Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Перо в её ладони оставалось холодным и светлым, что и показала мне друидка.

Забавно, но, увидев её, Листратов даже не удивился. Он оглядел перо, потом крысу у неё на плече, и питомицу узнал: правая бровь у него дёрнулась.

– Зла я на вас не держу, и наказывать вас не за что, – сказал я. – Но скрывать не стану: тем, что вас использовали, мне учинили немало бед. Вы этого не делали, вас использовали как инструмент. Однако долг всё равно остался, и если сможете, попрошу отработать.

– Скажите чем, барон. Деньгами только не выйдет, у меня их нет.

Было видно: артефактор и сам чувствовал себя виноватым.

– Деньги мне не нужны.

– Тогда товаром. Накопители на год, зелёные, самые лучшие, какие достану. И крысу вашей барышне заряжу…

– Погодите с крысой.

Я положил перед ним свёрнутый чертёж, развязал бечёвку и раскатал по прилавку, придавив края двумя напильниками.

– Чтобы это создать, нужен определённый сплав.

Листратов склонился над чертежом и смотрел на него долго, дольше, чем требовалось, чтобы понять, о чём речь. Потом он всё-таки мотнул головой и отодвинул лист.

– Нет, барон. Такого у меня нет.

– Совсем?

– Звонник я в глаза не видел, а если бы видел, то и не купил бы: слишком дорого и мудрёно. Мне его и не продадут как изгнаннику.

– Тогда объясните мне другое, – сказал я. – Как же ваши артефакты говорят? Меня у вашей калитки сова встретила. Летом ухала, а нынче говорить научилась.

Листратов помолчал, и правая половина его лица стала совсем неподвижной.

– А там система другая, – ответил он.

– Какая?

– Это моя личная разработка, барон. И я ей ни с кем не делюсь.

Он аккуратно свернул чертёж и протянул его мне через прилавок. По тому, как он держал трубку в вытянутой руке, я понял всё, что нужно.

Листратов сидел передо мной с явным чувством вины, признавал свой долг и готов был отдать почти что угодно, лишь бы отплатить, будь то деньги или год накопителей даром. Всё, кроме одного – единственного, что осталось у него после изгнания из рода.

А нужно мне было от него именно это.

– Борис Владимирович, – сказал я. – Скажите мне ещё одно. А кто-нибудь ещё спрашивал у вас обо мне?

Он подумал несколько секунд.

– Спрашивали, – сказал он наконец. – Только я не помню кто. Помню, что стоял человек вот здесь, где вы сидите, и помню, что я ему отвечал. А лица нет. Как рукой стёрло.

Ярина за моим плечом молча показала мне перо, которое по-прежнему оставалось холодным. С тонким слоем инея.

Я взял чертёж и постучал трубкой по краю прилавка.

– В таком случае собирайтесь, Борис Владимирович, – сказал я на выдохе.

– Куда?

– Ко мне. Раз рассказать не можете, будете показывать. А заодно и память вам вернём.

Глава 12

– Ехать я не могу, барон. Никак не могу.

Листратов произнёс это тем же ровным голосом, каким прежде называл цену на накопители, и пока что нельзя было понять, отказ это или сожаление.

– Отчего же? – спросил я. – Неужто так любо вам это место? Боитесь, что оно без вас неделю не протянет?

– Нет, – он опустил взгляд на прилавок. – Не могу я выйти. Лет десять уже дальше забора не хожу. Из рода меня изгнали с одним условием, и то не на бумаге писано. Я к этой земле привязан крепко. Магией.

Ярина за моим плечом подняла руку и показала пальцами ножницы.

– А если эту нить оборвать? – спросила она.

– Тогда в роду узнают, – Листратов невесело усмехнулся правой половиной лица. – Приедут и избавятся от меня окончательно. А умирать я тогда не желал и сейчас не хочу.

Пока он говорил, я смотрел на него вторым зрением и уже видел, о чём он рассказывал.

От груди его вниз, сквозь половицы и в промёрзшую землю, шла нить. Ничего общего с серыми волокнами из деревни у неё не было: та дрянь тянула соки и кормила собой хозяина, а эта ничего не тянула. Удерживать было её единственной работой. Ровная, без узлов, она уходила в землю под домом и там заканчивалась, и по одному виду было понятно, что натянули её давно. Такой привязью держат собаку.

– Вижу на вас поводок, Борис Владимирович, – прямо сказал я.

Он поднял голову, и правая бровь у него пошла вверх.

– С душой он не связан, – продолжил я, следя за нитью. – Иначе шёл бы от сердца, а этот идёт от груди, чуть ниже. Значит, привязан он к телу. А то, что привязано к телу, можно перевязать на другое. Живое оно или нет, нити всё равно.

– Так не бывает.

– До сегодняшнего дня мне и про говорящих сов так твердили.

Я вышел во двор, и Ярина с Листратовым пошли за мной. Грач у саней выпрямился и положил руку на облучок, готовый трогать по первому слову, и я качнул ему головой: рано.

Двор лежал под снегом, и механизмы на нём стояли молча, каждый на своём месте. Я обошёл их и остановился у поленницы, перед каркасом механического пса.

Задних лап у него не было, зато передние стояли крепко, и голова на шарнире поворачивалась вслед за мной с тихим щелчком. Ростом он был с крупного волкодава, и в груди у него, за решёткой из медных прутьев, темнело пустое гнездо под кристалл.

– Вот он, – указал я. – Сделаете так, чтобы неделю ходил по двору туда-сюда? Из дома к забору и обратно, круглые сутки, в любую погоду. Тогда те, кто держит вашу нить, подвоха не заметят. Тело на месте, двигается, не пересекает забора. А после я привезу вас обратно и перевяжу всё, как было.

Листратов долго смотрел на пса, беззвучно что-то подсчитывая.

– Задние лапы поставлю за час, – проговорил он наконец. – Они у меня в мастерской готовые лежат, я его два года доделать собирался. Кристалла на неделю хватит, если зелёный. Только, барон… Вы это всерьёз?

– Всерьёз.

– Даже несмотря на то, что через меня вас подставили с этим ножом?

– Скажем так, я понимаю, что история с провалами может повториться. И что за вами могут следить до сих пор – если не глазами, так через саму привязь. И всё равно иду на этот риск.

– Но зачем?

– Потому что на кону стоит нечто большее, чем одна моя жизнь.

Он немного помолчал и ответил:

– Я согласен. Сделаю всё, что надо. Но и вы подсобите, чтобы тайну сохранить. Другим мастеровым я искусство создания голоса отдавать не собираюсь.

Условие он поставил пустяковое, почти между делом, и именно это мне не понравилось. Человек, который десять лет сидел на привязи, должен был торговаться и переспрашивать, что будет, если пса заметят или если всё-таки придут проверить.

Листратов же ушёл в мастерскую за лапами, и по спине его было видно, что на это освобождение у него есть свои планы.

Говорить об этом я пока не стал. Сейчас у нас была другая задача, а планы Листратова я собирался узнать позже, когда он окажется на моей земле, где сбежать будет куда сложнее.

Лапы он поставил за сорок минут вместо обещанного часа. Работал молча, при фонаре, и пальцы у него ходили быстро и точно. Кристалл он вставил последним, зелёный, один из самых дорогих. Медная решётка захлопнулась с сухим коротким щелчком.

Пёс встал на четыре лапы и переступил ими.

– Теперь вы, барон.

Я положил одну ладонь ему на грудь, туда, где нить входила в тело, а вторую на холодный медный лоб пса.

Работа напоминала ту, что я проделывал в деревне с якорями, только здесь всё было наоборот. Там я вязал нить к живому дереву, здесь предстояло снять её с живого человека и уложить в мёртвый механизм. Нить отпускать не хотела и цеплялась за каждую жилу. Она сидела в Листратове десять лет и вросла в него привычкой, и когда я потянул, он побледнел и ухватился за косяк.

– Терпите. Иначе никак, – велел я.

– Терплю.

Я тянул медленно, вершок за вершком, и на каждом из них нить пыталась вернуться на место. Ярина стояла рядом и держала ладонь у меня на плече, через которую ко мне шло немного её силы – ровно столько, сколько требовалось.

Когда нить вышла из Листратова целиком, он осел на снег.

Дальше пошло проще. Пустой конец нити я подвёл к медной груди пса и уложил в гнездо рядом с кристаллом, и нить взяла его сразу, без сопротивления, потому что ей было всё равно, кого держать. Пёс дёрнулся и пошёл к забору, а у забора развернулся и пошёл обратно.

Листратов поднялся со снега, держась за косяк, и посмотрел на пса, который ходил по двору. Счастье на его лице было почти неприличным.

– Десять лет, – проговорил он. – Я десять лет к этому забору подходил и назад поворачивал.

– Подойдёте ещё раз. Только сейчас с той стороны, – я взял его под локоть. – А теперь уходим. Быстро.

Калитку он прошёл сам, и по ту сторону забора остановился, и стоял так, пока Ярина не взяла его за рукав и не повела к саням.

* * *

Путь до дома прошёл без происшествий, и на рассвете мы въехали в ворота поместья.

Всю дорогу Листратов молчал. Он сидел напротив меня, завернувшись в шубу до самых глаз, и молча смотрел на тянущийся за окном лес. По лицу его ничего нельзя было прочесть. За весь путь он сделал только одно: достал из-за пазухи мешочек и высыпал мне на ладонь горсть накопителей.

– Для крысы, – сказал он. – Вы просили. Старые, что у барышни дома остались, тоже заряжу, только пусть принесёт.

До самого поместья он не проронил больше ни звука.

Сани остановились у крыльца, и мы вышли. Листратов сошёл на снег, огляделся и вдохнул полной грудью, и лицо его переменилось.

– Хорошо тут у вас, – проговорил он. – Свежо. Словно жизнью веет.

– Ты даже не представляешь, насколько прав, – ответила Ярина.

Она сказала это без улыбки, и он посмотрел на неё внимательно, но переспрашивать не стал.

– Сперва завтракать, – велел я. – Потом делами займёмся.

Сам был голодный как волк после столь долгой поездки. Тем более снова с расписанием поездов до Саратова нам не повезло.

Степан накрыл в столовой с размахом: гречневая каша с маслом и яйца, а к ним свежий хлеб с вареньем трёх сортов. Листратов сел, придвинул тарелку и ел жадно, не поднимая головы. Домашней еды он не видел давно, это читалось по каждому движению ложки.

Питался он раньше тем, что вырастил в огороде, да тем, что забредало на его землю из перелеска, и извне ему припасов не возили.

Он доел, отодвинул тарелку и вытер рот.

– Вот теперь показывайте, что делать надо, – сказал он. – Теперь я готов к любому содействию. Как сытый и свободный человек.

Я чуть улыбнулся и поднялся из-за стола.

– Идёмте. Только сперва одно, Борис Владимирович. В доме гость, молодой человек, сын покойного графа Озёрова. Он не знает, кто вы и зачем здесь, и знать ему не нужно. Для него вы мастер по накопителям, приехали чинить лампы в санатории.

– Лампы так лампы, – Листратов пожал плечами. – Мне не привыкать быть тем, кем скажут.

К мастерской мы шли через зимний лес, и Листратов вертел головой на каждом шагу.

На поляне Ярины он остановился, глядя на деревянных фамильяров. Один сгребал снег с дорожки, второй тащил дрова к крыльцу, и оба не обратили на гостя никакого внимания.

– Твоя работа? – спросил он у Ярины.

– Моя. Только не спрашивай, как сделала. Не научу.

– Понимаю, – он кивнул. – Свои секреты иной раз дороже жизни.

– Именно поэтому вы сюда и приехали, Борис Владимирович, – заметил я. – Сделать, но не показать.

Он кивнул ещё раз, медленнее прежнего, и дальше шёл молча.

В мастерской Кондратий Фомич поднялся нам навстречу от верстака, и монокуляр привычно упал ему на грудь. Я представил их друг другу. Руки они пожали коротко, сразу оценивая друг друга.

– Борис Владимирович Листратов, артефактор из-под Саратова. Кондратий Фомич, мастер от графа Бойкова. Борис Владимирович умеет делать речевые аппараты без звонника.

Единственный глаз Кондратия Фомича загорелся тем самым огнём, который я видел у него над чертежом.

– Без звонника? – переспросил он. – У вас своя схема?

– Своя, – ответил Листратов. – И помогу я вам сделать такой артефакт лишь при нескольких условиях.

– Слушаю.

– Первое. Ни на одном чертеже этого не будет. Делаю как могу, и вопросов вы не задаёте.

– Хорошо. А второе?

– Клятву с вас попрошу. Что не станете применять самостоятельно.

Кондратий Фомич помолчал и потёр подбородок, и монокуляр на его груди качнулся.

– Резонно, – сказал он. – В таком случае и вы всё, что увидите здесь, применять в работе не станете. Клятва будет обоюдной.

– Обоюдной, – согласился Листратов.

На том они и сошлись, довольно быстро, без единого лишнего слова. Я ожидал куда более долгого торга.

Клятву давали тут же, стоя друг против друга. Слова были короткие и старые, и каждый повторил их за другим: своей кровью и своим ремеслом, не применять и не передавать. Кондратий Фомич говорил громко и с нажимом, Листратов ровно и тихо, и ни один из них не запнулся.

Я смотрел на них вторым зрением, потому что клятве такого рода в этом мире положено оставлять след.

Он и остался, только вид его меня озадачил. От Листратова к Кондратию Фомичу протянулась тонкая светлая нить, обвила запястье старика и легла узлом. От Кондратия Фомича к Листратову пошла такая же, дошла до его руки, коснулась и оборвалась, так и не завязавшись. Оборванный конец повисел в воздухе и растаял без следа.

Обычно клятву нельзя прерывать на середине: последствия делаются непредсказуемыми. Только здесь никто не прерывал, и в этом была вся странность. Оба довели её до конца, не пропустив ни слова, и на выходе вместо двух узлов, которые должны были связать мастеров друг с другом, остался один. Листратов был связан по всей форме, а Кондратий Фомич остался свободен.

Листратов ничего не заметил и уже отворачивался к верстаку, разминая пальцы.

Я решил пока промолчать и посмотреть, что из этого выйдет. Оборваться нить могла сама, по слабости старика или по возрасту. А могла и с чужой помощью, и тогда старик, которого мне прислал граф, умел куда больше, чем показывал. Оставался единственный способ выяснить правду – подождать.

Дальше началась работа, и наблюдать за ней было отдельным удовольствием.

Увидев тело, Листратов остановился на пороге второй комнаты, и правая половина его лица дрогнула.

– Ваша работа? – спросил он у Кондратия Фомича.

– Моя. И барышни.

– Хорошая работа.

Дальше он промолчал, и это было в его манере. Он обошёл фигуру и тронул пальцем деревянную кисть, и по этому касанию было ясно, что похвала его дорогого стоила.

Речевой аппарат Листратов собирал без всяких схем, с ходу. Просил медь и паяльник, и Кондратий Фомич подавал ему всё это молча, а помощники стояли у стены и смотрели, как медь сворачивается в спираль, которой на чертеже отводилось место под звонник. Спираль выходила иная, и Кондратий Фомич следил за ней, не мигая. Она была шире, и внутри неё Листратов укладывал что-то мелкое, чего я даже вторым зрением разобрать не мог.

Провозились они часа четыре, и за это время ни один из них не присел.

Я отходил от них только один раз – когда к избе подошли Ярослав и Тишь.

Бывший Полоз предстал передо мной в плаще из осенней листвы, рыжей и бурой, и листья эти держались на нём не хуже, чем на Ярине.

– Ярина постаралась? – спросил я.

– Её подарок, хозяин, – ответил он, и в голосе его прошло знакомое шипение.

Я наклонился к Тишь, и она подняла ко мне клиновидную голову. За те недели, что я толком её не видел, она выросла вдвое: чешуя потемнела, медный отлив на ней стал гуще, а золотые полосы по бокам пульсировали медленно и ровно.

– Линька уже была?

– Была, хозяин. Старую кожу я схоронил под дубом, она сама велела, – Ярослав положил ладонь ей на голову. – Скоро вторая на носу. Зимой она больше спит, хозяин. Медлительная стала. Точнее, была. До одного случая.

– Рассказывай, – велел я, выпрямляясь.

– Духи видели тёмную фигуру. У самой границы с аномалией. По ту сторону, – он говорил медленно, подбирая человеческие слова. – Стояла и смотрела на эти земли. Присматривалась. Хотела пройти, и духи её прогнали.

– Что за фигура?

– Тенелист.

Он ещё не договорил, когда дверь избы за моей спиной распахнулась.

– Дубровский! – Ярина стояла на пороге. – Готово.

– Иду, – кивнул я ей, и она ушла обратно в дом.

Я повернулся к Ярославу, и Тишь у его ног коротко зашипела, опередив мои слова.

– Проверю сам в ближайшие дни. Пока усильте ту границу духами. Передай Моху, что я вернулся.

– Передам, хозяин.

– И ещё. С той стороны он смотрел, говоришь. А с этой?

– С этой не был, – Ярослав качнул головой. – Духи держат границу. А Круг в голову ему лезть не даёт. Тишь его слышала и не спала всю ночь.

Оба ушли бесшумно, и снег под ними не скрипнул.

В мастерской деревянный старик стоял на прежнем месте, и если не смотреть на материал, то это был почти человек.

– Как нам только проверить, говорит он или нет? – спросила Ярина.

– А для этого нужно запустить ту систему, которую и хотели, – Кондратий Фомич покосился на Листратова.

– Я, кажется, понял вашу схему, Борис Владимирович. Запись. У вас под аппаратом кристалл, и на кристалле записан голос. Уханье совы вы записали, а механизм его воспроизводит. Так? – добавил я.

Листратов неохотно кивнул, и по лицу его было видно, чего ему это стоило.

– Только тут кристалла нет, так ведь? – спросил он.

– Нет, – подтвердил я. – Носитель у нас будет не в кристалле и не в записи. Мастера, благодарю за работу. Для следующего этапа я попрошу вас выйти. Всех.

Они переглянулись, и по лицам обоих было видно, что уходить им не хочется.

– То, что будет происходить дальше – одна из тайн моего рода, – сказал я. – Если вы это увидите, это станет опасно для вас обоих. Я вас предупредил.

Намёк подействовал. Первым к двери направился Кондратий Фомич, за ним Листратов и помощники. Ярина вышла последней и в дверях обернулась.

– Дубровский. Если оно пойдёт не так, зови. Я буду на крыльце.

– Позову.

Дверь за ней затворилась, и в мастерской стало тихо, только корни под помостом шуршали о доски.

Я остался с деревянным стариком один и позвал Валерьяна. Дед проявился у помоста, оглядел фигуру снизу доверху и присвистнул.

– Ух ты ж, как живой! Думаю, ему понравится, внучок.

– Сперва надо его туда вернуть.

– А это делается очень просто, – Валерьян встал рядом со мной. – Слушай.

Объяснял он коротко, даже без своих обычных присказок. Из куклы душу вынимают за узел, тем же приёмом, каким я вынимал Пушка из белки. Только этот узел вязал изгоняющий, и вязал по-своему, поэтому искать его следовало в том месте, где в куклу вошёл синий огонь. Сердца у тряпки нет, искать там нечего. А в тело класть туда, где у живого человека лежит источник, потому что у Вельского источник был большой.

Я взял куклу со стула и подержал на ладони.

Она молчала все эти недели и сейчас тоже. Я нашёл узел в матерчатой груди, там, где ткань была темнее от подвальной сырости, и потянул за него.

Узел пошёл легко, куда легче того, что я развязывал в белке.

В ладонях у меня оказалось нечто тяжёлое и холодное, куда холоднее того, что я держал в купели над телом княжича. Оно не вырывалось и не тянуло меня никуда. Оно лежало и ждало, и ждать умело куда лучше меня.

Я поднёс это к деревянной груди и уложил туда, где под дубом лежала серебряная нить. Узел я завязал по слову деда и отступил на шаг.

Прошла минута, и за ней потянулась вторая, такая же пустая.

Фигура стояла на помосте, и ничего в ней не менялось. Корни из-под пяток уходили в землю, серебро в суставах не светилось, и деревянные веки оставались закрытыми.

– Дед?

– Жди, – сказал Валерьян, но голос у него был не такой уверенный, как минуту назад.

Я ждал, и третья минута тянулась дольше двух первых. На исходе её я шагнул к помосту и положил ладонь на деревянную грудь, чтобы проверить узел.

Рука статуи поднялась и перехватила меня за запястье.

Пальцы у неё были деревянные, и сжали они так, что кость едва не хрустнула. Я дёрнулся, и хватка не ослабла ни на волос. Веки над лицом старика поднялись, и из-под них на меня смотрели глаза, в которых не было ничего деревянного.

Медь в горле у него шевельнулась и скрипнула.

– Где Аглая? – спросил старик. – Что ты с ней сделал?

Глава 13

Деревянные пальцы сжали моё запястье, и по хватке я сразу понял, что меры в них нет. Кристаллы, раскрашенные под человеческие зрачки и вставленные вместо глаз, заметались по мастерской, прошли по верстаку и по окну и ни на чём не задержались.

– Успокойтесь, Игнатий Карлович, – произнёс я.

– Её здесь нет. Где? Где она⁈

Голос шёл из груди, из механизма, и звучал глухо, с металлическим призвуком. В собственной голове я слышал этот голос не один месяц, и там он был другим. Здесь же предо мной стоял хоть и одушевлённый, но голем.

– Какая это комната? – спросил Вельский. – Я не знаю этой комнаты.

– Мастерская. В моём поместье.

– Какой год?

Я назвал год и добавил месяц, чтобы счёт у него сошёлся. Кристаллы глаз остановились на мне и больше не двигались, хватка немного ослабла, но не исчезла.

– Я спрашиваю про Аглаю, – продолжил он. – Где она?

Скрывать не имело смысла: я не для того возился с этим телом, чтобы кормить его ложью.

– Она умерла за год до вас, Игнатий Карлович.

Пальцы разжались ровно на этих словах, и голем убрал руку. Присел на лавку, что стояла рядом. Затем сложил кисти одну поверх другой, и в этом движении было столько заученной врачебной привычки, что мне стало не по себе.

– Откуда вы знаете? Она не могла… Нет…

– Навёл справки. После того случая, когда вы впервые произнесли это имя у меня в голове.

Пришлось выложить ему всё по порядку. Я ведь писал в губернские врачебные общества и людям, у которых могли храниться его бумаги, и представлялся в этих письмах молодым бароном, готовящим монографию о докторе Вельском. Удивительно, до чего разговорчивыми становятся люди, когда тот, о ком спрашивают, давно погиб. Мне слали выписки и куски чужой переписки, и постепенно сложилась полная картина.

– Она долго болела. Ваши друзья писали, что вы почти не отходили от неё целый год. Но ещё тогда начали что-то искать, пропадали на несколько дней, возвращались и снова садились у её постели. А после её смерти будто с цепи сорвались: принялись что-то искать, стали пропадать. Что именно, никто из них не понял.

– Друзья, – повторил Вельский. – Кто именно?

Две фамилии из тех писем я назвал вслух. На первую он не отозвался, зато на второй кристаллы дрогнули и ушли в сторону.

– Он был плохой врач, – проговорил Вельский. – И хороший человек. Он жив?

– Нет. Писал его сын. Бумаги отца он хранил в порядке.

Вельский кивнул, а я продолжил:

– Один из них написал ещё, что после её смерти вы перестали принимать больных. Совсем. Закрыли практику и не открыли больше.

Ответа я ждал дольше, чем ждал бы от живого. Дереву не нужно ни моргать, ни дышать, поэтому пауза тянулась без всяких признаков того, что она скоро кончится.

– Не помню, – выговорил он наконец. – Ничего этого не помню.

Я отметил это про себя и промолчал. Из переписки я узнал о докторе Вельском больше, чем он сам о себе помнил после смерти.

– Как она умерла?

Он прохрипел вопрос, и металл в голосе стал заметнее. Механизм явно требовал подстройки, работа над ним ещё не была закончена, но об этом я решил пока не говорить.

– От той болезни, которая у неё была. Названия сейчас не вспомню, простите. Знали все, кроме вас, потому что вы не хотели знать. Так мне писали.

Я дал ему время и продолжил: останавливаться на половине смысла не было.

– И вы тоже погибли, Игнатий Карлович. Только почему-то до сих пор цепляетесь за жизнь. Сначала сидели у меня в голове. Потом настолько не захотели уходить, что пришлось искать для вас другой выход. В итоге я сделал вам отдельное тело. Вот, любуйтесь.

Вельский поднял руки к лампе, повернул их ладонями к себе и от себя, согнул пальцы по одному. Кристаллы двигались вслед за пальцами, и я видел, что он считает суставы.

– Безумие какое-то, – сказал он. – Нет. Это настоящее безумие. Я в бреду?

– Бреда здесь никакого нет.

– Докажите. Скажите то, чего я знать не могу!

Я повторил ему год, назвал имя губернского князя и цену на ржаной хлеб в Волгине за прошлую неделю.

Он был на грани, и мне нужно было вернуть его в равновесие. Иначе всё это не будет иметь смысла.

– Почему хлеб? – спросил Вельский.

– Потому что в бреду о хлебе не думают, – пожал я плечами.

Он помолчал, и кристаллы глаз сделали медленный круг по мастерской, теперь уже спокойный, с остановками на верстаке и на банках с лаком.

– Принято, – отозвался он. – Я могу встать?

– Сначала ответьте. Что вы помните из того времени, что сидели у меня в голове?

– Всё, – ответил Вельский через долгую секунду. – Вашу Елизавету Павловну. Рыбу на льду. Лес, который вы слушаете вместо того, чтобы спать. Помню, как вы меня закрыли.

– Я вас закрыл после того, как отдал вам волю. Один раз. Вы это тоже помните?

– Помню. И помню, что вы за это себя не простили. Это было заметно изнутри.

Я пропустил это мимо ушей, потому что любой ответ вёл бы к спору, а спорить с ним о том, что он видел изнутри, было бесполезно.

– Попробуйте встать. Мастера говорили, что ноги держат.

Вельский упёрся руками в скамью и поднялся, почти не пошатнувшись. Теперь он стоял передо мной в полный рост. Шагнул к окну и замер, потому что половица под ним скрипнула, и он обернулся всем корпусом.

– Тяжёлый, – заметил он.

– Липа. Сырую брали, по сырой режется чище.

Он дошёл до окна и встал перед ним. Отражения в стекле он, видимо, не ожидал, отшатнулся и тут же вернулся, и долго разглядывал себя молча.

Голос из деревянной оболочки отдавал металлом, и всё же я видел в големе то, чего металл скрыть не мог. Плечи куклы опустились почти по-человечески, Кондратий Фомич вырезал их подвижными.

– Зачем мне это новое тело? Зачем бессмертие, если без неё? Я ведь не для себя искал.

Он ударил себя кулаком в грудь, и дерево стукнуло по дереву с сухим звуком, без всякого отзвука.

– Не для себя, понимаете? – продолжал он.

– Кажется, начинаю понимать, – ответил я. – Последний год жизни вы были одержимы бессмертием и искали его всеми возможными способами. А после смерти душа ваша продолжила искать. Только причину уже не помнила.

– Это ужасно.

Он помотал головой, и шея у голема повернулась с лёгким скрипом, который я тоже занёс в список работ для мастеров.

– Я хочу уйти, – заявил Вельский.

Вот этого я от него совсем не ожидал. Человек впервые после смерти получил тело, в котором можно существовать, вспомнил самое главное и в первую же минуту понял, что все его поиски ничего не стоят без другого человека.

Возразить на это мне было нечем. Всю прошлую жизнь я был уверен, что привязанность и любовь сводятся к набору гормонов. А теперь передо мной стоял человек без единой железы и говорил ровно то, что сказал бы живой.

Тут невольно начинаешь думать, что такие привязанности крепятся к душе. Дальше эту мысль я не пустил, за ней начиналась область, в которой я ничего не понимал.

– Она любила, когда я читал ей вслух, – сказал Вельский в сторону, не мне. – Я обещал прочесть ей одну книгу до конца и не успел. Отвлёкся на работу… А потом уж поздно было.

Что за книга, я спрашивать не стал: это было его личное.

– Отпустите меня, – попросил он. – Вы умеете, я знаю.

– Прямо сейчас я вас отпустить не могу, и на то есть несколько причин. Перед изгнанием вы сказали, что уже видели эту заразу и знаете, как её остановить. Именно поэтому я особенно торопился вернуть вам возможность говорить. А у меня тут заражение произошло через рыбу, которую ела вся губерния.

Кристаллы глаз повернулись ко мне, и голос стал чётче с первого же слова.

– Как выглядит паразит?

– Красная искра.

– Жертвы уже есть?

– Нет.

– Это хорошая новость, – сказал Вельский. – Значит, время ещё есть. Думаю, совсем мало. Зараза эта пьёт долго. Из магов и из обычных людей. Её не замечают, пока люди не начинают гибнуть массово. А выпитого досуха уже не вернёшь. Где она сидит в рыбе?

– Вдоль хребта, у сосудов, – ответил я. – Плотнее всего в печени. В мясо с боков почти не спускается.

– Оттого ваши рыбаки и живы. От силы уходит?

– Уходит глубже. Даже в мёртвой рыбе.

– Больной с ясной картиной есть?

– Один под наблюдением.

– Значит, ваш, – заключил Вельский. – Пока пусть спит, человек ваш. Проснётся, осмотрю его.

Вельский отвернулся к окну, за которым шёл снег, и по этому повороту спины стало ясно, что дальше снова начнётся личное.

– Кого вы потеряли?

– Ученика. Был у меня как сын. Заметили паразита слишком поздно.

Он говорил, не оборачиваясь. Спокойствие в его голосе только сильнее выдавало, что спустя столько лет он всё ещё винит себя.

– Я помогу вам, – проговорил Вельский. – Потому что больше никто не знает, как с этой заразой совладать. И потому что это долг каждого лекаря.

– Рад слышать эти слова, коллега.

– Но после я уйду. И может быть, там Ладена нас с ней найдёт и соединит.

Он указал наверх, на закопчённые балки мастерской.

– На то воля ваша, – согласился я.

– Кстати… Вы сказали, причин несколько.

– Вторая причина моя. Есть человек, которому я дал слово вас привести. В каком бы теле вы ни ходили.

– Кому?

– Потом, Игнатий Карлович.

Кристаллы задержались на мне дольше, чем требовалось для простого взгляда. Настаивать он не стал, и я записал это ему в плюс. С Вельским внутри головы я прожил достаточно долго, чтобы знать: торговаться он умеет.

– Раз мы всё решили, я позову мастеров, – подвёл я итог. – Они доделают ваше тело, чтобы вы могли работать. Голос, суставы, шея. До утра точно провозятся.

– До утра, – повторил он. – Я не устаю. Пусть работают сколько нужно.

– И ещё одно, Игнатий Карлович. Вашу полную историю здесь никто не должен знать, кроме нескольких.

– Мёртвые о своих делах не рассказывают, – кивнул он. – Это единственное, что у нас остаётся приличного.

После я позвал артефакторов. Мастера пришли вдвоём, и с ними явилась Ярина, которая эту мастерскую считала своей и на посторонних в ней смотрела с прищуром. Борис Владимирович вошёл первым. Кондратий Фомич внёс следом ящик с инструментом, поставил его на верстак двумя руками и не сразу отпустил.

– Игнатий Карлович заговорил, – объявил я. – Прошу вас проверить всё, что можно. Работать он собирается с завтрашнего дня.

– Разрешите, ваше благородие, – отозвался Кондратий Фомич и склонился над големом.

– Лак на мой пол не лить, – предупредила Ярина от двери.

– Не извольте беспокоиться, – ответил мастер с лёгкой усмешкой, не оборачиваясь.

– Я не беспокоюсь. Я предупреждаю.

Осмотр тянулся долго, и всё это время Вельский сидел на скамье и отвечал на вопросы. Борис Владимирович снял накладку с груди, подобрался к механизму и что-то подкрутил внутри тонким ключом, попросив говорить любые слова. Вельский читал наизусть латинские названия костей, от черепа вниз, и с каждым поворотом ключа металлический призвук слабел, но полностью не исчез.

– Лучше не выйдет, – признал Борис Владимирович. – Что есть, то есть, ваше благородие.

– Слышно меня хорошо, – отозвался Вельский. – Остальное неважно.

Кондратий Фомич занимался суставами молча. По его просьбе Вельский сжал кулаки, и правая кисть сжалась ровно, а левая с перекосом. Мастер разобрал левое запястье на верстаке, выправил и собрал заново, проверил локти и колени, а скрип в шее снял двумя движениями напильника.