Текст книги "Лекарь Петра Великого (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Яростный Мики
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
– Не троньте мальчишку… я сказал, все сказал… голландцу…
Сон с меня слетел мгновенно. Я оглянулся на спящий сарай и наклонился к самому его лицу:
– Что ты сказал, Прохор? О чем голландцу доложил?
Он снова невнятно забормотал про дорогу. Тогда я крепко взял его за плечо и спросил строже, подделываясь под жесткий тон денщика Фогеля:
– Говори, что ты сказал голландцу!
Прохор повернул голову и уставился куда-то сквозь меня мутными глазами – в бреду он меня не узнавал и отвечал кому-то другому:
– Что Васька дезертир… у реки сам слышал…
Дальше он снова зашептал что-то про мальчишку и затих. Я же сидел не шевелясь и чувствовал, как холодеют пальцы.
Слово «дезертир» прозвучало вслух только один раз – в тот зимний вечер на берегу реки у драгунского лагеря, когда я разговаривал с Семеном. Вокруг тогда не было ни души, кроме глухой стены сарая да голых кустов у воды.
Выходит, в тех кустах сидел пьяный Прохор, бегавший к драгунам за вином, и слышал каждое наше слово. Вот на какие «долги» он намекал мне на привале по дороге в Минск! Он знал про дезертирство с самого начала, но все эти недели молчал. А теперь выложил все Фогелю. Оставалось понять, при чем тут мальчишка.
Я осторожно потряс Тимоху за плечо и приложил палец к губам, чтобы не шумел. Вывел его мимо спящих рядов наружу, в темноту двора к нашей отчетной доске. Стоя босиком на сырых досках мостков, парень никак не мог проснуться и мелко дрожал от холода.
– Прохор сейчас в жару мечется и кричит, чтобы тебя не трогали, – тихо сказал я. – Говорит, откупил тебя у голландца. Кто тебя прижал, Тимоха?
Тимоха проснулся разом. Даже в темноте было видно, как у него задрожал подбородок.
– Н-никто меня не трогал, Василий.
– Прохор ради тебя сдал меня Фогелю. Бить я тебя не стану, но я должен знать правду: что ты натворил?
Мальчишка долго смотрел себе под ноги и шмыгал носом. Я не торопил. Наконец он заговорил так тихо, что пришлось наклониться:
– Я с-сухарь стащил… В верхнем сарае у Митрофановых служителей, есть очень хотелось. А вихрастый ихний меня за руку поймал. Сказал, сейчас к голландцу отведут и б-батогами до смерти засекут за воровство. Я испугался, стал просить, сказал, что вы Прохора за пьянку в строй отписать грозитесь и мне тогда совсем погибель… А они переглянулись и говорят: ладно, не поведем к Фогелю и за Прохора словечко замолвим, если ночью снимешь у себя в сарае с полки зеленый штоф и нам вынесешь.
– И ты вынес?
– Вынес, пока дед Евсей у печки спал, а они за плетнем ждали…
Мне сразу вспомнился квадратный след от донышка в пыли на полке. А я-то после канавы смотрел на своих взрослых служителей и подозревал каждого из них! На двенадцатилетнего сироту, который весь день толок мне уголь в миске, я даже не подумал.
– А вино Прохору в ту ночь у ямы кто поднес?
– Н-не знаю, Василий. Может, и они, чтобы спал крепче… – Тимоха вытер нос рукавом. – Только обманули они меня! Как штоф забрали, сразу голландцу донесли, кто его украл. А позавчера вечером за Прохором денщик пришел. Прохор от Фогеля вернулся белый весь и мне сказал: голландец все про твое воровство знает, и если я ему чего важного про немца или про Ваську не выложу – тебе, Тимоха, конец.
Вот, значит, какие «котлы и дрова» обсуждали у штаб-лекаря. Я долго молчал, глядя в темноту двора.
– Тимоха, ну почему ты сразу ко мне не пришел, дурья твоя башка? Неужто я бы тебя из-за сухаря в обиду дал?
– Д-да они ж меня запугали до смерти! Сказали, пикнешь хоть слово, в ту же ночь в реке утопим…
Он беззвучно расплакался, вздрагивая худыми плечами и даже не вытирая лица. Злиться на перепуганного ребенка я не мог. Положив руку ему на плечо, я легонько его встряхнул:
– Ладно, не реви, прикроем. Иди в сарай к печке, только ноги сухой тряпкой насухо вытри, чтобы не слечь, и никому об этом ни слова.
Тимоха кивнул и побрел обратно в барак. Я же вернулся к печи и сел на чурбак рядом с тяжело дышащим Прохором.
Выходило, что вечно ворчащий, пьющий подлекарь сдал меня Фогелю не ради денег или выслуживания, а чтобы спасти от батогов приблудного мальчишку-сироту, которого сам когда-то подобрал. К Келлеру пойти с этой бедой он не решился – пришлось бы сознаться в ночной попойке у ямы, за которую немец грозился списать его в строй. А вернувшись от голландца, Прохор в ту же ночь без единого слова брани помогал мне откачивать отравленного солдата. Даже злости на него у меня почему-то не находилось.
Но мое собственное положение стало хуже некуда.
Во-первых, украденный настоящий штоф наверняка с самого начала стоял у Фогеля. Значит, голландец прекрасно знал, что я показал Митрофану фальшивку, и потому лишь усмехнулся на докладе старика.
А во-вторых, про то, что я «беглый дезертир», Фогель знал уже двое суток, но караул за мной до сих пор не прислал. Почему? Потому что одних слов Прохора мало – тем более что через меня голландец наверняка метил ударить и по самому Келлеру, взявшему беглого в ученики. Фогелю требовалось либо накопать еще что-то на немца, либо найти в полках живого свидетеля, который опознает меня перед штабом.
Оставалось понять одно: сколько у меня в запасе дней и кто я, черт возьми, такой на самом деле.
Глава 23
Утром Прохор все еще горел, но дышал уже тише. Я приложил ухо к его спине между лопаток и прислушался: влажные хрипы внизу легких никуда не делись, воспаление так быстро не отступает.
Тимоха сидел на краю лавки с кружкой теплого настоя таволги и упорно прятал глаза. После ночного разговора мальчишка, похоже, все еще боялся, что я передумаю и выгоню его вон.
– Подложи ему что-нибудь под спину, – велел я. – Пусть полусидит, так ему легче будет откашливаться.
Тимоха торопливо подсунул Прохору свернутый полушубок и снова уткнулся взглядом в кружку.
Я достал свою флягу и налил в деревянную ложку немного хлебного вина. Прохор пятые сутки почти не пил. Резко обрывать запой пьющему человеку, да еще при таком жаре – прямой путь к белой горячке. Пара ложек спиртного время от времени не дадут ему сорваться в тяжелый бред с судорогами.
Подлекарь проглотил вино и слабо поморщился, так и не открыв глаз. Спиртное у меня было на строгом счету, я берег каждую каплю для промывки ран и швов. А теперь отдавал его человеку, который сдал меня голландцу. Но лечат все-таки не за хорошее поведение.
Осип у полога горел десятые сутки. Евсей поил его с ложки по глотку, чередуя подсоленную воду и травяной настой. Пульс у парня частил, но держался ровно. До перелома болезни оставалось два-три дня, и тогда станет ясно, выдержит ли истощенное сердце резкий спад жара.
Выйдя во двор, я тяжело опустился на чурбак у ворот, прямо под нашей счетной доской. Дерево под моим весом сразу ушло в раскисшую после паводка грязь.
Положение выходило скверное. Фогель знал, что я беглый, но почему-то медлил. Ему явно не хватало живого свидетеля. Слов пьяного Прохора для военного суда маловато – нужен тот, кто прямо ткнет в меня пальцем перед начальством. Скорее всего, люди Фогеля уже искали Семена по драгунским полкам.
Сколько у меня оставалось времени, я не знал, но вряд ли много. Нужно было трезво прикинуть варианты.
Собрать сумку и податься в бега за реку или с обозом? Глупость. Без подорожной бумаги меня схватят на первой же заставе, а побегом я только докажу перед Келлером и штабом, что Фогель был прав.
Пойти с повинной к самому Келлеру или к начальству? Тоже шаг вслепую. Я ведь понятия не имел, в чем именно меня обвинят. Одно дело, если прежний Василий просто отбился от своих в ночном бою под Гродно, и совсем другое – если он бросил пост, украл казенные деньги или убил кого-то на дуэли. Пока я сам не знаю правды, любое признание может стоить головы.
Оставалось перехватить Семена раньше людей голландца. Но Семена я сам взял на крючок у реки, припугнув доносом за молчание. Денег он от меня больше не ждет, а значит, при встрече разговаривать не станет – просто поднимет крик и позовет караул. Искать же свой полк через штабного писаря и вовсе нельзя: писарь кормится с руки Фогеля, и мой вопрос к вечеру ляжет голландцу на стол.
Выходило, мне нужен кто-то другой из того же драгунского полка. Человек, который знал прежнего Василия в лицо и мог рассказать мне правду до того, как за мной придут. Вот только где его взять, я пока не представлял.
От ворот, осторожно ступая по жердям, шел Евсей с глиняным горшком в руках. Вид у старика был до того довольный, будто он и думать забыл про свою больную поясницу.
– Вот, Василий, льняное масло, – он бережно поставил горшок мне под ноги. – Обозный сам налил, да еще и спасибо сказал.
– Неужто проникся рассказом про гниющие полозья? – усмехнулся я.
– А то как же! Я так вздыхал да охал, что он чуть слезу не пустил над своими казенными санями.
Я достал из-за пазухи желтый круг воска, полученный вчера от Марты.
– Растопи воск в масле на слабом огне, только гляди, чтобы не вспыхнуло. Холст я к обеду у Келлера возьму, пропитаем его горячей смесью, и будет нам непромокаемая клеенка под лежачих.
Евсей обеими руками унес горшок к печи. В дверях мелькнул Тимоха и тут же спрятался обратно в полумрак сарая. Ночью я пообещал мальчишке прикрыть его, и слово надо было держать. С этого я и решил начать день.
* * *
Старшего подлекаря Митрофана я нашел у верхнего сарая. Он стоял над поленницей и отчитывал молодого служителя за сырые дрова. Увидев меня, старик махнул рукой, отпуская парня.
– О, Василий, – Митрофан вытер ладони о фартук. – Никак опять угля принес?
– Не угля, Митрофан. Разговор у меня к тебе, и он тебе не понравится.
Старик сразу перестал улыбаться и настороженно покосился на ворота своего сарая.
– Ну, говори, раз пришел.
– Твой вихрастый поймал моего мальчишку на украденном сухаре. Теперь пугает его батогами и грозится в реке утопить. Тимохе двенадцать лет, Митрофан.
– Да брось, – подлекарь недоверчиво нахмурился. – Дурни они у меня горластые, это верно. Но чтобы мальца рекой стращать… С чего ты взял, что он тебе со страху не наплел?
Он упер руки в бока. Похоже, Митрофан сам ругал своих работников, но чужому оговаривать их не давал. Сказать напрямую про допрос Прохора я не мог, но доказательство у меня было железное.
– Не соврал он, Митрофан. Ты ведь сам мне вчера у бани жаловался, что вихрастый бегает к денщику голландца и глаза от тебя прячет? Вот тебе и ответ, зачем он туда бегал. В ту ночь, когда он поймал Тимоху на сухаре, они с денщиком заставили мальца выкрасть у меня с полки зеленый штоф Фогеля с ревенной водкой и передать им за плетнем. А как получили штоф – тут же мальчишку голландцу и сдали. Не веришь мне, так позови вихрастого да спроси в лоб про штоф за плетнем, сам на его лицо посмотришь.
Митрофан открыл было рот, но промолчал. С минуту он тяжело смотрел на поленницу, сопоставляя пропажу штофа, вчерашнюю ухмылку Фогеля на докладе и беготню своего служителя. Потом зло сплюнул в грязь.
– Сволочи, на малого лезть… – Он оглянулся на сарай и понизил голос: – Я ведь им еще после той драки у проруби строго-настрого наказал ваших не трогать и за Прохором не следить. А они, выходит, у меня за спиной мальчонку в оборот взяли?
– Выходит, так.
– Ну я им устрою правеж, до конца службы не забудут, – старик сжал кулак так, что побелели костяшки. – Подлости я у себя не потерплю. Велели с тобой тягаться – я честно тягаюсь, а пакостить исподтишка не нанимался.
– Только про меня и Тимоху вихрастому ни слова. Скажи, сам приметил, как он с денщиком у плетня шептался, иначе мальца со зла точно со свету сживут.
Митрофан кивнул и тяжело вздохнул. Злость у него прошла, и на лице осталась одна привычная усталость.
– Мне бы и своих забот за глаза хватило, парень. Думали, распутица дороги развезла, так хоть передохнем без новых раненых. Куда там! Шведы и по грязи шастают – вчера наш конный разъезд за мельницей на них напоролся. Привезли к нам троих драгун: один еще в дороге помер, второй ночью преставился, а третий вон в углу лежит, мучается. Батюшка Генрих поковырял ему рану железным щупом, пули не сыскал и велел завтра поутру ногу отнимать. Да только он, по всему видать, и до утра не дотянет – горит весь.
При слове «драгуны» я сразу насторожился.
– Драгуны, говоришь? И этот один еще живой? Покажи мне его, Митрофан.
– Ты что, парень, с ума спятил? – старик даже отступил на шаг. – Это больной самого штаб-лекаря. Увидит он тебя в моем сарае – обоим розог всыплет!
– Я только взгляну. Руками трогать не стану, пока сам не дозволишь.
– Да на кой он тебе сдался?
– На то, что я лекарь, Митрофан, а у человека нога под пилу идет. Ты мне пять минут назад за уголь спасибо говорил? Вот и выручи в ответ, пусти глянуть.
Старик засопел и поскреб бороду. Спорить ему явно не хотелось, да и отказать после угля, спасшего его больных, было совестно.
– Ох, доведешь ты меня до греха… – махнул он рукой. – Пошли. Батюшка Генрих сейчас у себя обедает. Только живо.
* * *
В воротах верхнего сарая нам преградил путь тот самый вихрастый служитель. Увидев меня, он сразу подобрался и недобро прищурился.
– Чего ему тут надобно, дядька Митрофан?
– Не твоего ума дело, – отрезал старик. – Ступай дров наколи, да посуше выбирай. А с тобой у меня вечером будет отдельный разговор.
Вихрастый перевел взгляд со старшего на меня. Похоже, он смекнул, откуда ветер дует, но перечить при чужом не посмел – только нарочно задел меня плечом, когда протискивался в двери.
Внутри было темно и душно, тяжко несло прелой соломой и старым гноем. Больные лежали плотными рядами, и многие даже не повернули головы на скрип ворот.
Драгун лежал у дальней стены, в стороне от остальных. Это был рослый, широкий в плечах мужик с перебитым, свернутым набок носом.
Этот нос я узнал с первого взгляда. Во второй деревне у коновязи именно этот драгун долго и пристально провожал меня глазами.
Раненый метался в жару и хрипло бормотал что-то про коня. Глаза его были полуоткрыты, но ни меня, ни Митрофана он не узнавал.
– Руками ты обещал не трогать, – напомнил из-за плеча старик.
– Обещал, пока ты не позволишь. Так позволь.
Митрофан безнадежно махнул рукой, и я откинул рогожу.
Штанина на раненом была распорота до самого пояса, бедро сильно раздулось и налилось багровой краснотой. Входная рана темнела посередине на внешней стороне бедра, из нее сочился густой желтый гной.
Первым делом я нащупал пульс на стопе, за внутренней косточкой лодыжки. Жилка под пальцами билась часто, но ровно, а сама стопа оставалась теплой. Значит, главная бедренная артерия цела и кровь до низа ноги доходит.
Затем я сравнил обе ноги по длине. Раненая не стала короче здоровой, и стопа не вывернулась наружу, как это почти всегда бывает при переломе бедра. Я осторожно надавил ладонью вдоль бедренной кости – драгун глухо застонал, но хруста отломков не было. Кость уцелела.
Больше всего я боялся «антонова огня» – газовой гангрены, когда ткани начинают гнить заживо без доступа воздуха. При ней кожа под пальцами похрустывает от пузырьков газа, а от раны тянет приторно-сладкой гнилью.
Я низко наклонился к ране и принюхался. Пахло обычным гноем, без сладковатой гнили, и края раны под пальцами не хрустели. Выходного отверстия нигде не было – выходило, пуля застряла глубоко в толще мышц.
Рядом на соломе валялся свернутый кафтан драгуна. На суконной поле кафтана была дыра от пули с рваными краями, и хорошего клочка ткани в середине не хватало. Значит, тупая свинцовая пуля утащила этот пропитанный конским потом и грязью кусок сукна за собой на самое дно раны. Именно эта гниющая тряпка внутри сейчас и давала такой страшный жар.
– Батюшка Генрих железным щупом пробовал? – спросил я. – Длинным таким, с шариком на конце?
– Пробовал, – кивнул Митрофан. – Сказал, ушла пуля глубоко в мясо, искать там нечего.
Я внимательно посмотрел на вытянутую ногу драгуна. Подстрелили его верхом в седле, когда нога была согнута в колене и бедре. А когда раненого уложили на лавку и ногу выпрямили, мощные пласты бедренных мышц сдвинулись и намертво перекрыли раневой ход. Фогель тыкал прямым щупом в выпрямленную ногу и, конечно, упирался в сместившуюся мышцу.
Вдруг драгун в беспамятстве мертвой хваткой вцепился мне в запястье. Силы в его пальцах даже в горячке оставалось немало.
– Не дам… – прохрипел он, глядя сквозь меня. – Ногу резать не дам…
– Никто ее не тронет, – твердо сказал я. – Лежи спокойно, брат.
Пальцы его разжались не сразу. На соседней лавке у стены уже лежала приготовленная к утру тяжелая пила с бурой ржавчиной на зубьях.
– Выходит, у вас он до утра все равно не доживет? – спросил я Митрофана, поднимаясь.
– К петухам отойдет, как пить дать.
– Тогда отдай его в мой сарай. Тебе же меньше возни с пилой, и лишнего покойника на твой счет не запишут.
Митрофан изумленно уставился на меня, потом перевел взгляд на бредящего драгуна.
– Так ведь батюшка Генрих резать велел!
– Он велел резать, потому что списал мужика со счетов. Вот и доложи ему, что безнадежного забрал к себе упрямый Васька. Голландец только порадуется, что завтра повесит на меня лишнего мертвеца.
Старик поскреб бороду и с сомнением покосился на пилу.
– Ладно, схожу доложу, – проворчал он наконец. – Только чур, коли он у тебя до утра помрет, меня не приплетай.
* * *
Фогель уступил раненого не глядя. По словам Митрофана, штаб-лекарь даже посмеялся, что ученику Келлера мало своих покойников в гнилом сарае. Мы с Гришкой бережно перенесли тяжелого драгуна к себе на носилках из рогожи, вместе с его кафтаном. Потом я сразу отправился к немцу.
Келлер сидел у себя за столом над отчетами и поднял голову, только когда я притворил за собой дверь.
– Иван Федорович, у меня новый больной, – с порога начал я. – Драгун из разъезда, пуля в бедре, ранен двое суток назад. Мне нужны ваши длинные пулевые щипцы.
– Драгун? – Келлер отложил перо и нахмурился. – Уж не тот ли самый, которому Хендрик назначил отнять ногу?
Значит, слух уже дошел и до него. Хитрить смысла не было.
– Тот самый. Ногу ему можно сберечь.
– Сберечь? – переспросил немец. – Вассили, рана гниет вторые сутки. Жар, гной, бедро разнесло. По всем лекарским книгам такую ногу должно отнимать немедленно, пока антонов огонь не пошел в кровь. – Он помолчал и добавил тише: – В этом случае Хендрик, как мне ни горько признавать, совершенно прав.
Я был готов к этому разговору. Келлер не защищал Фогеля. Его просто десятилетиями учили, что при гниющей ране пила часто остается единственным спасением от заражения крови. Только у этого драгуна был другой случай.
– Книги правы, если раздроблена кость или перебита крупная жила, – спокойно возразил я. – А кость у него цела, я проверил: нога не укорочена и стопа не вывернута. И пульс на стопе бьется четко, значит, кровь идет как положено.
– Отчего же тогда такой жар и гной, Вассили?
– Пуля пробила полу кафтана и утащила за собой в рану кусок грязного сукна. Внутри гниет эта тряпка, а не само мясо. Вытащим ее вместе со свинцом, дадим гною свободный сток – и жар спадет.
– Хендрик искал пулю щупом и не достал, – Келлер постучал пальцами по столешнице. – С чего ты взял, что сыщешь ее ты?
– Хендрик искал на вытянутой ноге. А драгуна подстрелили верхом в седле, когда бедро было согнуто. Стоит согнуть ногу под тем же углом, и мышцы сами откроют прямой ход к пуле.
Келлер пристально посмотрел на меня. Довод был простой и наглядный – я видел, что немец задумался.
– А если ты ошибаешься и он умрет у тебя под рукой? – спросил он наконец. – Ты подумал, что тогда скажет Хендрик?
– Скажет, что самонадеянный ученик зарезал солдата.
– И скажет он это не мне в четырех стенах. – Келлер поднялся и прошелся по избе. – Через четыре дня из штаба дивизии прибудет секунд-майор проверять, чей сарай справился лучше – твой или Митрофана. Хендрик с радостью предъявит ему твоего умершего драгуна.
Четыре дня. Вот я и узнал точный срок, который остался у меня в запасе.
– Тем более надо резать сейчас, Иван Федорович. Живой драгун на двух ногах убедит штабного майора куда лучше любых бумаг.
Немец остановился напротив меня и спросил в упор:
– Скажи мне, Вассили… Зачем тебе понадобился именно этот драгун?
Ответить правду я не мог: чем меньше Келлер знал о моем прошлом, тем безопаснее было для него самого.
– Затем, Иван Федорович, что вы сами в первый день сказали: порядок в шпитале – это когда люди не умирают. Фогель поленился пулю поискать и готов сжить солдата со свету под пилой, да еще и смеется над нами. А мы завтра покажем ему этого драгуна живым и с целой ногой.
Келлер тихо хмыкнул – ответ пришелся ему по душе, и расспрашивать дальше он не стал. Подойдя к своему дорожному погребцу, он откинул крышку и вынул длинные стальные щипцы. Инструмент был длиной в полторы ладони, с узкими ложкообразными губками и мелкой насечкой на концах. Для глубокой раны они были грубоваты, но ничего лучшего во всем лагере все равно не нашлось.
– Гут, бери, – немец протянул их мне. – И приступай немедля, покуда на дворе светло. Поутру Хендрик наверняка придет позлорадствовать, и лучше бы ему увидеть живого.
– И холста бы еще кусок пошире, Иван Федорович. На клеенку.
– Возьмешь в сенях, – он снова опустился за стол. – А щипцы вернешь мне вычищенными.
* * *
Клеенка получилась на загляденье. Горячее льняное масло с топленым воском быстро схватилось на ткани, и холст стал плотным и гладким, вода скатывалась с него каплями. Евсей с гордостью разглаживал клеенку ладонью, ведь масло добыл он.
Широкую лавку мы застелили новой клеенкой и вынесли к самым воротам сарая, поближе к дневному свету. Щипцы Келлера, свой ланцет и иглы с конским волосом я четверть часа кипятил в горшке со щелоком, а после щедро протер хлебным вином.
Я долго, до красноты, оттирал руки золой в горячей воде, а перед самой работой ополоснул их спиртом. Евсей, глядя на эти приготовления, только головой качал, но под руку не бубнил.
Оставалось главное: понять, чем нащупать свинец в глубине. Обычный железный щуп Фогеля в слепой ране, где пуля не вышла наружу, стучит о кость и о пулю совершенно одинаково, по звуку и на ощупь их в крови не различишь.
Тут мне и пригодилась хитрость старых хирургов, о которой нам когда-то рассказывали в институте. Обожженная белая глина без гладкой глазури о твердую кость не пачкается и остается белой, а вот мягкий свинец оставляет на шершавой глине четкую темно-серую полосу, точно грифель карандаша.
Белая глиняная трубка нашлась у лежащего за печью Прохора – Тимоха принес ее по первому слову. Я аккуратно отломил от нее длинный тонкий чубук, через который тянут дым, обточил острый скол на мокром камне, чтобы не поцарапать мясо, и тоже прокипятил в горшке.
Раненому драгуну дали выпить добрую кружку хлебного вина. Наркоза это, конечно, не заменит, но хоть немного притупит боль, а терпеть ему сейчас предстояло крепко.
Гришка встал в изголовье и крепко прижал плечи драгуна к лавке своими тяжелыми ладонями. Тимоха разложил вываренный инструмент на чистом холсте и замер под рукой.
– Евсей, – скомандовал я. – Бери его за голень и держи ногу согнутой в колене и в бедре. Вот так, под углом, будто он в седле сидит.
– Так я ж не конюх, Василий, – растерянно пробормотал старик, но ногу обхватил надежно. – Может, ну его от греха? Батюшка Генрих пилой бы за четверть часа отмахнул, и вся недолга.
– Пилой за четверть часа, а на погост через три дня. Держи крепко и не отпускай, как бы ни дергался.
Я осторожно ввел белый глиняный чубук в раневой ход. Драгун глухо застонал и рванулся, но Гришка навалился ему на плечи всем весом.
Глубоко внутри кончик трубки уперся во что-то твердое. Я покрутил чубук, вынул и поднес к свету – глина осталась белоснежной.
– Кость, – сказал я. – Ищем рядом.
Во второй раз я направил чубук чуть выше и вбок. Снова плотный упор. Потер кончиком, вытащил на свет – и на белом кончике осталась жирная серая черта.
– Свинец, – выдохнул я. – Вот она где сидит.
Тимоха с круглыми глазами вытянул шею, разглядывая серую метку.
Но узкий раневой канал не пускал губки щипцов Келлера, и вход требовалось немного рассечь. Я взял подточенный ланцет и повел разрез строго вдоль бедра, по ходу мышечных волокон: если резать вдоль волокон, а не поперек, мышца легко раздвигается и почти не кровит. Дальше я осторожно развел ткани в глубине пальцем.
Драгун страшно, хрипло закричал и выгнулся дугой. Гришка удерживал его молча, только тяжело сопел сквозь стиснутые зубы.
И в этот миг из глубины раны прямо мне на пальцы толчками ударила алая кровь.
– Палец сюда! – крикнул я Евсею. – Прижми в глубине и держи!
Евсей охнул, но не мешкая вдавил палец туда, куда я указал. Алая струя тут же ослабла.
Задело боковую веточку артерии – не главную, но и через такую человек истечет кровью за считанные минуты. Зажимов, чтобы перехватить сосуд, у меня не было. Я взял иглу с вдетым конским волосом, на ощупь подхватил стежком мышечную ткань прямо вокруг бьющего сосуда и туго стянул волос двойным узлом в три перехлеста.
– Отпускай палец, Евсей. Потихоньку.
Старик осторожно убрал руку. Кровотечение прекратилось.
– Щипцы, – протянул я ладонь Тимохе.
Мальчишка вложил инструмент мне в руку. Я ввел стальные губки по расчищенному ходу до упора в свинец и сжал рукояти, но скользкая от крови пуля вывернулась и ушла чуть глубже.
– Ох ты ж, Господи… – прошептал побелевший Евсей. – Василий…
– Ногу держи, не шатай!
Мягкий свинец под зубьями сминался и выскальзывал. Во второй раз я развел щипцы шире и захватил пулю за самый край, всей плоскостью губок. Теперь они держали крепко. Плавно, раскачивая из стороны в сторону, я потянул инструмент на себя – и сплющенная, иззубренная о кость свинцовая бляшка глухо звякнула о дно подставленной миски.
– Все, Василий? – с надеждой выдохнул Евсей.
– Погоди. Еще сукно.
Прелый клочок ткани сидел в самом конце слепого кармана за пулей. Я подцепил его щипцами, вытянул наружу, сполоснул в воде, расправил на углу клеенки и приложил к пробитой дыре на поле кафтана.
– Одного края не хватает, – нахмурился я. – Значит, оторвался и остался внутри.
– Да неужто из-за нитки какой сызнова в рану лезть? – не выдержал старик.
– Оставишь внутри хоть нитку грязного сукна – рана снова загниет, и вся наша работа пойдет прахом.
Я еще раз завел щипцы на самое дно канала и выудил оттуда последний ошметок серых шерстяных ниток. Теперь кусок на клеенке закрыл дыру в кафтане целиком.
Тщательно промыв полость раны теплой соленой водой и хлебным вином, зашивать ее наглухо я не стал: гнойной ране необходим свободный отток. Вместо этого я сложил узкую полоску вываренного холста и заложил одним концом в глубину раны, чтобы по ней гной и сукровица выходили наружу. Сверху прикрыл рану пушистой подушечкой из сухого болотного мха Марты и нетуго перебинтовал бедро. Под голень Евсей подсунул свернутый тулуп, чтобы нога лежала чуть выше.
Драгун на лавке давно обмяк и провалился в тяжелое забытье. Я снова проверил пульс на стопе – бился часто, но уверенно.
Тимоха у края лавки собирал инструмент и старательно оттирал щипцы Келлера, не поднимая головы.
– Молодец, Тимоха, хорошо подавал, – тепло сказал я ему. – Без тебя бы мы так споро не управились.
Мальчишка шмыгнул носом и принялся тереть сталь с удвоенным усердием. Вынутую пулю я завернул в чистую тряпку, чтобы отнести Ивану Федоровичу.
* * *
Всю ночь и весь следующий день драгун метался в послеоперационном жару. Я отпаивал его по ложке соленой водой и настоем таволги, а повязки со мхом менял, едва они тяжелели от сукровицы. Когда меня самого начинало клонить в сон прямо на чурбаке, у изголовья садились Евсей или Тимоха.
Утром, как и предсказывал Келлер, в дверях сарая появился Фогель. Голландец постоял над санями драгуна, холодно оглядел чистую повязку, сквозь которую не проступило ни капли крови, и молча вышел. О чем он при этом думал, по его лицу понять было нельзя.
А к вечеру жар наконец спал. Драгун так сильно пропотел, что рубаху под ним пришлось менять дважды, и дыхание его стало глубоким и ровным.
Когда в сумерках я в очередной раз присел на край его саней со свежей кружкой взвара, он смотрел на меня совершенно чистыми, осмысленными глазами.
– Ну как ты, брат? Отпустило маленько?
– Живой вроде… – голос у него вышел сиплый, треснувший. – Нога-то… на месте?
– На месте твоя нога, никто ее не тронул. Сам глянь.
Я приподнял край рогожи. Драгун долго и недоверчиво смотрел на перевязанное бедро, осторожно пошевелил пальцами стопы и шумно выдохнул. С минуту он лежал молча, глядя в темные балки потолка и явно собирая в голове то, что с ним стряслось, а затем медленно перевел тяжелый, внимательный взгляд на мое лицо. Голова у него работала уже ясно.
Я проверил, что служители возятся у печи и нас не слышат, наклонился чуть ближе и негромко спросил:
– Ты ведь узнал меня, верно? Еще в тот раз у вашей коновязи во второй деревне, когда я к Семёну приходил. Глаз ведь с меня не сводил.
– Узнал, как не узнать… – глухо ответил драгун.
– А отчего ж тогда смолчал? Если признал своего – почему не окликнул, не подошел даже?
– А с чего мне было к тебе соваться? – он хмуро повел плечом. – У нас в полку все думали, что тебя под Гродно шведы у моста насмерть порубили. Я как увидал тебя живого у костров – сперва глазам не поверил. А потом гляжу: ты в мужицком тулупе сам к Семёну нашему пришел да за сарай с ним шептаться отошел. Вы ж с ним вечно в кости да карты играли, свои дела крутили. Вот я и рассудил: раз ты живой у лекарей прячешься и к Семёну тайком ходишь, значит, сам так задумал, не моего ума дело поперек лезть.
– Зря не подошел, брат, – тихо сказал я. – Не было у меня никакого умысла. Мне под Гродно голову так пробили, что я на соломе очнулся и ничего не помню – ни полка своего, ни жизни прежней. Скажи мне прямо, раз знаешь: кто я таков?
Драгун удивленно приподнял брови, всмотрелся в мое лицо, словно впервые поверив, что я не притворяюсь, и уверенно произнес:
– Наш ты, драгунский. Капрал Василий Долматов.



























