только тут заметил, что пальцы у меня мелко дрожат. Марта поставила передо мной на стол кружку горячего мятного отвара, а сама села напротив – так, чтобы сквозь проем перегородки видеть сына.
– Теперь давай про травы, – начал я, сделав глоток. – Мой лекарь, немец Келлер, дал денег на честную закупку. У меня в сарае парень девятые сутки в горячке горит. Остальные после паводка кто кашлем давится, кто животом мается.
– За честные деньги отчего не дать, – Марта подняла палец. – Только уговор строгий: даю тебе и твоему немцу. Чтобы больше в лагере про мой дом никто не знал. Приведешь сюда солдат или других лекарей, ничего не получите.
– Договорились. Через три дня приду проверить Яся, заодно и еще возьму, если немец денег даст. Сейчас мне нужны таволга, липа, малина и кора ивы.
– Таволга, липа и малина есть. А вот кору с ивы дерут по весне, когда сок пойдет, прошлогодняя у меня вся вышла. Возьми лучше дубовую кору, раз у тебя полсарая животом мучается, она нутро хорошо крепит.
Совет был дельный – дубовая кора при поносе нам очень пригодится.
Марта сняла с жерди под потолком пучок сушеной таволги и положила передо мной. Я растер в пальцах сухой желтоватый цветок и понюхал: пахло густо, медом и аптечной горечью – ничего общего с тем прелым сеном, что лежало на рынке. В таволге содержатся природные салицилаты, почти тот же аспирин, так что жар она сбивает исправно.
– Нюхай, нюхай, – заметила Марта. – Только в котле ее не кипяти, вся сила с паром уйдет. Заливай горячей водой и держи под крышкой.
– Это я знаю. А мох сушеный, болотный, у тебя найдется? На гнойные раны и под лежачих класть – он ведь впитывает намного лучше холста и гнить не дает.
– То каждая деревенская баба знает, – хмыкнула она и сняла с углового крюка большой легкий мешок со сфагнумом.
Запасов, которые она отвесила на первые три дня, хватило на два мешка. Я отсчитал на стол серебряные монеты из кошеля Келлера. Марта пересчитала их дважды, спрятала, а потом достала с полки чернильницу, перо и лист плотной серой бумаги. Я удивленно приподнял брови.
– Немец твой небось захочет знать, за что деньги плачены, – буркнула она, не поднимая головы. – Да и мне не нужно, чтобы завтра сказали, будто я у солдат серебро отняла.
Писала она быстро и ровно – почерк у нее был куда чище моих вчерашних упражнений. Внизу листа она поставила оттиск маленькой медной печаткой с изображением аптекарской ступки.
– Печать от аптеки, где муж служил, – коротко пояснила она, заметив мой взгляд. – Старый хозяин помер, лавку закрыли, а печать у мужа осталась.
Для отчета Келлера такая бумага с печатью была очень кстати, хотя лишний раз светить ею перед людьми Фогеля не стоило, чтобы не навести их на след Марты. Я спрятал лист за пазуху и вспомнил еще об одной вещи:
– И воску бы мне кусок, сколько не жалко.
– На свечи, что ли?
– Холст пропитать. Если проварить ткань с маслом и воском, она перестанет промокать – такую подстилку под ранеными можно просто мыть водой.
Марта посмотрела на меня долгим взглядом, словно сомневаясь, все ли у меня в порядке с головой, но промолчала – принесла из кладовки и положила сверху на мешок увесистый желтый кусок воска.
* * *
Старший из двух солдат ждал меня у моста с фузеей на плече. Увидев мешки и свежую царапину у меня под подбородком, он крякнул и молча забрал мешок потяжелее.
– Торгаша мы в ваш лазарет сдали, Никитка его там караулит, а я тебя встречать вернулся, – сказал он по дороге. – Уж думал, не случилось ли чего, хотел на ту сторону за тобой идти – с меня ведь капрал за тебя спросит.
– Все обошлось, дядька. Только про ту избу молчи и Никитке накажи, иначе нам больше ни травинки не продадут.
Солдат кивнул и перехватил мешок поудобнее. Рынок мы обошли стороной вдоль стен. Всю дорогу я думал о костяной трубке в груди Яся: хоть я и окатил ее кипятком да промыл вином, в обычной избе риск занести заразу оставался немалым. Сделать с этим я пока ничего не мог – оставалось надеяться, что три дня парень продержится без воспаления.
Расписку Марты и остаток серебра я сразу отнес Келлеру. Мешок с лотка рыночного торговца уже лежал у него под столом.
Немец взял бумагу, осмотрел печать со ступкой, а потом поднял взгляд на мою шею, где темнела засохшая царапина от ножа.
– Вижу, Вассили, переговоры у тебя вышли непростые? Или это награда за усердие?
– Знакомство у нас задалось не сразу, Иван Федорович, – криво усмехнулся я. – Вчера у этой вдовы солдаты двор разнесли, вот она меня с ножом на пороге и встретила. Но в итоге договорились. Сказала, что продавать будет только для вас, и просила никому в лагере про нее не говорить.
– Гут. Торговца я завтра сдам приказному дьяку вместе с его беленой, а про вдову в рапорте не будет ни слова – дьяку нужен тот, кто травил солдат на рынке. – Келлер убрал расписку в сундук и придвинул ко мне вчерашний лист с упражнениями. – Садись и переписывай дальше, Вассили.
Вечером первую кружку настоя таволги получил Осип. Захар сидел на корточках у саней, придерживая горячую голову больного, и с большим сомнением косился на пар над кружкой.
– Ох, Василий, от таких травок еще никто не вставал. Кто их там за рекой собирал? Наверняка ведьма какая-нибудь, а мы теперь этим человека поим.
– Ты голову ему выше держи, чтобы не захлебнулся, – оборвал я его.
Осип сделал глоток, за ним второй. Захар вытер ему подбородок рукавом и снова принялся ворчать – теперь уже на то, что питье пахнет банным веником.
* * *
Когда совсем стемнело, я сам понес в баню узел с грязными рубахами – Гришка все еще сипел без голоса, а остальные валились с ног. Аксинья выглянула из дверей в клубах пара и велела подождать на улице, пока освободится котел.
На бревне под навесом уже сидел Митрофан с таким же узлом на коленях и слушал, как с крыши капает в лужу. Забавно вышло: два главных соперника по лазаретному спору сидели в одной очереди к прачкам.
– Садись, парень, места хватит, – Митрофан подвинулся и кивнул на мой тюк. – Ну что, много нынче зарубок на своей доске нарезал? Писарь мне этой твоей доской сегодня всю плешь проел.
– А тебе-то что до моей доски? – я сел рядом и вытянул гудящие ноги. – Боишься, что обойду?
– Да хоть сто раз обойди! – Митрофан махнул рукой и усмехнулся в бороду. – Мне этот спор даром не сдался. Я его, что ли, выдумал? Обойду я тебя по счету – так голландец мне в награду и твоих лежачих на шею повесит. А обойдешь ты меня – он со злости розог всыплет.
Я внимательно посмотрел на старика. Похоже, он говорил совершенно искренне – еще на проверке со штофом было видно, как он боится ссор и начальственного гнева.
– А батюшка Генрих знает, как ты тут рассуждаешь?
– Батюшка Генрих… – Митрофан опасливо оглянулся на дверь бани и понизил голос, проведя ребром ладони себе по горлу: – Вот где он у меня сидит, этот батюшка. Порядка у него никакого: с утра велит одно, к обеду кричит, кто позволил. Собаке своей лапу рейнским вином моет, а мне на раны простого хлебного не допросишься.
Про барскую борзую я помнил, но сейчас меня больше интересовало другое:
– А писарь ваш что в бумагах пишет? Ты хоть сам знаешь, сколько у тебя в сарае числится?
– Да откуда ж мне знать! – Митрофан хлопнул ладонью по своему узлу. – Сколько он пером напишет, столько и лежит. И служители мои уже будто не мои: вихрастый бегает к денщику Фогеля чаще, чем ко мне, а спросишь зачем – глаза прячет. Мне бы и самому доску, как у тебя, поставить, да кто ж даст. А за уголь твой спасибо, парень – моим ребятам он крепко помог.
– На здоровье. Кстати, а что Фогель сказал, когда ты ему вчера про расход ревенной водки доложил?
– Да ничего не сказал! Я думал, расспрашивать начнет, помогает ли твоим, а он только улыбнулся так странно и собаку за ухом почесал.
Вот это мне совсем не понравилось. Голландец прислал в мой сарай бутыль слабительного явно затем, чтобы угробить тяжелых больных, а когда пришло время проверять – вдруг разом потерял к ней интерес. Словно у него появилось что-то куда более важное.
Дверь бани распахнулась, и из пара высунулась раскрасневшаяся Аксинья:
– Котел свободен! Ну, кто первый, старшие? Сами разберетесь или писаря позвать?
– Иди, ты раньше меня пришел, – уступил я Митрофану.
– Только ты про мои слова никому не говори, – буркнул старик, подхватывая узел. – На людях мы с тобой вроде как соперники.
* * *
К полуночи сарай наконец затих. Я сидел на чурбаке у печи, доедал остывшую кашу и вертел в руках желтый кусок воска от Марты. Само по себе масло на ткани сохнет долго, а если сварить его с воском, пропитка схватится быстро, и получится отличная клеенка. Холст на это дело можно было выпросить у Келлера.
– Потеснись, Василий, дай спину погреть. – На лавку рядом со мной с кряхтением опустился Евсей. – Ох, поясница ноет, спасу нет. Как сырость пошла, так и крутит.
– Заметил я: как работать надо, так она у тебя и ноет.
– Это да, спина у меня умная, – ничуть не обиделся старик и подул на свою кашу. – Сарай этот проклятый все жилы вытянул. Я уж думал, тут и помру.
Он ел не спеша, поглядывая на ворота, где в темноте висела моя счетная доска.
– Зря ты это с зарубками затеял, – негромко уронил он. – Писарь в тот же час к голландцу побежал жаловаться.
– Пусть бежит. Зарубки с доски от этого не пропадут.
– Зарубки-то не пропадут…
Евсей вздохнул и промолчал, но мысль его была понятна без слов: пропасть мог я сам. Я давно собирался расспросить его об одной вещи, и сейчас случай был самый подходящий:
– Ты в первый день сказал, что вас в этот сарай силком сослали. За что тебя Фогель сюда загнал?
Евсей перестал жевать и принялся дуть в ложку, хотя каша давно остыла.
– За язык, Василий. Увидел раз то, чего мне видеть не полагалось, да при людях и сболтнул.
– И что же ты увидел?
– Что увидел, то и забыл. Мне так спокойнее, да и тебе тоже.
Он выскреб миску и поставил ее на пол. В двух шагах от нас под полушубком лежал Прохор, повернувшись лицом к стене – спал он или прислушивался, понять было нельзя. Помня слова Кузьмы о том, что Прохора водили к Фогелю, расспрашивать дальше при нем я не стал и перевел разговор на хозяйство:
– Масла бы мне льняного достать, Евсей, хоть горшок. Хочу холст с воском проварить, чтобы кровь и воду не пропускал. Да только в городе его не купишь, и денег лишних нет.
Евсей сразу оживился, повернулся ко мне и, кажется, напрочь забыл про свою поясницу:
– А на кой-его покупать? Старший обозный больше всего трясется, что с него за казенные сани спросят. А бочонок с льняным маслом у него в обозе стоит – они им парусину от гнили мажут, я сам видал. Вот подойду я к нему утром и вздохну тяжело: сани-то, скажу, по описи твои, а у нас в сыром сарае полозья преют и гниют. Промазать бы их маслом, да взять негде. Он мне со страху сам нальет и еще спасибо скажет!
– А если проверять придет?
– Так мы один крайний полоз у входа густо и намажем, где свет падает – пусть блестит. Кто ж там считать станет, сколько масла в дерево ушло, а сколько на твой холст?
Я представил себе хмурого обозного над блестящим полозом и впервые за весь день рассмеялся. Довольный Евсей подобрал пустую миску и вполне бодрым шагом направился к своему месту.
* * *
Прохор с самого вечера отказался от ужина и лежал на лавке у печи под полушубком. А после полуночи его вдруг начало сильно трясти. Я тронул его лоб – кожа горела и взмокла от пота. Приложив ухо к его спине, я отчетливо услышал внизу легких влажные хрипы при каждом вдохе.
Воспаление легких, которого после ледяного купания в паводок я ждал у половины сарая. К тому же Прохор уже пятые сутки почти не пил спиртного, и на фоне высокого жара у него запросто могла начаться белая горячка. Я напоил его теплым настоем таволги и остался дежурить рядом. На самом краю той же лавки спал Тимоха, подтянув колени к подбородку.
Прохор глухо метался в жару и бормотал что-то про обозную дорогу и старые песни. У меня самого слипались глаза, и я почти не вслушивался, пока он вдруг не заговорил громче:



























