Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Пальцы были сильные, хватка неожиданно взрослая, мужская.

– Тише, – сказал я. – Ремни сейчас снимем. Говори лёжа и не дёргайся, иначе порвёшь себе всё, что три года тут не работало.

– Ты не понимаешь, – прохрипел он. – Я… Всеволод, я должен сказать, пока помню. Я забуду. Чувствую, как оно уходит.

– Не забудешь. Лиза, сними ремни на груди и на ногах, руки пока оставь.

Целительница уже расстёгивала их один за другим. Пряжки шли туго, разбухшая кожа не слушалась, и Лиза дёргала их с той спокойной злостью, с какой всегда работала в трудные ночи.

– Пульс восемьдесят четыре, – доложила она. – Дыхание частое, поверхностное. Всеволод, у него по ногам судороги пошли.

– Вижу. Держи воду по грудь, я подогрею.

Тело в купели колотило крупной неровной дрожью. Три года эти мышцы двигались только чужой силой, а теперь хозяин влез в них и начал дёргать за всё сразу, ничего толком не умея. Я положил ладонь ему на грудину и повёл тепло вниз, к бёдрам и голеням, разгоняя судорогу.

– Говори, – разрешил я. – Только медленно. Голос у тебя новый, ты им ещё пользоваться не умеешь.

Он попробовал и закашлялся так, что вода в купели пошла волнами.

– Я был лесом, – сказал он наконец.

Лиза подняла на меня встревоженные глаза от своей тетради. Я качнул головой, показывая, что перебивать не надо.

– Ты сейчас решишь, что я тронулся умом, – он говорил медленно, выталкивая по два слова за раз. – Я сам так решил бы на твоём месте. Всеволод, я не лежал в этой… лежанке. То есть лежал, наверное, тело лежало. А я был снаружи.

– С какого времени?

– Не знаю. С той ночи, когда мне сделалось плохо. Я не мог ничего сделать. Не было ни рук, ни голоса, ни одной мысли. Я только видел и растекался дальше.

Валерьян проявился над водой, и мерцание его дрогнуло.

– Житень всемогущий, – проговорил дед. – Внучок, а ведь сходится. Ему источник русла в белке пробивал, а пробить не мог – тесно. Ну и вышел, куда смог, наружу. А хозяина за собой поволок: они же одно.

– Больше двух недель, – сказал я. – Ты был в этой сети всё это время.

– Именно, – Михаил повернул голову ко мне, и в чужих серых глазах стояло что-то, чего у Пушка никогда не водилось. – Всеволод, я твой лес видел изнутри. Не как ты его видишь ладонями через землю. А изнутри. Я был им.

Дальше он говорил целый час, и я не перебил его ни разу.

Про узлы он рассказал первым делом, потому что это тревожило его сильнее всего. Девять печатей, вплетённых в корни древнейших деревьев, лежали в его памяти не девятью отметками на карте, а девятью точками одного полотна, и состояние каждой он назвал сам, без подсказки.

Третья держится и после пожара только окрепла. Седьмая, та, что на бывших землях Шатунова, стоит и работает исправно. Четвёртая мертва, дуб её расколот изнутри, и через неё в землю тянет холодом. Юго-западная жива и странная, потому что кормится тем, что в неё вложено, а земли почти не берёт. Дальше он перечислил остальные, и по трём из них мои записи оказались ложны: в тетради у меня стояло «цела», а по его словам одна была цела наполовину, а две держались на одном упрямстве старых корней.

Я слушал и понимал, что впервые за всё это время получаю настоящую опись вместо собственных догадок.

– Дальше, – сказал я. – Что ещё видел?

– Свет, – он помолчал. – Всеволод, ты Исток вскрывал. Я это видел изнутри. Ты не представляешь, как оно выглядит оттуда.

– Как?

– Как костёр ночью в поле, – Михаил закрыл глаза. – Всё было ровное, тусклое, сонное. И вдруг посреди этого вспыхивает, да так, что видно за сто вёрст по всей сети. Земля пила и не могла остановиться. Ты помнишь, как тебя тогда чуть не выпило?

– Помню. Виктор оттащил.

– Вот. Я это чувствовал изнутри. И вот что тебе скажу. На этот свет обернулись.

Лиза за моим плечом перестала писать в тетради.

– Кто? – спросил я.

– Не разглядел. Далеко, и оно не в лесу, а по линиям. Я почувствовал только, что где-то возникло внимание. Как будто в тёмной комнате кто-то поднял голову. И держалось оно долго, Всеволод. Не одно мгновение.

Я сидел на мокром краю купели и размышлял.

В ноябре я вскрываю Исток собственной кровью, и вся сила земли начинает входить в одну точку на моих землях. В тот же месяц Астахов узнаёт, что Шатунова выпустили из лечебницы, а бумаги при этом чисты.

Совпадений было слишком много для случайности.

– И последнее, – сказал Михаил. – Про воду. Печати наши стоят на суше и глядят на запад, ты это знаешь.

– Знаю. Предок ставил их против аномалии.

– А по воде – ты и сам знаешь – граница никогда не была заперта, – он снова закашлялся, и Лиза поднесла ему кружку. – Только я увидел ещё кое-что. По этим жилам к нам что-то идёт. Не быстро.

Через час его вынули из купели, обтёрли и уложили в постель в дальней комнате санатория – той, что я держал для тяжёлых больных.

Лиза ушла распорядиться насчёт бульона и постельного, и мы остались вдвоём.

Он лежал на подушках, разглядывал собственные руки и поворачивал их так и эдак. Руки были большие, ладони широкие, на правой – мозоль от повода.

– Всеволод, – сказал он. – Я всё хочу спросить и боюсь. Чьё это?

– Сядь поудобнее. Разговор будет неприятный, и лучше тебе выслушать его от меня, чем от прислуги.

Я рассказал про Нефёдова и поиск по богатым домам. Про неделю с лишним в дороге. Потом – про деревню на корне, князя Радомирского, у которого один сын и три дочери, про четверых столичных светил и тысячу в месяц, про обрубленный корешок в груди и про то, что случилось с настоящим Михаилом Петровичем.

– Так что теперь ты, – закончил я, – Михаил Петрович Радомирский. Двадцать четыре года. Единственный сын и наследник. Отец, три сестры и родовое имя.

Молчал он после этого очень долго, разглядывая одеяло.

– Погоди, – проговорил он наконец. – Двадцать четыре?

– Двадцать четыре.

– А мне было…

– Стало быть, не сильно изменился. Возраст почти тот же.

Михаил осторожно потрогал своё новое лицо кончиками пальцев. Провёл по скулам, по подбородку, по носу, потрогал уши и остался чем-то недоволен.

– Зеркало, – потребовал он. – Всеволод, дай зеркало. Я имею право знать, во что меня засунули.

Зеркало я принёс от умывальника, и он смотрелся в него минуты три, поворачиваясь и так, и эдак.

– Ну ничего, – вынес он вердикт. – Породистый. Нос длинноват, зато подбородок хорош. И волос густой, это главное, а то отец наш к сорока годам заплешивел уже вовсю… – он осёкся. – Который отец… Тьфу ты. Теперь не разберёшься!

– Привыкай. У тебя их теперь два, и один из них живой.

– Слушай, а он богат?

– Кто?

– Ну князь этот. Радомирский. Отец мой новый.

Я посмотрел на него и понял, что рыжая наглость не только не сгинула при переносе, но и обжилась в новом теле мгновенно.

– Богат, – сказал я. – Тысячу в месяц три года платил только за то, чтобы ты дышал.

– Тысячу в месяц… – Михаил присвистнул, и это у него вышло неожиданно лихо. – Всеволод. А сёстры хоть красивые?

– Сёстры твои. Родные. Три штуки.

– Ах ты ж… – он откинулся на подушки. – Ну и жизнь пошла!

Потом он полежал молча, глядя в потолок, и веселье с его лица сошло.

– Всеволод. А ты ведь мог этого не делать.

– Мог.

– Столько дней в одну сторону зимой. Деньги. Мертвяки эти в деревне, о которых ты рассказывал, – он повернул ко мне голову. – Я у тебя только орехи в кабинете грыз и гадости говорил. Я тебе, если по совести, никто.

– Ты Дубровский, – сказал я. – И этого достаточно.

– Я тело своё тебе проиграл, – он усмехнулся невесело. – По глупости и по слабости. Дед мне его отдавать не хотел, я знаю. Понимал, что я там в ближайшее время сопьюсь в могилу. Он и сейчас считает, что правильно сделал.

Изначально я вовсе думал, что предшественник погиб. Но тут, как оказалось, старый призрак меня провёл. И понятно почему.

– Считает. И я считаю, – я поднялся со стула. – Только считать и бросать – это разные вещи. Отдыхай, Миша. Тебе завтра ходить учиться.

Валерьян вплыл в комнату, когда я уже собирался уходить, и по тому, как он появился, стало ясно, что ему не до веселья.

Дед встал у изножья кровати и смотрел на внука долго, молча, впервые за три года глядя ему в человеческое лицо.

– Хорош, – сказал он наконец. – Совсем хорош, старый Севка.

– Меня теперь Михаилом зови, деда.

– Знаю. Привыкну, – Валерьян отвернулся и заговорил быстрее, чем следовало. – Внучок, я вот о чём. Он тебе про узлы рассказал, а про главное не сказал, потому что сам ещё не понял. Миша, ты вот что вспомни. Когда в сети лежал, ты Исток чувствовал как?

Михаил свёл брови и задумался на добрую минуту.

– Как воронку, – сказал он. – Всё туда стекается. Раньше сила по земле сама расходилась, где как. А теперь вся идёт в одну чашу и уже из неё по жилам – во все стороны.

– Так. А зимой?

– А зимой… – он замолчал, и лицо у него изменилось. – Погоди. Зимой земля отдаёт мало. Она спит.

– Отдаёт мало, – кивнул дед. – А чаша твоя тянет столько же, сколько тянула по осени. Ей без разницы, что за окном. Досказывай, ты уже понял.

– Погоди, деда, – Михаил сглотнул. – Я же не сразу понял, что вижу. Думал, это сон предсмертный. Лежишь и лежишь, а вокруг всё дышит.

– Не сон, – отрезал Валерьян. – Говори дальше.

– Значит, к морозам ей начнёт не хватать, – медленно проговорил Михаил. – И она доберёт. Из ближнего живого.

В комнате после этих слов стало очень тихо.

– Из леса, – сказал я.

– Из леса, – подтвердил Валерьян. – Внучок, ты Исток открывал в ноябре и вложил в него всю силу земли. И земля тогда чуть тебя самого не выпила, Виктор тебя за локти оттаскивал, помнишь? Так вот, ей и правда всё равно, кто отдаёт. На пике зимы, в самый мороз, ей будет всё равно, что перед ней лес твоего рода.

Значит, подобные изменения в Истоке оказались не во благо, а во вред. Это всё меняет.

Я сел на стул у окна и потёр лицо ладонями.

Размышлять тут было не о чем, всё складывалось само. Я вскрыл Исток, чтобы вернуть воду в купели и поднять хозяйство. Я получил и то, и другое, вдобавок – жадную воронку под собственными землями, которая в декабрьский мороз начнёт пожирать мой же лес, а вместе с лесом – узлы, вплетённые в его корни.

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– До самого пика, – Михаил смотрел в потолок. – Оно уже началось потихоньку, я потому и увидел. Узлы подтягиваются к чаше, как замерзающие к печке. А четвёртая, битая, тянет сильнее всех, потому что у неё дна нет.

– Значит, до солнцеворота. Три недели.

– Около того.

Я поднялся и прошёлся по комнате из угла в угол.

– Ладно. Задачу вижу, решать буду. Теперь второе, дед. Ты меня по глазам читаешь, так что говори сразу.

Валерьян вздохнул.

– А второе такое, что тебе не понравится. Друид от земли живёт, внучок. Не от воздуха и не от молитвы, а от того куска, который его признал. Ты свой лес кормишь и с него же потом кормишься. Он тебя знает, – дед качнул бородой в сторону кровати. – А теперь вас двое.

– Лес не потянет двоих, – сказал я.

– Не потянет. Особенно этой зимой. Мише сейчас источник заново русла пробивает, ему земля нужна как хлеб, и он потянет из твоего леса, даже если запретишь, потому что это не воровство, а дыхание. И выйдет так, что чаша поглощает лес сверху, а внук мой – снизу.

Михаил приподнялся на локтях с видимым усилием.

– Я уеду, – сказал он. – Всеволод, я уеду, ты только скажи куда.

– Помолчи, – я стоял у окна и смотрел на тёмный двор. – Дед, ему нужна своя земля. Не угол, не выделенная делянка. Своя, которая его признает.

– Своя, – подтвердил Валерьян. – И желательно поскорее. К солнцевороту.

И вот тут я рассмеялся коротко и невесело, потому что решение всё это время лежало у меня в кармане.

– Миша, – сказал я. – Собирайся. Поедешь домой.

– Куда?

– К отцу. У князя Радомирского своя усадьба, а при усадьбе земли, и леса там, по моим прикидкам, вёрст на пять в каждую сторону. И всё это, друг мой, теперь будет твоим по наследству. Но есть условие.

– Какое?

– К спиртному не подходить.

Михаил сглотнул, погрустнел. Но кивнул. Теперь сам понимал, чем такое заканчивается.

* * *

Выехали мы через двое суток, и всё это время ушло на то, чтобы поставить Мишу на ноги. Благо, пациент с искрой ждал, паразит до сих пор был сыт, и у нас оставалось время.

Ходить Миша учился заново с большим трудом. Тело слушалось через раз, ноги разъезжались, руки хватались за что попало, и один раз он рухнул поперёк коридора, уронив тумбочку. Лиза, надо отдать ей должное, работала с ним как с любым другим больным, почти без поблажек.

– Обопритесь на меня, Михаил Петрович. Правой сначала. Теперь левой.

– Я и сам могу.

– Можете. Вон, третью тумбочку уже уронили, – Лиза перехватила его поудобнее. – Михаил Петрович, а скажите-ка мне. Вы у меня из рук орехи брали. Слышали при этом всё, что я вам говорила по вечерам?

Михаил посмотрел на потолок с большим интересом.

– Кое-что, – признал он осторожно.

– Кое-что, – повторила Лиза. – Прекрасно. Значит, шагаем дальше, и не вздумайте у меня падать. Я вам эти орехи ещё припомню, у нас впереди уйма времени.

Перед самым отъездом Лиза перехватила меня во дворе у самой повозки.

– Возвращайся побыстрее, – сказала она. – Тут без тебя половина корпусов встанет, а вторая половина будет ходить и спрашивать, где барин.

– Девять-десять дней, если дороги не занесёт. Я оставил Сухомлину все распоряжения, а по лекарской части старший твой отец.

– Знаю, читала, – она помолчала и поправила мне воротник, хотя тот был в полном порядке. – Всеволод. Я третий день думаю про одно. Ты ведь и меня однажды из чего-то такого вытащил. Ночью, руками, когда все уже отсчитывали часы.

– Было дело.

– Так вот, я хочу, чтобы ты знал. Я не считаю это в порядке вещей, – Лиза застегнула мне верхнюю пуговицу и отступила на шаг. – Езжай. И вернись обратно целым, у меня на тебя записана целая тетрадь предписаний.

Гвоздев ходил за нами тенью и молчал.

Правды я ему не сказал, и он ничего не спросил. Просто смотрел, как человек, которого он три года держал своей силой, ест с ложки, ругается и учится ходить, и по лицу его нельзя было прочесть ничего. На вторые сутки он подошёл ко мне сам, у крыльца.

– Барон. Я обещал князю писать раз в месяц.

– Обещали. И пишите, я вам не помешаю.

– Я напишу, что Михаил Петрович пришёл в себя, ест, говорит и понемногу ходит, – Гвоздев смотрел мне прямо в глаза. – Это правда, и её я напишу. А про то, что это не Михаил Петрович, писать не стану, потому что доказать не смогу. А если его сиятельство поверит мне на слово, от такого известия и слечь может. Вот и весь мой доклад.

– Осип Тарасович, вы хороший человек.

– Я осторожный, барон. Это не одно и то же, но иногда сходится.

* * *

Дорога заняла четыре дня, и всё это время я его учил по системе, потому что вводить нового человека в чужой дом – это ровно та же работа, что вводить управляющего в незнакомое хозяйство. Сперва люди в доме, потом заведённые порядки, а под конец – легенда.

– Отца зовут Пётр Илларионович. Обращаешься «отец», при посторонних «батюшка». Сестёр три: старшая Наталья, замужем, живёт в Твери. Средняя Софья, здесь. Младшая Верочка, шестнадцать лет, при матери… при покойной матери – она умерла за год до твоего сна.

– Сева, у меня голова треснет.

– Треснет – зашьём. Дальше. Ты три года лежал без памяти. Что помнишь до этого?

– Ничего я не помню, – огрызнулся Михаил и отвернулся к окну.

– Неверный ответ. Правильный: помнишь детство, помнишь дом, помнишь лица, а последний год перед болезнью помнишь урывками, потому что болезнь начиналась постепенно. Так говорят все, кто выходит из долгого беспамятства, и никто в доме не удивится. Дальше. За столом князь сидит во главе, ты по правую руку. Вилку берёшь левой рукой, нож правой, и не перекладываешь.

– Я какое-то время успел пожить бароном, Сева, – оскорбился Михаил. – И знаю, как вилку держать.

– Ты знал. А эти руки не знают, они три года лежали. Вчера ты кружку уронил дважды. Возьми ложку и покажи мне, как ты будешь есть суп при отце и сёстрах.

Он взял ложку, поднял её к губам, и рука на середине пути дрогнула так, что с ложки полетело бы всё.

– Вот об этом я и говорю, – сказал я. – Значит, первые недели ешь только то, что не прольёшь. И садись всегда так, чтобы правый локоть имел опору.

– А если спросят про то, чего я не знаю?

– Молчишь и хмуришься. Ты больной, тебе можно. Повтори, как зовут младшую сестру.

– Софья.

– Верочка. Софья средняя.

– Да отстань ты от меня! – он хлопнул ладонью по колену, и удар вышел сильный. – Всеволод, я тебе не приказчик, чтоб меня по бумажке натаскивать! Я в этом теле третий день! Вчера вон ложку мимо рта носил!

Я замолчал и дал ему подышать в тишине.

За окном тянулся серый лес, и Грач впереди щёлкал вожжами.

– Хорошо, – сказал я через версту. – Тогда объясни мне по-человечески, чего ты на самом деле боишься.

Михаил молчал после этого, наверное, добрую версту пути.

– Он же меня увидит, – наконец проговорил бывший Пушок, и голос у него сел. – Отец этот. Он три года над телом сидел, каждое утро приходил. И это лицо знает лучше, чем я своё старое. Я войду, он посмотрит и всё поймёт в первую секунду. И что тогда, Всеволод? Меня в кандалы? В лечебницу, как этого твоего Шатунова?

– Не поймёт.

– Поймёт!

– Не поймёт, потому что я скажу ему сам, – ответил я. – До того, как он на тебя посмотрит.

Он повернулся ко мне так резко, что чуть не свалился с сиденья.

– Ты что, спятил?

– Я дал ему слово. Дословно: если в этом теле кто-то откроет глаза, это будет не ваш сын, и вы узнаете первым. От меня, – я поправил полость на коленях. – Миша, запомни одну вещь, она тебе в новой жизни пригодится. Врать выгодно один раз. А потом всю жизнь платишь проценты по этой лжи, и проценты растут. Я скажу правду, и дальше он будет решать сам.

– А если он меня выгонит?

– Тогда мы развернёмся и поедем домой, и я буду думать дальше. Но выгонять он тебя не станет.

– Почему?

– Потому что у него три дочери и один сын, – сказал я. – А род продолжают по мужской линии.

* * *

Пётр Илларионович Радомирский слушал меня, стоя у окна кабинета, спиной ко мне.

Говорил я двадцать минут и не смягчил ничего. Про то, что тело его сына почти неделю назад открыло глаза. Про то, что в этом теле теперь другой человек, взрослый мужчина, дворянин из моего рода, попавший в беду, от которой не спасают ни деньги, ни лекари. Про то, что настоящий Михаил Петрович в это тело не вернётся никогда, потому что вернуться ему неоткуда, и это я говорил ему ещё в прошлый приезд.

Князь за все двадцать минут не перебил меня ни разу.

– Он сейчас у вас во дворе, – закончил я. – В повозке. Я его не привёл сразу нарочно, чтобы вы сперва услышали, а потом посмотрели. Если скажете уезжать, мы уедем сегодня же, и больше вы обо мне не услышите.

Радомирский обернулся, и лицо у него было белое.

– Вы понимаете, что вы сейчас сказали, барон? Вы сказали, что привезли мне самозванца. В теле моего сына.

– Я сказал, что привёз вам человека, которому больше некуда деться, в теле, из которого хозяин ушёл три года назад. Самозванцем он станет только в одном случае: если начнёт врать. Он врать не будет, я запретил.

– Вы запретили, – князь коротко рассмеялся. – Вы! А спросить меня?

– Спрашиваю сейчас.

Он прошёл к столу, взялся за спинку кресла и постоял так.

– Кто он? – спросил князь. – Имя.

– Имени не назову. Скажу другое: он мой родственник по прямой линии, старше меня. Отвечать за него я буду головой.

– Он знает моего сына?

– Нет.

– Значит, он не будет помнить ни одного дня из его жизни, – Радомирский поднял на меня глаза. – Ни первого коня, ни того, как мы с ним ездили в Нижний, ни как он мать хоронил. Ничего.

– Ничего, ваше сиятельство. Он будет помнить свою жизнь и не будет помнить его. И вам придётся смотреть на родное лицо и слышать чужие слова, и так каждый день.

– Каждый день, – повторил князь. – А дом? У меня прислуги двадцать два человека, и половина знает его с пелёнок. Нянька его жива, барон. Она его в этой самой комнате качала.

– Дом объяснится долгой болезнью, легко, потому что люди сами всё за вас додумают. После трёх лет беспамятства человек говорит иначе, ходит иначе и половину не помнит – это знает всякий, кто хоть раз видел тяжёлого больного. Опасна не прислуга, ваше сиятельство, а те, кто станет проверять нарочно.

– Такие найдутся.

– Найдутся непременно, и к этому мы приготовимся отдельно. Но сперва вам решать главное.

Он подошёл к окну и отодвинул штору. Внизу во дворе стояла моя повозка, и в приоткрытой дверце виднелась фигура в шубе.

Молчал он после этого очень долго, а я ждал и не торопил, потому что с такими решениями не торопят.

– Три года назад я похоронил сына, барон, – сказал Радомирский наконец, не оборачиваясь. – Внутри себя. Отпел его сам, в ту первую зиму, когда столичные разъехались и стало ясно, что чуда не будет. А тело кормил, потому что не мог иначе, – он опустил штору. – У меня три дочери. Наталья в Твери, у неё муж и своя фамилия. Софья хворает, замуж не пойдёт. Верочке шестнадцать, и её ждёт то же самое – замужество. Радомирские кончаются на мне, причём через полгода, потому что здоровье моё вы, полагаю, и сами видите.

– Вижу.

– Вы привезли мне не сына, – князь повернулся. – Вы привезли мне род. И я стар и достаточно измотан, чтобы взять то, что дают, и не торговаться. Ведите.

Михаила ввели в кабинет через четверть часа.

Он вошёл сам, отказавшись от руки, и прошёл через кабинет медленно, глядя себе под ноги, чтобы не запнуться, и уже посреди кабинета поднял голову.

Отец и сын смотрели друг на друга долго.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – сказал Михаил.

– Пётр Илларионович, – поправил князь. – При людях батюшка. Садитесь, вы едва стоите.

* * *

Землю он взял на другой день, в полдень.

Вывел его за конюшни, на край парка, где начинался княжеский лес, я сам. Гвоздев остался в доме, князь наблюдал с террасы издали, и это была его цена: смотреть он хотел лично.

– Помогать не буду, – предупредил я. – Ни силой, ни советом дальше первого раза. Земля должна признать тебя – меня она узнает сразу, и тогда всё насмарку. Понял?

– Понял, – Михаил стянул перчатки. – Что делать?

– То же, что делал всю прошлую жизнь. Ты же друид, ты это умел.

– Плохо умел, – он усмехнулся криво. – Ты не представляешь, как плохо. Батюшка мой, Сергей Николаевич, со мной толком и не поговорил ни разу. Это ты и сам знаешь. Откуда у меня силам взяться?

– Сейчас в тебе целая половина источника, которая три недели была лесом. Пробуй.

Он опустился на колени в снег, стянул с рук всё лишнее и положил обе ладони на мёрзлую землю.

Первые пять минут не происходило ровным счётом ничего.

Я стоял в пяти шагах, держал руки в карманах и молчал. Тяжелее всего было именно это, потому что я видел, где он делает не так, и с каждой минутой мне всё сильнее хотелось подойти и поправить. Но я не подошёл.

На седьмой минуте он начал ругаться сквозь зубы. На десятой замолчал уже совсем. А на двенадцатой над парком поднялся ветер, которого не было.

Снег с ближних елей пошёл вниз мягкими пластами, и деревья закачались все сразу – от края парка до дальней опушки – хотя воздух над нами стоял неподвижно. Под ладонями Михаила мёрзлая земля потемнела и осела на добрый вершок. И по всему лесу, до самого горизонта, прошёл низкий гул.

Михаил медленно поднял ко мне мокрое лицо.

По щекам у него текло, а он этого даже не замечал.

– Всеволод, – сказал он. – Всеволод, оно… оно меня слышит. Слышит, понимаешь? Я его зову, а оно поворачивается. Всё сразу. Оно тут никогда никого не слушало – никогда, я это чувствую, – а меня слушает!

– Не шуми. На террасе твой отец.

– Да плевать мне… – он осёкся, вытер лицо рукавом и попробовал встать. Ноги не держали. Я подошёл и поднял его за локоть.

– Поздравляю, – сказал я. – Теперь у тебя есть свой лес. С него же и обязанности начинаются, но об этом поговорим завтра.

– Какие обязанности?

– Те же, что у меня. Лес – не имущество и не украшение к усадьбе, он работник и едок одновременно. Ты его будешь кормить силой, а он тебя держать. Заболеет он – сляжешь и ты. Возьмёшь с него больше, чем дал, – он тебе этого не простит.

– Сева, – Михаил всё ещё держался за мой локоть. – А если я опять не потяну? Один раз уже не потянул. Целое баронство.

– Тогда напишешь мне, и я приеду, – сказал я. – Ты теперь не один, у тебя есть родня, которая в этом деле кое-что понимает. Пиши через Астахова, он мою почту ведёт. Либо звони напрямую.

Он стоял, держась за мой локоть, и смотрел на лес так, как смотрят на ребёнка, которого впервые взяли на руки.

А потом лицо у него разом переменилось.

Он выпрямился и медленно повернул голову вправо – туда, где за парком поднимался пологий холм с часовней на вершине.

– Погоди, – сказал он.

– Что?

– Там что-то есть.

Я развернулся к холму и открыл себя настежь. Земля под ногами отозвалась привычно: мёрзлый суглинок, спящие корни, нора мыши под снегом. Потянулся дальше, к самой часовне, прошёл вглубь, насколько хватало на чужой земле, и вернулся ни с чем.

Ни узла, ни закладки, ни малейшего тепла. Обычная спящая зимняя земля.

– Ничего там нет, – сказал я. – Я смотрел.

– Есть, – Михаил не сводил глаз с холма, и голос у него сел до шёпота. – Всеволод, я не знаю, почему ты не видишь. Оно там. И кажется, только что нас заметило.