Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Глаза, – произнёс Кондратий Фомич. – Кристаллы посажены с зазором. Со временем разболтаются.

– Со временем, – хмыкнула Ярина. – Со временем тут всё разболтается.

– Тогда садите на ваш особый лак, – распорядился я. – Сегодня.

Они переглянулись, и Кондратий Фомич полез в ящик.

За всю работу Вельский задал один вопрос, тот самый, который задал бы любой врач:

– Сколько служит материал?

Кондратий Фомич ответил, что липа – дерево терпеливое и многое зависит от обращения. Борис Владимирович промолчал и продолжал крутить шарнир. Я это запомнил, но вслух ничего не сказал.

Ярина простояла в дверях в своей шубе из листвы весь осмотр, не мигая и глядя на людей, которые переставляли её вещи. Когда мастера закончили, она подошла, взяла голема за подбородок, повернула лицом к лампе и рассмотрела без всякой почтительности.

– Кожу покрасить как следует, и издалека от человека не отличишь, – вынесла она приговор. – Вблизи отличишь сразу. Живые так не сидят.

– Как не сидят? – спросил Вельский.

– Смирно, – буркнула Ярина. – Живые ёрзают.

Она отпустила подбородок, и Вельский шевельнулся на скамье, переставил ноги и положил руки иначе. Ярина фыркнула и вышла первой, а мастера потянулись за ней с ящиками.

* * *

Утром следующего дня я вышел провожать Кондратия Фомича. Снег за ночь улёгся, экипаж стоял у крыльца запряжённый, с помощниками мастера на козлах и на запятках. Письмо для графа, запечатанное походной печатью, я передал ему из рук в руки, и он спрятал его во внутренний карман, застегнув шубу поверх.

– У его сиятельства будет много вопросов, ваше благородие, – заметил он.

– Понимаю. Не на все из них я смогу дать ответ.

Я сказал честно, и Кондратий Фомич спорить не стал.

– Если успеете, покуда не пришла большая беда, может, отвечать и не потребуется, – рассудил мастер.

– Сколько вам до графа через такой снег?

– К вечеру доедем, если дорогу не перемело. Письмо ваше отдам сразу, не дожидаясь утра.

Я кивнул, и он взялся за поручень. Уже с подножки он обернулся ко мне.

Борис Владимирович наблюдал за отъездом с крыльца, в накинутой шубе и молча. Он оставался в санатории, таков был наш уговор: обратно к мастерской в лощине должен был отвезти его лично я.

– Всеволод Сергеевич, – окликнул он с крыльца. – Напоминаю о сроке.

– Помню, Борис Владимирович.

– Тогда напомню и о втором. Голем ваш, работа моя. Если в ней что-то разойдётся, я хочу узнать об этом первым.

– Узнаете.

Он ушёл в дом, оставив дверь за собой открытой, а я постоял ещё минуту, пока экипаж не скрылся за поворотом аллеи, и вернулся следом.

Ярина ждала в коридоре, и по её позе было видно, что ждёт она давно. Рядом с ней стоял Вениамин с бинтами под мышкой, и они о чём-то переговаривались вполголоса. Ярина слушала его, наклонив голову, и мне показалось, что она улыбается. В такие вещи не вмешиваются, и я прошёл мимо.

– Барин, – окликнули меня в спину.

Я остановился, и Вениамин отступил с бинтами к лестнице.

– Всеволод Сергеевич, гальваническую к полудню запускаю, – доложил он с нижней ступени. – Ермолаева на неё тоже класть?

– Не класть. К нему сегодня никого, кроме меня.

Он кивнул и ушёл наверх, и Ярина проводила его глазами до поворота лестницы.

– Твой жилец ночью не ложился, когда мастера ушли, – сообщила она. – Я у мастерской была. Он не умеет.

– Что он делал?

– Сидел. Дерево так умеет. До света сидел, потом пошёл к тебе в дом.

Я кивнул. Пока всё шло примерно так, как я рассчитывал.

Затем спустился в подвал, где у нас была лаборатория трав. Новый жилец, по словам Ярины, сам нашёл это место, и пока я точно не понимал зачем.

Вельский сидел за длинным столом, за тем самым, на котором я потрошил красную рыбу. Перед ним стояли весы, он пытался набрать на чашку сушёный лист, и тот сыпался мимо.

– Очень сложно отмерять деревянными пальцами, – пожаловался он, не оборачиваясь. – Щепоть не чувствуется.

– А в целом? Как вам это тело?

– Никак.

Он положил ложку и повернулся ко мне всем корпусом, шея после напильника ходила, но привычки поворачивать одну голову у него ещё не появилось.

– Не могу дышать. Не могу есть. Не ощущаю ветра. Утром я ударился об угол стола, вот здесь, и боли не почувствовал. И впервые за всё своё существование пожалел об этом. Это не жизнь. Я даже существованием это не назову.

Он смотрел на свою руку, на то место, которым ударился, и на липе не было даже вмятины.

– А ещё… – продолжил он. – Кажется, с каждым часом меня становится меньше.

– Как это проявляется? Воспоминания исчезают?

– Нет. Все воспоминания на месте. В них больше нет чувств.

Он взял со стола склянку, повертел в пальцах и заговорил медленно.

– Я помню, где увидел её впервые. Набережная, октябрь, мокрый ветер с реки. Она стояла у парапета в сером пальто, и я остановился. Всё это я помню до последней подробности. Я не помню, зачем остановился.

Ответа на это у меня не нашлось, да он его и не ждал.

– Вчера ещё помнил, – добавил он. – Когда мы про неё говорили, я помнил. К утру осталась одна набережная… Я боюсь.

Пальцы его сжали склянку, и он этого не заметил. Стекло лопнуло с коротким хрустом, осколки посыпались на стол и на пол, а на дереве ладони не осталось ни царапины.

– Я боюсь, что забуду всё то, что ради неё сделал, – объяснил он.

По запаху с пола я понял, что в склянке был обычный зверобой.

– Я понимаю. В таком случае поторопимся. Что нужно для поиска?

Он подошёл к полке и вернулся с тремя склянками, неся их на раскрытых деревянных ладонях, не сжимая.

– Вот. Три ингредиента я нашёл. Одну склянку, честно скажу, разбил, – он посмотрел на осколки.

– Зверобоя у нас достаточно. Возьму из других запасов.

Склянки встали на стол в ряд: сон-трава и петров крест, а третья стояла пустая, из-под зверобоя. Потом он взял перо и записал на клочке бумаги ещё два названия, и почерк у него вышел корявый, и на этот почерк он смотрел долго.

Одолень-трава, а под ней разрыв-цвет.

– О первом слышал, – прикинул я. – Думаю, найду. О втором поспрашиваю.

– Второй в моих краях рос точно. Здесь я его не видел.

– Сколько у нас времени?

– У заражённых остались считанные недели. Если не меньше.

– Для чего всё это? – спросил я, указывая на клочки бумаги и травы.

– Для приманки, – ответил Вельский. – Будем с вами охотиться на противоядие.

Глава 14

Ярина вошла в санаторий с чёрного хода, и лиственная шуба отряхнулась от снега сама ещё на пороге, не дожидаясь хозяйки. Метель мела с самого утра, и в сенях позади ветер захлопнул дверь с такой силой, что косяк отозвался ей в затылок долгой низкой нотой.

В этом коридоре пахло травами. Подвал Дубровского в поместье пах слабее, её собственная мастерская – чище, а здесь трава стояла в воздухе густо и с примесью чего-то спиртового.

Ярина пошла на запах по коридору первого этажа, туда, где после перестройки поставили травяную лабораторию, и с каждым шагом он обволакивал плотнее. Полынь и что-то горькое, чего она пока не могла назвать, и всё это вместе было ей роднее, чем весь спящий лес за окнами. Зимой лес молчит, а трава на полках продолжает говорить, пусть и шёпотом.

– Ярина!

Её окликнули из-за спины, и она остановилась, не оборачиваясь, и выдохнула сквозь зубы. Голос она узнала сразу, а вот имя пришлось вспоминать. Вениамин, как наконец подсказала память, и она обернулась к нему с готовым лицом.

Он шёл к ней по коридору с бинтами под мышкой, и по его лицу было видно, что очередную глупость он уже приготовил и сам это понимает. Каждый раз выходило одно и то же: он изображал, что пришёл по делу.

– Ты в лабораторию? – спросил Вениамин.

– Допустим.

– Я вот что хотел. Всеволод Сергеевич говорил, что ты поможешь. С теплицами. Запасы там надо пополнять, зима длинная, а мы сами не успеваем.

Она хмыкнула и переложила крысу с одного плеча на другое, и питомица щёлкнула пружиной, соглашаясь с хозяйкой.

– Этим занимается твоя сестра.

– Занимается, – торопливо согласился он. – Но у неё другой работы полно, нынче лёгочных больных много приезжает. И я подумал, что, может быть, ты мне не откажешь.

– Барин тебе это говорил? Про меня и теплицы?

– Не мне. Варвара передала…

– Значит, Варвара и передаст, когда мне туда идти.

Он смотрел на неё и ждал ещё чего-то, и уши у него горели. Ярина улыбнулась ему только потому, что тактику против него придумала ещё давно и теперь просто следовала ей, шаг за шагом.

– Помогу, не переживай, – сказала она. – Только сейчас я сильно занята. Так что…

Она дала ему договорить самому:

– Да, да, конечно. Не мешаю.

Он отступил к стене и пропустил её, и она прошла мимо, чувствуя спиной, что парень так и стоит с бинтами и смотрит ей вслед. Дерево под ногами отзывалось на его тяжесть ещё три её шага, потом он развернулся и ушёл, и половицы успокоились.

Лаборатория располагалась в самом конце коридора, за дверью без таблички. Ярина взялась за ручку и прислушалась, прежде чем войти. Внутри был один человек, и сидел он на корточках и что-то передвигал по нижней полке, стекло звякало о стекло.

Она вошла без единого звука.

Трав здесь оказалось много больше, чем в подвале поместья, и они были другими. На полках от пола до потолка стояло всё, что могло пригодиться лекарскому ремеслу, от ромашки до аконита, и каждая склянка была подписана одним и тем же ровным почерком. У Дубровского в подвале хранилось много чего иного, что лекарям не показывают, и те полки Ярина знала наизусть. Здешние она видела впервые и невольно прикинула, за сколько вечеров выучила бы и их.

Лиза сидела на корточках у нижнего стеллажа, спиной к двери, и перебирала склянки одну за другой.

– Ну где же ты, – бормотала она. – Точно помню, летом видела. Точно здесь…

– Если ты видела её летом, значит здесь её нет, – произнесла Ярина. – Не забывай о перестройке.

Лиза вздрогнула всем телом и быстро поднялась, отряхивая фартук, и щёки у неё пошли пятнами. Она обернулась, выпрямив спину, и по этому движению Ярина поняла, что первый ход уже сделан, и вышел он удачным.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришла помочь, – холодно ответила Ярина. – Нам же велели подружиться. Помнишь?

– Помню. Ты выбрала для этого странное время. Опять.

– Другого у меня нет.

В руке лекарка сжимала два листка бумаги, сложенных вдвое и смятых в пальцах. Ярина протянула к ним раскрытую ладонь и ждала. Лиза посмотрела на эту ладонь, потом на дверь за спиной у друидки, и листки отдала, хотя пальцы разжимала по одному.

Друидка развернула листки к свету лампы и прочла. Два названия, написанные корявым почерком Вельского. Под первым названием стояла галочка, второе было обведено дважды.

– Угу, – сказала она.

Затем сложила листки и посмотрела на стол. Там, среди ступок и весов, нашлась маленькая склянка с бурым порошком, заткнутая пробкой и подписанная свежими чернилами.

– Вижу, одолень-траву ты нашла.

– Нашла. У отца в старых запасах. Он собирал её ещё для припарок.

– Значит, ищешь разрыв-цвет.

– Ищу, – ответила Лиза. – И не могу найти. В наших лесах он не растёт, я весь травник перерыла. Ни в одном не написано, где искать.

– Потому что в травниках его и нет. Разрыв-цвет сушёным не лежит, к зиме от него труха остаётся. Ты три дня искала пыль.

Лиза промолчала, но явно уже подсчитала, сколько дней потеряла на пустые полки.

– Тебе он поручил искать. Мне поручать не надо, я и так найду, – сообщила Ярина ледяным тоном.

– Ты пришла, чтобы сказать мне это?

– Я пришла посмотреть, как далеко ты дошла. Дошла ты до нижней полки.

Ярина повернулась к выходу, потом остановилась и протянула Лизе один листок из двух, с галочкой.

– Этот оставь себе, он твой. А разрыв-цвет я сама принесу Дубровскому.

– Зачем? – спросила Лиза.

Друидка невесело усмехнулась и ответила, обернувшись через плечо, чтобы Лиза видела её лицо целиком.

– Потому что наша с тобой война ещё продолжается. Или ты решила, что я шутила?

– Он выбрал меня. Ты сама слышала.

– Слышала. И браслет твой слышу, вот прямо сейчас.

Под манжетой у Лизы тонко зазвенело серебро, и она накрыла запястье ладонью, хотя звон от этого не стих. Ярина слышала этот браслет из любого угла дома, и сейчас он пел громче обычного оттого, что Лиза думала о нём.

– Симпатии мало, лекарка, – продолжила Ярина. – Если хочешь быть ему по-настоящему нужной, ты должна быть ещё и полезной. Не так, как лекарь, которого при нужде заменят хоть Варварой. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе ты останешься девушкой, которой он подарил браслет и не защёлкнул второй. Хорошей девушкой. Он таких лишь жалеет.

Лиза не ответила, только сняла ладонь с запястья и опустила обе руки вдоль фартука, и пальцы у неё сжались в кулаки, но лицо при этом осталось ровным, лекарским. Выучка у Лизы была хорошая, и Ярина отдала ей должное молча.

Затем вышла, не дожидаясь ответа, и закрыла за собой дверь плотно, до щелчка.

В коридоре она остановилась у окна и выдохнула, и стекло перед ней запотело. За стеклом метель уже съела аллею до половины, и фонарь у ворот горел размытым пятном.

А потом по лицу расплылась улыбка, и Ярина не стала её прятать, видеть её здесь было некому.

Ход вышел удачный, и цену за него она знала заранее. Разрыв-цвет ей было где взять. Место это она обходила стороной, и прогулка туда обойдётся дорого. Лизе об этой цене знать не полагалось вовсе. Дубровскому она скажет тогда, когда цветок уже будет лежать у него на столе, и ни минутой раньше, чтобы он не успел запретить.

Как минимум, уверенность лекарки она сегодня пошатнула.

Крыса на плече щёлкнула пружиной, и хозяйка щёлкнула её по носу в ответ.

– Молчи, – сказала она. – Я и сама знаю, что подло. Но в войне выживает сильнейший.

Метель за окном не унималась, и шуба на плечах шевельнулась, готовясь к дороге. Путь предстоял неблизкий, и выходить надо было сегодня, пока Дубровский был занят очередным артефактом и не считал, кто входит в дом и кто из него выходит.

* * *

– Всеволод, я никак не пойму, что это такое, – произнёс Виктор у меня за спиной.

– Если бы я мог это объяснить, то уже бы сделал это, – ответил я, поднимаясь с колен и отряхивая руки от мёрзлой земли.

На пятачке, расчищенном от снега до самой земли, лежала установка. Металла в ней стало больше, чем дерева, потому что Борис Владимирович переделывал её по-своему, а он сплавам доверял больше. Об этой работе мы с ним договорились отдельно, сверх уговора про тело для Вельского, и цену за неё он назвал такую, что мы ещё час торговались.

Работа вышла непростая, три дня мы перестраивали одну из установок Тенелиста, ту самую, из почерневших жил и костяных пластин, что тянут жизнь из всего, что рядом. Я-то был уверен, что осенью мы нашли их все, и оставался уверен до тех пор, когда Ярослав с Тишью доложили, что его видели снова.

Я проверил каждое место, где он появлялся, и в третьем нашёл ещё один тайник, свежий, прикрытый дёрном на скорую руку. Установку из него забрал в ту же ночь.

Переделывали мы её вдвоём, и я помогал чем мог – хоть инструменты подавал. И под утро третьего дня, когда он замкнул последний контур, у меня дрожали руки, и не от холода. Спали мы за это время часа четыре на двоих.

И вот я стоял здесь, на краю аномалии, и закапывал эту установку обратно в её же яму, проверяя, чтобы ничто в ней не выдавало ловушку.

– Виктор, землю, – велел я. – Ровно так, как было. Ни горкой, ни ямой.

Он шагнул к краю пятачка и присел на корточки, положив ладонь на мёрзлый грунт. Земля под установкой вздохнула, шевельнулась и пошла вверх по бокам ямы, обнимая металл со всех сторон, и легла сверху плотным слоем, без единого комка. Виктор уже умел делать это тихо.

Я опустился на колено рядом с ним и потянулся в землю, к корням, что спали под снегом, и попросил их проснуться ненадолго. Просить зимой тяжело, лес спит, и каждый корень отзывается с задержкой, нехотя, и просыпается ровно настолько, насколько попросишь, ни на волос больше.

Три корня пошли к яме с трёх сторон, сплелись над металлом и легли поверх земли, а сверху я вытянул из-под снега прошлогоднюю траву и уложил её примятой и бурой, по-зимнему. Потом позволил ближним веткам стряхнуть на это место то, что на них лежало, и пятачок исчез.

Охотник поднялся и осмотрел результат с трёх шагов.

– Вот теперь как было, – признал он. – А как узнать, что сработало? Сидеть здесь и ждать?

– Духи подскажут. Они мелкие, их не видно, но здесь их полно. Как только произойдёт то, что нужно, я об этом узнаю.

– Разве духи на зиму не засыпают?

– Засыпают. Да не все.

Я отряхнул колено и указал ему на ель поодаль, на нижние лапы, где белые шапки лежали комками и время от времени вздрагивали без всякого ветра.

– Некоторые, наоборот, просыпаются. Зовут их зазимками. Летом они спят, зимой ходят по насту и живут тем, что осталось от тёплой поры. Потому лес никогда не остаётся совсем без глаз: кто-то всегда бодрствует.

– И они тебе доложат?

– Они мне покажут через своих же. Словами они не умеют.

Снег на еловой лапе вздрогнул сильнее, съехал и осыпался, и на голой ветке на миг остался след, будто по ней прошли маленькие босые ноги, а потом след затянуло инеем. Виктор проследил за этим, не двигаясь, и рука его сама потянулась к ружью.

– Не трогай, – указал я. – Это и есть свои.

– Свои, – повторил он. – У тебя, Всеволод, свои такие, что при них спать страшно.

– При них спать безопаснее всего. Они первыми узнают, если кто чужой пойдёт по насту.

Он помолчал, глядя на ель, и я видел, что он не поверил и поверит только тогда, когда увидит сам.

– А если он не явится? – спросил он наконец. – Всё, старания напрасны? Три дня твоих без сна, артефактор, яма?

– Получается, что да.

– И ты спокоен. Почему же?

– Потому что он точно явится. И эти три бессонных ночи дали мне шанс наконец с ним покончить – и на моих условиях.

– Отчего же такая уверенность?

– Оттого, что долгие месяцы он от бывшего логова далеко не отходит. Прячется где-то в аномалии, и всё это время его никто не видел ни в губернии, ни в уезде, ни в одном имении. Он не уехал. А он бы бежал, если б мог.

– Почему не может?

– Потому что здесь ещё осталось то, что питает его энергией жизни. Он выпил бы лес, а лес я у него отобрал. Он выпил накопители, а накопители я вырыл. Оставался этот один, последний. Другой еды у него здесь нет.

Я кивнул на то место, где лежала установка, и уже ничто не выдавало в нём ни ямы, ни металла.

– Вот это его последняя установка. И у него теперь выбор: явиться сюда или умереть.

Подробности Виктор спрашивать не стал, и я был ему за это благодарен.

Однако охотник перевёл взгляд с пятачка на меня, и лицо у него было хмурое. Он подумал и добавил:

– Или он может вернуться к той организации.

– Для него это равносильно смерти, – ответил я.

* * *

– А я уже было думал, что вы меня к себе не позовёте, барон, – произнёс Озёров-младший.

Мы сидели у меня в кабинете, по разные стороны стола, и между нами стоял кофейник. Кофе, кстати, прислал Нефёдов, в подарок и без всякого повода, что само по себе было поводом задуматься.

Однако Аркадий Николаевич держал чашку двумя пальцами за ручку, по-столичному, и на кофе не смотрел.

– Всему своё время, – ответил я и пригубил.

– Полагаете, моё дело может ждать?

– Может. В нём нет смертельной опасности. Вы ведь знаете, какая беда гуляет в губернии?

Он поморщился тоже по-столичному – одним углом рта.

– Если вы про эту рыбу, то я считаю, что это слухи.

– Это паразит, который убивает медленно, – серьёзно сообщил я. – И сейчас я ищу противоядие, пока люди не начали умирать один за другим. А они начнут. И никто не поймёт, в чём дело: подумают, грудь прихватило, сердце сдало. Таких будет много.

Озёров сглотнул, и занервничал он так заметно, что я на секунду допустил, что он и сам ел эту рыбу, а потом отбросил эту мысль: молодость, только и всего.

Я своё лицо держал под замком не первую жизнь, а он этому ремеслу ещё учился, и, надо признать, довольно быстро. Читать его было труднее, чем прочих его сверстников, я отмечал это уже не в первый раз.

– Значит, слухи не врут, – проговорил он тише.

– Врут в подробностях. В главном нет.

– И вы позвали меня, чтобы сказать, что моё дело откладывается.

– Даже не думайте об этом.

Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые за разговор появился интерес.

– Наоборот, – продолжил я. – Я долго думал и наконец составил план. Сам по себе Шатунов мало чего стоит. Нам нужен тот, кто за ним стоит.

– А как понять, кто за ним стоит? Он никого не назовёт, вы его знаете.

– На этот случай у меня есть отдельные шпионы.

Я улыбнулся, достал из кармана небольшую деревянную брошь и положил её на стол между чашками. Озёров взглянул на неё, и по его лицу прошла тень. Он вырос среди золота и камней, и деревяшка впечатлить его не могла.

– Сразу скажу, что заколка живая, – предупредил я.

– Живая?

– Именно. Отправьте её сестре в дар, с письмом. Обо мне ничего не пишите. Поинтересуйтесь её здоровьем, скажите, что у вас всё хорошо и что вы остановились в Волгине.

– Но это же неправда, – возразил он.

– Конечно, неправда. Чем позже Шатунов узнает, что мы с вами заодно, тем лучше для нас обоих. А потому пишите, а я отправлю Архипа в город с подарком и письмом.

Он взял брошь, повертел её и положил обратно.

– Сестра сразу поймёт подвох, – понял он. – Слишком уж неказистая у вас заколка. Прошу прощения.

– Ничего, понимаю.

Он был прав, и это мне в нём нравилось: он говорил то, что думал, даже когда мне это было неприятно слышать.

– В таком случае, может, подарить её с чем-то? – предложил он. – Точно. Пусть ваш человек купит хорошую шаль. Сейчас холодно, ей будет к месту.

– Хорошо, так будет естественнее.

– Тогда я намекну сестре, чтобы заколку эту носила.

– А вот это не нужно, – возразил я и чуть улыбнулся. – Нужно, чтобы заколка вошла в дом. А дальше она всё сделает сама.

– Сама?

– Она умеет.

Озёров помолчал, глядя на деревяшку, и вопрос я услышал раньше, чем он его задал.

– А если брошь найдут?

– Тогда найдут деревяшку, которую обронили с шали. Дерево не кричит, даже если его бросают в печь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я понял, что про печь он запомнил.

– Интересный у вас подход, барон.

– Он ещё и действенный, поверьте.

В мыслях я перебрал тех шпионов, которых отправлял до этого. Их было достаточно, и большая часть доходила до цели, а те, что не дошли, сгинули так, что никто и не понял, что это было.

– Что потом? – спросил Озёров-младший. – Будете отталкиваться от сведений разведки?

– В идеале да. Но кое-что я продумал уже сейчас. И боюсь, вам это не понравится.

– Говорите же.

В голосе у него прорезалась требовательность, и я усмехнулся, потому что просящий получает то, о чём просил.

– Хорошо. Вероятнее всего, нам придётся захватить ваше поместье.

Озёров замолчал и застыл на пару мгновений с открытым ртом.

– Именно так, – продолжил я. – Другого пути не будет. Разве что шпион найдёт то, что позволит нам действовать снаружи.

– Это мой дом, – выговорил он наконец. – Там мои люди. Там сестра…

– Потому и захватим.

– Вы шутите.

– Я считаю. Шатунов сидит в вашем доме по бумаге, которую ему выправили, и держится в нём чужими людьми, а они служат до первого настоящего страха. Ваша сестра внутри, и это единственная причина, по которой я вообще произношу слово «захватить», а не другое.

Он набрал воздуха для возражения и выпустил его, ничего не сказав. Вместо этого он спросил о другом:

– Когда?

– А вот об этом мы с вами поговорим уже в следующий раз.

Озёров-младший кивнул, придвинул к себе бумагу и взял перо, чтобы написать письмо сестре.

* * *

Из травяной лаборатории санатория я вышел озадаченным. Четыре ингредиента для приманки у меня теперь были, а пятый Лиза так и не нашла, и по тому, как она складывала на столе склянки, ровно, по росту, я видел, что для неё это не просто невыполненное поручение. Она перерыла обе лаборатории, здешнюю и подвальную, звонила поставщикам в Волгин и в Саратов, и нигде разрыв-цвета не оказалось.

Пока я занимался другими делами, не менее важными, у неё было время на поиски, а теперь его почти не оставалось.

Все беды навалились разом, и приходилось думать, какую из них решать первой. Сначала шёл лес, который скоро может стать пищей для Истока. Следом губерния, которую пила красная искра, тихо и пока без особых жалоб. А за ними стоял Озёров, которому нужно было вернуть дом, потому что Шатунов, разобравшись с ним, придёт за мной уже не один.

Думая обо всём этом, я вспомнил, что забыл про обещанный Лизе сюрприз. Дурак я был в этом вопросе редкостный. Она наверняка уже накрутила себя до последней степени, а сказать ей что-то внятное я не мог, потому что до сюрприза нужен был хотя бы один спокойный день, и такого у меня не было даже в планах.

– Дубровский. Вот ты где.

Ярина вышла из-за угла бесшумно и преградила мне дорогу. Шуба из листвы на ней лежала гладко, без единой снежинки, хотя я точно знал, что в дом она входила с улицы. А на лице была небольшая царапина, словно она ветку в лесу не заметила. Но ведь такого быть не могло…

– Отлично, ты-то мне и нужна, – кивнул я. – И ещё Варвара. Надо бы её найти.

– Варвара не понадобится, – резко ответила Ярина.

Я не ожидал от неё такого тона и остановился. Она протянула мне холщовый мешочек, затянутый бечёвкой.

– Вот. Это ты искал. Только не открывай здесь, – тише сказала она.

– Почему?

– Он не просто так называется разрыв-цветом.

Я взял его, и он оказался легче, чем я ожидал. Под холстом лежало что-то сухое и хрупкое, и от него сквозь ткань шёл едва различимый холод.

– Где ты его взяла?

– Это вместо спасибо? – ухмыльнулась она.

– Спасибо, – сказал я. – Я тебе этого не поручал.

– Поручил бы. После. Я лишь сократила время. Разве это плохо?

– Хорошо, – кивнул я.

Мне совершенно не нравилось, к чему она ведёт. Друидка это видела и всё равно продолжала.

– Давай, говори уже. Чего ты хочешь?

Спросил я прямо: тянуть кота за хвост было некогда.

– Хочу отправиться на зимнюю охоту. С тобой.

Она смотрела мне в глаза и ждала, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни обычного её вызова.

– Там будет опасно, Ярина.

– Там будет опасно без меня. Это всё, чего я хочу.

– Хорошо, собирайся, – кивнул я. – Выходим на закате.

Ярина улыбнулась, кивнула и скрылась за углом. Когда я шагнул следом и заглянул туда, коридор был пуст до самой лестницы, и все окна в нём до единого были закрыты.

Пятый ингредиент я принёс Вельскому в подвальную лабораторию поместья. Оттуда он теперь почти не выходил, и в отличие от человека, ему это давалось легко: ни сна, ни еды ему не требовалось, и часы для него отличались друг от друга только тем, что стояло на столе.

За эти три дня хуже ему почти не стало. Чувства продолжали тускнеть, но уже не с той страшной скоростью, о которой он говорил в первое утро.

– Вот, добыл, – сказал я и положил мешочек рядом с четырьмя склянками.

– Думал, вы дольше будете возиться, – отозвался он, не поднимая головы.

Голем поднял его деревянными пальцами и ощупал сквозь холст, не развязывая, и кристаллы глаз остановились на узле.

– Отлично. Теперь у нас есть самое главное. А теперь попрошу вас, барон, выйти.

– Выйти? – переспросил я.

– Я это всё смешаю. Лёгких у меня нет, так что я не отравлюсь, в отличие от вас. И потом сюда желательно денёк никому не заходить.

Спорить было не о чем: он знал, что делает, а я нет. Я кивнул, поднялся наверх и нашёл Степана.

– В подвал сегодня никого не пускать. И завтра тоже. Проследи.

– Прослежу, барин.

Вельский вышел где-то через полчаса. Он поднялся по лестнице ровно, без скрипа в коленях, и в руках у него был другой мешочек, поменьше, завязанный тонкой полосой холста, оторванной от первого.

– Теперь безопасно, – произнёс он и развернул холст.

Там лежали десятка два бурых шариков размером с горошину и напоминали те полезные конфеты из моего прошлого мира, что продавались у касс за неприличные деньги. Их вкус я не забуду никогда, а кто вообще додумался называть это конфетой, остаётся для меня загадкой по сей день.

– И как это работает? – спросил я.

– Узнаете на месте, – ответил Вельский и завернул шарики обратно. – Словами это не объяснить, но, думаю, вы догадываетесь.

Я кивнул.

* * *

В сумерках мы вышли вчетвером: я, Вельский, Ярина и Виктор.

– Неужто никого из егерей не возьмёшь, Всеволод? – поинтересовался охотник.

– Нет. Так безопаснее.

– Для кого это?

– Для самих егерей, – ответил я. – На этой охоте они не помогут. От тебя толку будет больше, буду честен.

Он поправил ружьё и посмотрел на Ярину, которая стояла поодаль, повернув голову к лесу, и вслушивалась.

– Только не говори мне, что мы идём охотиться на монстра.

– Хуже, – честно ответил я.