Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Я смотрел на холм с храмом и не видел ровным счётом ничего.

Земля под ногами отзывалась честно и скучно. Мёрзлый суглинок, спящие корни, тонкая нитка воды на глубине трёх саженей. Я прошёл по склону чутьём дважды, снизу вверх и сверху вниз, и оба раза вернулся ни с чем.

– Миша. Опиши, что чувствуешь. Словами, как умеешь, – попросил я.

– Не умею я словами, – он морщился от натуги. – Оно как… Знаешь, будто в комнате кто-то стоит за спиной. Ты его не видишь, а спина знает. Вот у меня теперь вся эта земля вместо спины.

– Это что-то живое?

– Нет. В том и странность. Живое теперь чую, я вон мышь под снегом слышу. А это не живое и не мёртвое, оно просто есть. Как гвоздь в доске.

Я присел и снова положил ладонь на снег, и земля опять промолчала.

– Всеволод, ты мне не веришь, – вздохнул «бывший Пушок».

– Верю, – сказал я. – Потому и злюсь. Я тебе верю, а земля мне врёт.

И вот тут в голове у меня сложилось.

Красные искры в теле торговца Николы вели себя ровно так же. Стоило потянуться к ним лекарской силой, и они уходили вглубь, к сердцу, и найти их можно было только вскользь, краем чутья, когда не ищешь нарочно. Я тогда решил, что это свойство заразы. А свойство, похоже, было общее у всего, что делала эта рука.

– Понял, – сказал я. – Оно прячется от того, кто ищет. Я иду к нему силой, и оно затихает. А ты не ищешь, ты просто слушаешь свою землю, вот оно тебе и попалось.

– То есть я сильнее? – оживился Михаил.

– Ты внимательнее, а это чаще полезнее. И ещё ты хозяин. Тебя земля признала вчера, меня она не признает никогда, я тут гость, – я поднялся и отряхнул колени. – Значит, копать будем там, где скажешь ты. Веди.

Он повёл меня вверх по склону и остановился шагах в двадцати от небольшого строения под старой липой.

– Тут, – сказал он. – Прямо под нами и глубоко. И ещё, Всеволод. От него вниз идёт… не знаю. Ниточка. Тонкая, и она никуда не упирается, но тянется.

Храм четырёх богов стоял на вершине с новой кровлей и свежей побелкой.

На дверях его висел тяжёлый амбарный замок.

– Красивый, – сказал я. – Давно поставлен?

– Откуда мне знать? Я в этом доме недавно живу!

– Верно. Значит, пойдём спрашивать у того, кто знает.

Князь принял нас в кабинете и слушал молча.

Я изложил всё коротко, без магических подробностей, которые ему ни к чему, и закончил просьбой, за которую в иных домах меня спустили бы с крыльца.

– Ваше сиятельство, мне нужно вскрыть землю у храма. Не внутри, в двадцати шагах, под липой. Копать будем ночью, засыплем к утру, и следа не останется.

Пётр Илларионович осторожно поставил чашку на блюдце.

– Там лежит моя жена, барон, – заявил он.

– Знаю. Потому и спрашиваю, а не копаю.

– Зачем?

Врать ему я себе запретил ещё в прошлый приезд и решения не менял.

– Затем, что, по всей видимости, вашего сына взяли оттуда, – сказал я. – Помните, я говорил, что из него будто душу вынесли и унесли куда-то? Сам я такое могу сделать только рядом с человеком, руками. А чтобы забрать душу из дома и увести её неизвестно куда, не находясь возле тела, нужен канал. Мне кажется, я нашёл, где его проложили.

В кабинете стало тихо, и тишина эта была нехорошая.

Радомирский смотрел куда-то мимо меня, на угол стола, и лицо у него делалось всё более серым.

– Храм для богов строили в тот год, когда я схоронил Софью Андреевну, чтобы присмотрели за ней с той стороны, – проговорил он наконец. – В сентябре схоронил, а к зиме поставили. И работы принимал не я, у меня тогда руки опустились.

– А кто?

– Гость, – сказал князь. – Барон, у меня в тот год перебывало полгубернии, все с соболезнованиями и с кислыми лицами. А этот приехал из Петербурга, по делу о лесных наделах, вскоре после похорон. Вежливый. Мягкий такой. Со всеми приветлив, с прислугой ровен, с дочерьми ласков. И он единственный, кто не утешал меня, а просто взял на себя дела. Храм, счета, бумаги по наделам. Я тогда был ему благодарен.

– Как его звали?

– Сейчас.

Он позвонил, и через четверть часа на столе лежали домовые книги за тот год. Князь листал их сам, не доверяя никому, и палец у него подрагивал.

– Вот, – он остановился. – Октябрь. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента». Прожил девять дней.

– Девять? – переспросил я.

Князь поднял на меня глаза.

– Девять. А что?

– Нефёдов говорил, что три.

Я ещё раз посмотрел на запись. Николай Семёнович мог ошибиться, конечно. Только вот память на чужие визиты и чужие тайны у него обычно была куда лучше, чем на собственные обещания.

Имя я записал в свою книжку и посмотрел на дату.

В книге стоял всё тот же октябрь. Через одиннадцать месяцев после этого октября Михаил Петрович лёг спать и не проснулся. А задолго до того двое барского вида приехали в глухую деревню под Владимиром, закопали ночью ящик посреди улицы, заплатили старосте и уехали, и деревня после этого пятьдесят лет не хворала, не голодала и не рожала детей.

Работа была везде одна и та же: приехать, быть приятным, положить в землю и уехать.

– А ведь я его на порог позвал сам, – сказал вдруг князь. – Он в первый вечер стоял в прихожей, мокрый от дождя, и говорил, что не смеет тревожить дом в горе. А я ему сказал: оставайтесь, у нас пусто.

– Так они и работают, ваше сиятельство. Их всегда зовут сами.

– Барон, – Радомирский поднял на меня глаза. – А если бы я его тогда не оставил?

– Он приехал бы через месяц с бумагами по наделам, и вы бы его приняли по делу. Или заехал бы зимой, по дороге. Такие не отстанут от дома, в который решили войти, – я закрыл книжку. – Не ищите свою вину, её там нет. Ищите лучше, кто дал ему в руки лесной департамент.

– Копайте, – сказал Радомирский. – Ночью, чтобы прислуга не видела. Я сам буду держать фонарь.

– Фонарь будет держать Осип Тарасович, а вы, ваше сиятельство, будете спать. У вас сердце, я его слышал. Оно на такие зрелища не рассчитано.

– Барон…

– Это не грубость, а лекарское распоряжение, – сказал я. – Утром получите полный отчёт, и я ничего не скрою.

* * *

Копали мы в третьем часу ночи при двух фонарях, и мороз стоял такой, что борода Гвоздева заиндевела через десять минут.

Землю вскапывал сам Михаил, и я ему не помогал. Получалось у него плохо и медленно, потому что землёй он управлял неважно, но несмотря на это она его слушалась. Пласт пошёл вверх и в стороны, и мы полезли вниз по осыпающемуся склону.

– Осип Тарасович, свет левее. Миша, держи стенки, иначе нас тут и похоронят.

– Держу.

На глубине двух аршин лопата Гвоздева стукнула о дерево. Я разгрёб мёрзлую крошку руками и расчистил его целиком.

Ящик лежал на боку в две ладони из тёмного дерева, окованный полосами почерневшего металла. Почти близнец того, что я поднял в деревне и увёз в сундуке.

Вот только этот ящик был исправен и работал.

От него тянуло ровным мягким теплом, какое держится в печи через несколько часов после топки. А вниз, в глубину от днища уходила серая жила толщиной в мизинец, и по этой жиле в сторону ничего не шло, потому что уносить из этого дома было уже нечего.

– Не трогайте, – сказал я в спину полезшему вперёд Гвоздеву. – Осип Тарасович, назад и выше, к самому краю. Миша, ко мне.

Михаил спустился ко мне и присел рядом. Лицо у него в свете фонаря было белое.

– Вот оно, – сказал он. – Вот это самое и есть.

Я посмотрел на ящик ещё раз и вспомнил тёмную шкатулку на верхней полке в спальне Михаила.

Та была меньше, но дерево, оковка и клеймо совпадали.

– Погоди, – сказал я. – Я такую уже видел. У тебя в комнате.

Ту шкатулку я тогда поставил обратно на полку. Забирать её не стал: слишком мало понимал, как она работает, а ломать часть неизвестного механизма прежде, чем найду остальные, считал глупостью.

Михаил уставился на меня.

– Тот подарок?

– Похоже на то. Только этот больше. Значит, они связаны.

Я ещё раз оглядел ящик, серую жилу под ним и мысленно поставил рядом шкатулку из спальни. Две части одной системы. Оставалось понять, какая за что отвечала.

– Слушай его. Только слушай, не тянись. Что чувствуешь?

Он закрыл глаза и посидел так с полминуты.

– Оно пустое, – проговорил он. – Как ведро, из которого всё вылили. Но не сломанное, Всеволод. Оно готово работать дальше. Ждёт.

– А жила?

– Жила живая. Идёт вниз, потом вбок. И уходит далеко, я конца не чую, – он открыл глаза. – Всеволод, я это уже чувствовал. Тогда, когда лесом был. Помнишь, я тебе говорил, что по воде с запада к нам что-то идёт? Вот это оно же. Тот же вкус.

Я сидел на корточках над ящиком и думал, что за последние три недели впервые понимаю, с чем имею дело.

– Значит, слушай, как всё устроено. В деревне под Владимиром они посадили «грядку»: ящик дал начало твари, а та полвека держала на себе людей и доила их понемногу. Здесь схема другая. Шкатулка в твоей комнате цеплялась к предшественнику. Этот ящик принимал то, что она вытянула. А жила уносила дальше.

– За один раз?

– Похоже на то. Он лёг спать и не проснулся. Шкатулка взяла его, этот узел принял, а дальше всё ушло по жиле.

Гвоздев кашлянул откуда-то сверху, из темноты.

– Барон, дозвольте вопрос не по чину.

– Дозволяю.

– Я три года при этом мальчике сидел, – маг говорил медленно, подбирая слова. – Гонял ему кровь, грел, поворачивал. И всё это время думал, что виноват в чём-то, потому что не умею вернуть. Вы сейчас мне показали, что вернуть его не мог никто.

– Не мог, Осип Тарасович. И не вы один. Тут надо было не лечить, а копать, а этого никому в голову не пришло.

– Вот как, – Гвоздев помолчал. – А теперь скажите мне другое. Княгиня наша лежит в двадцати шагах от этой ямы. Если эта пакость и её достала, я с ней тоже рядом три года просидел и ничего не почуял. Это как понимать?

– Так и понимать, что вы лекарь, а не землекоп. Вы смотрели в человека, а лежало оно в земле.

– Слабое утешение, барон.

– Других не держим, – сказал я. – А засыпать это, Осип Тарасович, и можно, и нельзя одновременно.

Соблазн был велик, и я его взвесил честно.

Выдрать ящик из земли, разорвать жилу и сжечь всё это в яме тем же способом, каким я жёг мох с чужим приказом и тварь на дне выпитого пруда. Полчаса работы, и над храмом станет чисто.

И через полчаса после этого на дальнем конце жилы кто-то заметит, что труба лопнула.

В прошлой жизни я уже видел такие схемы. Однажды на заводе мы полгода не трогали воровской канал, хотя могли закрыть его в первый же день. Зато потом взяли не кладовщика, а двух директоров.

Здесь было то же самое. Только вместо сырья – люди.

– Не будем рвать, – сказал я. – Будем глушить.

– Это как? – не понял Михаил.

– Так, чтобы на том конце всё выглядело исправным. Труба стоит, но пустая, качать из этого дома больше нечего. Они и так знают, что здесь пусто: сами забрали. Значит, пусть оно и дальше показывает им пустоту, а мы под ней поставим заглушку.

– А если они попробуют качнуть ещё раз?

– Вот тогда и узнаем, насколько я хорош.

Работали мы аккуратно почти час.

Ящик я не тронул вовсе: работал с землёй вокруг него по-хозяйски, тем способом, каким в теплице выводят корень в обход камня. Живого в мёрзлом суглинке было немного, но кое-что нашлось: старые корни липы, спящие, но тёплые. Их я и повёл, медленно, виток за витком, обжимая серую жилу в четырёх пядях ниже ящика.

Корни не сдавливали её и не рвали, они просто ложились вокруг живым войлоком.

– Миша. Теперь ты, – велел я. – Держи корни на месте, они твои, и после моего отъезда слушаться будут только тебя. Раз в неделю проверяй, что войлок цел.

– А что он делает-то?

– Он глушит всё, что идёт по жиле, – сказал я. – Через него не пройдёт ни капли живого ни туда, ни обратно. С той стороны жила будет казаться целой и пустой, как была. А если по ней что-нибудь пустят, оно упрётся в корни и не дойдёт до дома.

– А если они пустят с силой?

– Тогда войлок сгорит, и ты это почувствуешь в тот же час. И сразу звонишь мне, а не геройствуешь. Понял?

– Понял, – он остановился. – Всеволод. А направление? Ты говорил, надо снять направление.

Мы сняли его последним делом, перед тем как сводить землю.

Михаил лёг на снег, прижался к жиле ухом и долго молчал, а я стоял над ним и держал фонарь. Потом он поднял руку и показал в сторону.

Рука его указывала не на запад, откуда я ждал беды, а на север.

– Ты уверен?

– Уверен, – Михаил сел и вытер лицо. – Туда. И она там не кончается, Всеволод. А во что-то входит.

На севере кончаются лесные наделы, начинаются губернии побогаче, а за ними лежит город, из которого много лет подряд приезжают вежливые господа по делам лесного департамента.

* * *

Утром я дождался, пока князь позавтракает, и пришёл к нему в кабинет с отчётом.

Он выслушал всё до последней подробности и ни разу не перебил. Потом долго молчал, глядя в окно на белый холм с храмом.

– Значит, он девять дней ел за моим столом, – сказал Радомирский. – И на десятый уехал, оставив в моей земле это.

– Да.

– А я ему руку жал.

– Вы ему ещё и благодарны были, – сказал я. – Ваше сиятельство, не грызите себя: это пустая трата нервов. Вы не могли знать. Такие люди затем и делаются приятными.

Радомирский отвернулся наконец от окна и посмотрел на меня.

– Барон, я хочу вас спросить кое о чём. Софья Андреевна. Моя жена. Она умерла за год до сына от сердца, и лекарь тогда сказал, что так бывает, – князь смотрел мне в лицо. – Скажите мне, её тоже они забрали?

Вот тут я взял паузу, потому что отвечать на такое с ходу нельзя.

– Честно? Не знаю, – сказал я. – Врать не стану. След мог остаться, но прошло четыре года, а под землёй за такое время не остаётся почти ничего. Могу сказать одно: ход поставили после её смерти, а не до.

– Стало быть, она умерла сама.

– Стало быть, он приехал после похорон, потому что это удобный повод войти в дом, где никто ничего не проверяет.

Радомирский сел в кресло и прикрыл глаза.

– Вы страшный человек, барон.

– Я просто хорошо умею изучать такие ситуации, ваше сиятельство. Я – счетовод. Просто в данном случае считаю не деньги.

Он усмехнулся, и я решил, что момент подходящий. Поэтому тут же добавил:

– Пётр Илларионович. У меня к вам разговор, который я должен был завести в прошлый приезд и нарочно не завёл.

– Слушаю.

– Приезжайте ко мне лечиться.

Князь открыл глаза и выпрямился в кресле.

– Что, простите?

– У меня есть вода живого Истока, соляная пещера, зимний лес, гальваника и лучший старший лекарь в губернии, – сказал я. – А у вас сердце, которое я слышал своими руками. Не полгода, Пётр Илларионович. Полгода вам дали лекари, которые не умеют того, что умеем мы. Приезжайте, и я вам этот срок растяну, и не на месяц.

Он смотрел на меня и долго молчал.

– Почему в прошлый раз не сказали?

– А вот потому и не сказал, – ответил я. – В прошлый раз мы с вами торговались за тело вашего сына. Вы уступали, я забирал. И если бы я посреди этого торга предложил вам лечение, это была бы не забота, а взятка. Вы бы её так и услышали, и правильно бы сделали. Я не покупаю согласие людей их же здоровьем, ваше сиятельство. Это скверная сделка, и главное – она портит всё, что идёт после.

Радомирский долго барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Мне нельзя отсюда уезжать, – сказал он наконец. – У меня дом, дочери, хозяйство. И сын, которого вы мне привезли и который вилку держит через раз.

– Дом простоит. Дочери взрослые, а Верочка съездит с вами и заодно посмотрит губернию. Хозяйство ваш управляющий ведёт двадцать лет, я с ним говорил, он толковый, – я подался вперёд. – А Михаилу вы нужнее всего живым. Ему сейчас всё надо ставить с нуля: и лес, и имя, и дом. Учить его должны вы, а не я через письма за четыреста вёрст. Только на это нужно время, а времени вам лекари отвели полгода. Вот я и предлагаю купить у меня ещё немного.

– А если я всё равно умру у вас во флигеле? – спросил Радомирский. – Через месяц, через три. Вы подумали, как это будет выглядеть? Князь Радомирский умер в санатории безродного барона, который перед тем забрал у него сына.

– Подумал, – сказал я. – Выглядеть будет скверно, и первым это скажет ваш же управляющий. Поэтому поедете вы не тайно и не ночью, а открыто, с обозом и с двумя письмами. Первое напишете графу Бойкову, второе – в губернское дворянское собрание, и в обоих будет сказано, что вы отправляетесь на воды по своему решению и по совету врачей. Тогда, если случится худшее, у меня будет бумага, а у ваших дочерей не будет вопросов. Кроме того, я сына у вас не забирал. А про то, что мы сделали с вашим Михаилом, никто и никогда не узнает.

– Вы и это просчитали.

– Я это просчитываю каждый раз, когда ко мне ложится человек с именем. У меня как-то в санатории стало худо купцу первой гильдии, и я две недели после этого переписывался с его вдовой и с полицией. В итоге доказал, что проблема была в том, что он сам лечиться отказывался. Так что решать такие вопросы умею. Работа такая.

– И сколько это стоит?

– Нисколько. Мы с вами этот вопрос уже закрыли.

Князь встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

– Я подумаю.

– Думайте до середины января, – сказал я. – Потом я позвоню сам, и разговор будет короче. Подготовлю вам комнату, пришлю за вами и предупрежу старшего лекаря. Вам останется сесть в возок.

– Вы всегда так с людьми?

– Всегда, – сказал я. – Иначе они умирают, ваше сиятельство, а я этого не люблю.

* * *

Телефон в кабинете звонил долго и требовательно.

Князь снял трубку, послушал и протянул мне.

– Вас. Из Волгина.

Голос Астахова в трубке шёл через треск и четыреста вёрст, и всё равно я услышал в нём то, чего не слышал ни разу.

– Барон? Слава богам! Я вас третьи сутки ищу по всем губерниям.

– Говорите, Аркадий Аристархович.

– Три новости, и все – по одному делу, – он даже не стал спрашивать, могу ли я говорить. – Первая. Граф Озёров умер.

Я молча переложил трубку в другую руку.

Озёров. Человек, с которым я так долго враждовал. Тот, кто держал Лизу и её отца при себе. И ведь я его уже победил. Но что вдруг могло случиться?

– Когда он умер? – спросил я.

– Одиннадцать дней назад. Ночью во сне, в собственной постели. Ему было пятьдесят четыре, барон, и он был здоров как бык, я его в сентябре видел на торгах. Домашний лекарь причины не нашёл и записал сердечный удар, так как хоть что-то написать надо было, сами понимаете.

– Дальше, – попросил я.

– Дальше – завещание. Всё имущество, до последней десятины, отписано Игорю Станиславовичу Шатунову. Наследники обделены полностью. У покойного остались вдова и сын, и сыну по этой бумаге не досталось ни рубля.

– Завещание оспорят, – сказал я.

– Пробовали уже, барон. И вот вам третья новость, ради которой я вас и разыскивал по всем губерниям, – Астахов помолчал. – Титул и родовая фамилия переданы Шатунову высочайшим соизволением. Бумага пришла в губернию девять дней назад, я её видел своими глазами и держал в руках. Он теперь граф Озёров-Шатунов. Вы понимаете, что это значит?

Я понимал это даже слишком хорошо.

– Это значит, что подписывали не в губернии, – сказал я.

– Именно. Барон, такие бумаги идут через департамент герольдии и ложатся на стол в столице. Их подписывают раз в несколько лет и по большим случаям. Пресечение древнего рода, заслуги перед отечеством, война. А тут человека выпускают из сумасшедшего дома, и через месяц он – граф.

За окном белел холм с храмом, под которым остывала заглушенная нами жила, и разрозненные цифры в голове наконец начали сходиться.

Механизм, способный забрать человека без единой раны, я этой ночью раскапывал собственными руками. Чистые бумаги, к которым не придраться, я разглядывал в конторе Астахова в начале зимы. И вот теперь оба приёма сошлись в одном деле, за одиннадцать дней и с одной фамилией на всех документах.

Один раз такое бывает странностью, а два раза подряд – это уже почерк.

– Аркадий Аристархович, Шатунов не наследник.

– А кто же он?

– Он оплаченный, – сказал я. – Ему заплатили за работу, но не деньгами, а титулом. Готов поклясться, что это он убил Озёрова. А титул выкупили у его собственного сюзерена. Озёров и был ценой. И одновременно – целью.

В трубке стало тихо секунд на пять.

– Барон, – проговорил Астахов очень ровно. – Я в таких делах не участвую и вам не советую. Юридически перед нами безупречное завещание и высочайшая воля.

– Юридически, – согласился я. – Расскажите мне про обделённых. Вдова и сын, вы сказали. Сколько сыну?

– Двадцать два, – Астахов зашуршал бумагами. – Аркадий Николаевич. Учился в столице, в отца не пошёл ни лицом, ни характером, в делах губернии не участвовал никогда. Мать его слегла в день оглашения завещания и с тех пор не встаёт. Из имения их уже попросили, барон. Вежливо и с бумагой.

– Быстро работают.

– Очень быстро. И вот что я вам скажу как ваш юрист, а не как приятель, – голос в трубке стал суше. – Не лезьте. Полгода назад вы воевали с бароном, и это была драка на равных. Сегодня перед вами граф, у которого за спиной подпись из столицы. Он вас не вызовет на дуэль, барон. Он вас разорит по закону, и я ему в этом не помешаю, потому что закон будет на его стороне.

– Аркадий Аристархович, вы помните, за что я вам плачу?

– За то, чтобы я говорил вам неприятное первым. Вот я и сказал.

– Сказали, и я услышал. А теперь работаем по-юридически. Первое: поднимите мне всё по этому завещанию – кто составлял, кто свидетельствовал, у какого нотариуса легло. Второе: следите за обделёнными наследниками и за тем, что они намерены делать. Третье, и это особенно важно: опись имущества покойного графа. Мне нужно знать, не проходил ли по ней серебряный медальон с крышкой, старой работы, купленный банком на торгах лет пятнадцать назад.

– Медальон, – повторил Астахов. – Барон, у графа Озёрова три имения, и в описи будет тысяча предметов.

– Значит, тысяча. Ищите, Аркадий Аристархович. Это важнее завещания.

Я положил трубку и постоял у аппарата.

Медальон матери Елизаветы Павловны, серебряный, с пустой крышкой. Ушёл в банк последним, распродан по частям неизвестно кому. Павел Демьянович много лет служил личным лекарем у Озёрова, и место это граф посулил ему ещё до всех долгов.

Если эта вещь легла в графскую опись, то сегодня она принадлежит человеку, который убил моего отца.

– Плохие вести? – спросил князь за спиной.

– Рабочие, – сказал я. – Ваше сиятельство, велите закладывать. Я выезжаю до рассвета.

* * *

Прощались мы во дворе, и было ещё темно.

Михаил вышел в одном сюртуке без шапки и мороза, кажется, не замечал вовсе. За четыре дня он поправился до неузнаваемости: стоял прямо, ноги держали, и голос уже почти не хрипел.

Проклятье, смешно до жути… Но на белку он больше не походил!

– Значит, войлок раз в неделю, – повторил он. – И если горит, звоню сразу.

– Сразу. Не через час, не когда соберёшься. Сразу.

– Понял, – он помялся. – Сева. А ты зимой ещё приедешь?

– Зимой у меня свой лес будет помирать, – сказал я. – До солнцеворота две недели, а Исток голодный. Так что приеду весной, если оба доживём.

– Доживём, – Михаил вдруг неловко обнял меня чужими сильными руками и тут же отступил. – Ты это… В общем, спасибо. И деду передай, что я справляюсь.

– Передам непременно. И слушай последнее, – я взял его за плечо. – Ты теперь не барон Дубровский, а княжич Радомирский, и это твоя защита. Никому и никогда не рассказывай, кем был раньше. Ни другу, ни женщине, ни жрецу. Первый же человек, который об этом узнает, получит над тобой такую власть, какой у него быть не должно.

– Я понял, Сева.

– Не понял. Ты человек лёгкий, тебе захочется перед кем-нибудь похвастать. Так вот, запомни: в тот день, когда похвастаешь, ты убьёшь и себя, и меня, и деда. Хотя… Деда ещё раз убить будет трудно!

Тут уж мы рассмеялись. Но после Михаил замер, глядя себе под ноги, потом уверенно кивнул.

Я сел в возок, Грач тронул, и белый холм с храмом остался позади.

Несколько дней дороги я просидел над своей записной книжкой.

Столбец выходил всё длиннее. Юлиан Казимирович Ржевуцкий из лесного департамента, октябрь четырёхлетней давности, ящик под липой и жила, уходящая на север. Одно и то же клеймо в круге на трёх находках.

Деревня на корне под Владимиром, пятьдесят лет, шестнадцать человек на якорях и старуха, привязанная ко мне.

Красные искры в реке и у сердца торговца Николы. Здоровый граф Озёров, умерший во сне без всякой причины.

Графский титул, подписанный где-то в столице.

И Шатунов, который убил моего отца и которому теперь принадлежит половина губернии.

А поверх всего этого лежало моё собственное, домашнее, и оно горело ярче: две недели до пика зимы и Исток, который на этом пике начнёт пожирать мой лес.

Да уж… Дел много.

Ещё бы все эти дела связать воедино! И что-то мне подсказывает, что связь между ними есть. Просто я пока что её не нашёл.

* * *

В баронство мы въехали на девятый день к вечеру, и я увидел зелёное свечение зимнего леса за версту.

Во дворе меня встретил Степан, и лицо у него было озабоченное.

– С возвращением, барин. У нас всё ладно, Елизавета Павловна велели передать, что ждут. Только вот… – он замялся.

– Что?

– Приезжий с обеда сидит. Молодой, из столицы, судя по выговору. Я ему сказал, что вы неведомо когда будете, может, и через неделю. Он говорит, буду ждать. Я ему говорю, езжайте в гостиницу в Волгин. Он говорит, не поеду. Так и сидит в приёмной шестой час. Чаю не пил.

– Имя назвал?

– Назвал, да я, барин, не разобрал, – Степан совсем смутился. – Он его как-то… сквозь зубы сказал. Будто самому противно.

В приёмной горела одна только лампа у окна.

С кресла поднялся юноша лет двадцати двух в дорогом столичном пальто, совершенно не годном для нашей зимы. Лицо у него было бледное, с тёмными кругами под глазами, какие бывают у человека, который вторые сутки не спит. И держался он прямо, а руки у него дрожали, и он это знал и прятал их за спину.

– Барон Дубровский?

– Он самый. Чем обязан?

Юноша набрал в грудь побольше холодного воздуха.

– Прошу простить, что без приглашения и без письма. Я ехал сюда четверо суток и половину дороги думал, что поверну обратно, – он поднял подбородок. – Меня зовут Аркадий Николаевич Озёров. Я сын графа Озёрова. Вашего старого врага.

Он сглотнул и всё-таки сумел договорить.

– И мне нужна ваша помощь.