Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Сперва я посмотрел в глаза сыну своего бывшего врага, с ответом не торопился.

Они блестели от усталости, но за ней угадывалось упрямство, какое бывает у человека, которому больше некуда идти. Он стоял передо мной в своём столичном пальто, держал руки за спиной и ждал.

На отца он походил мало, и это бросалось в глаза. Сын был узкий в кости, и подбородок у него был мягкий – полная противоположность отцовским чертам. Астахов сказал верно: ни лицом, ни характером. Только вот глаза у него сидели глубоко, по-отцовски, и смотрели с тем же упорством.

В прошлой жизни я бы такого выставил. Я был куда циничнее нынешнего себя: деньги, дело и собственная выгода стояли у меня выше всего остального. Сын врага на пороге означал для меня тогда ровно одно: слабость, которой можно воспользоваться, и лучше сразу.

Изменилось всё быстро и началось с того дня, когда моя жизнь оказалась связана с деревьями. Потом пришло лекарское ремесло – сначала случайно, через санаторий, потом всерьёз, через Вельского. И вот местами я уже думал по-лекарски: отчаявшемуся не отказывают, даже если он носит вражескую фамилию.

– Вы голодны? – спросил я.

Он четыре дня добирался сюда и шестой час просидел внизу без чая, и спрашивать о чём-то другом было бы бесчеловечно.

Юноша кивнул, и по тому, как он это сделал, стало ясно, что голодает он давно. Чутьё моё, которое я держал открытым с порога по привычке, отметило и остальное: сердце у него частило, руки дрожали не от холода, а от усталости.

– Степан предлагал вам гостиницу в Волгине, – сказал я. – Вы отказались.

– В Волгине меня знают в лицо, барон. И тех, кто теперь служит Шатунову, там тоже хватает. Я предпочёл ждать здесь, где даже если от меня захотят избавиться, то хотя бы скажут это в лицо.

Ответ был разумный. Ещё один пункт в пользу парня: он думал, прежде чем ехать, а не только страдал.

– Степан, – позвал я. – Ужин ко мне в кабинет на двоих. И чаю. Прошу вас, Аркадий Николаевич, наверх: там теплее, чем здесь.

Он пошёл за мной по лестнице, и сапоги его на ступенях звучали неровно: сбитые.

Степан накрыл в четверть часа, и по его лицу было видно, что гостя он уже жалел заранее. Утка со вчерашнего ужина и горячая картошка, которую он держал в печи для меня. К ним он поставил миску солёных груздей. При виде домашней еды глаза у юноши загорелись так, что он застеснялся и опустил их в тарелку.

Ужинали мы молча, однако тишина была не в тягость. Я нарезал утку и подвинул ему большую половину. Гость взял, не споря, и ел сперва торопливо, а потом медленнее, когда первый голод отпустил. Я ел свою половину и не смотрел на него, чтобы не смущать. За окном темнело, и в кабинете стояла такая тишина, что угли в печи оседали с отчётливым шорохом.

Когда с уткой было покончено, я спросил его о матери, потому что Астахов говорил, что она слегла в день оглашения.

– У тётки, в Волгине, – Аркадий положил вилку. – Третью неделю не встаёт. Лекарь ходит, говорит про нервы и капли. Она с отцом прожила двадцать шесть лет, барон. И узнала о том, что он оставил нас без крыши, от чужого человека при свидетелях.

– Везите её сюда.

Он поднял голову, и вилка в его руке замерла над тарелкой.

– Ко мне, в санаторий, – сказал я. – Здесь её поднимут, а в Волгине залечат каплями до весны. Это не условие сотрудничества, а лекарская рекомендация. К нашему будущему разговору отношения она не имеет.

Кивнул медленно, и я понял, что благодарить он явно не умел.

Степан унёс тарелки, поставил чай и вазочку с сушёными яблоками в меду и вышел, притворив дверь.

– Я понимаю, зачем вы пришли, – сказал я, кладя в чашку сахар. – И понимаю, как тяжело далось это решение.

Обращался я к нему на «вы», и это был выбор, а не привычка.

Он пришёл просящим. Я мог сесть выше и диктовать условия по одному – согласился бы на каждое. В прошлой жизни я такие переговоры видел десятки раз. Именно поэтому занимать позицию силы не стал.

Аркадий выпрямился в кресле, и в нём проступила порода: сын графа, пусть и без графства.

– Я пришёл не просить, барон, – сказал он. – Я пришёл заключить с вами сделку.

– Со мной? – я усмехнулся без обиды. – Отчего же со мной? Вы могли пойти к графу Бойкову, он знает вас с детства. Или к любому другому аристократу соседних губерний, у них связей больше моего.

– Вы не понимаете, – серьёзно ответил он. – И они пока тоже не понимают. Они с ним не справятся. С Шатуновым. А вы его уже побеждали.

– Но не до конца.

Сказать это спокойно стоило мне немалых усилий.

– Что ж, свою роль я понимаю, – продолжил я. – Вы хотите, чтобы я помог вернуть дом и земли. Хотя это будет крайне сложно, учитывая, как он их получил и откуда пришла бумага. Какой мне резон в это ввязываться?

Спрашивал я об этом, уже всё для себя решив. Мне нужно было, чтобы он ответил, потому что ответ скажет о нём больше, чем сама дорога сюда. Оба мы понимали и другое: лезть в это дело ничем хорошим не кончится ни для кого из нас.

– Завещание оглашали при вас?

– При мне и при матери. Читал Феоктистов, наш домашний нотариус, он двадцать лет вёл дела отца, – Аркадий сглотнул. – Подпись отцовская, барон. Я её с детства знаю, ещё на своих гимназических табелях видел. Она настоящая.

– Настоящая подпись под ложным решением, – сказал я. – Такое бывает чаще, чем думают.

– Как?

– Об этом позже. Сперва скажите мне, кто ещё был при оглашении.

– Управляющий. Двое свидетелей из Волгина, я их не знал. И он сам.

– Прежде чем вы назовёте цену, – сказал я, – скажите, как он к вам вошёл. Бумага пришла почти неделю назад. Он что, на следующий день явился с описью?

– Он появился ещё до похорон, – ответил Аркадий. – До всякой бумаги. Приехал с соболезнованиями, сидел с матерью, говорил о заслугах отца. Управляющий наш при нём ходил как при хозяине, и я тогда решил, что это от растерянности. А через день пришла бумага, и управляющий подал ему ключи, не спросив ни мать, ни меня.

– Управляющий давно у вас?

– Одиннадцать лет.

Дом Озёровых сдали изнутри задолго до смерти графа, а бумага только закрепила готовое.

Он помолчал, вертя в руках недопитую чашку и глядя в неё, а не на меня.

– С моей стороны будет несколько пунктов, – проговорил он. – Первое, и это самое малое. Вся правда о смерти вашего отца.

Я поставил свою чашку на блюдце и не ответил сразу.

Про отца этого тела я знал мало. Сергей Николаевич Дубровский умер, когда наследник его уже пил, и подробности этой смерти в доме не обсуждали. Одно я знал твёрдо: без Шатунова там не обошлось.

– Я её озвучу сразу, как только мы договоримся, – добавил Аркадий.

– Добро, – кивнул я. – Об этом я догадывался. Только одной причины, что делает нас союзниками против общего врага, мало.

– Знаю. Потому есть второе, – он поднял голову. – Половина сокровищницы рода. Отец её собирал, дед собирал, там не деньги. Если вы поможете, половина ваша.

Я мысленно присвистнул и постарался, чтобы на лице это не отразилось.

Предложение было очень щедрое, и ценность его была не в количестве. В таких местах старые роды держат то, чего за деньги не купить: артефакты и вещи, о которых не пишут в описях. Вроде того же артефакта сердца, который держал жизнь Лизы и стоил в своё время больше, чем весь её дом.

– И третье, – продолжил он, и голос его чуть сел. – Взять в жёны мою сестру.

– Сестру, – повторил я. – Астахов упоминал дочь, но без подробностей.

– Юлия. Ей восемнадцать. Она от другой матери, но отец признал её законной дочерью, и мы росли вместе, – он говорил быстро, боясь, что я перебью. – В бумагах она есть, просто о ней в губернии особо не помнят. А сейчас на неё претендует Шатунов.

– Кто её мать?

– Не знаю. Отец никогда не говорил, а мы не спрашивали. Он привёз её в дом, когда ей было три года, и с того дня она была моя сестра. Мать моя её приняла, и это, барон, не всякая жена сумеет.

– Где она?

– Дома. Там, откуда нас попросили. Ей позволили остаться, потому что она… нужна.

– Как претендует? Сватается?

– Через опеку, – Аркадий выговорил это с трудом. – Ей восемнадцать, отца нет, мать не её. Он подал прошение об опекунстве как новый глава рода, и прошение это, барон, тоже пройдёт, как и все прочие. А опекун выдаёт замуж, за кого сочтёт нужным. Он сочтёт нужным за себя.

Пальцы его на чашке сжались сильнее, и я этот мелкий жест заметил и запомнил. Парень пришёл просить не только за себя, и третий пункт стоил ему дороже двух первых.

– Сокровищница, о которой вы говорите. Она в доме?

– Под домом. Ключ у главы рода, то есть теперь у него.

– Стало быть, он уже внутри.

– Нет, – Аркадий впервые за вечер усмехнулся, и усмешка вышла злая. – Не внутри. Я это знаю от прислуги, которая ещё наша. Он спускался туда трижды и каждый раз поднимался ни с чем. Ключ дверь отпирает, а дальше дверь не пускает. Деду это устроили давно, и как оно сделано, знал только отец.

– А Юлия?

– А Юлия там бывала с отцом. Одна из всех нас.

Вот тут третий пункт и встал на своё место. Шатунову нужен был не брак. Ему нужна была дверь, а девушка была ключом.

– О браке, Аркадий Николаевич, мы будем говорить после того, как вернём дом, – сказал я. – Сперва дело, потом всё остальное. Иначе разговор выйдет о цене, а не о деле.

Он посмотрел на меня, и в лице его что-то отпустило: он ждал отказа или торга, а получил отсрочку.

– Согласен.

– Тогда ещё вопрос. А если сокровищница окажется пуста? Если всё растратили?

Решение я уже принял. Вопрос был нужен для другого: пусть Аркадий привыкает, что я считаю прежде, чем обещаю.

– Столько невозможно растратить, – ответил он. – А если такое случится, вы вольны будете сами выбрать плату.

Он поднял на меня глаза, и теперь я окончательно убедился в своих догадках. Ни сокровищница, ни земли тут не были главным. Главной была Юлия, и всё остальное он готов был отдать за неё сверху.

– Считайте, что сделка заключена, – сказал я и протянул руку через стол.

Он пожал её, его кисть была холодная и сухая.

Потом он выдохнул, позволив себе на секунду то, что держал шесть часов в приёмной и четверо суток до неё, и допил чай одним глотком. Я позвал Степана и велел принести ещё чаю, и пока он ходил, мы оба молчали, и атмосфера на этот раз была другой.

– У меня тоже будет условие, – сказал я, когда Степан поставил свежий чайник. – Одно. Вы живёте здесь, пока дело не кончится. Здесь, где я вас вижу. Шатунов ждёт от вас глупостей, и в Волгине он их дождётся.

– Согласен, – ответил Аркадий без паузы, и я понял, что об этом он думал сам. – А теперь, как договаривались. Слушайте, барон, о вашем отце. Правда, вам это не понравится.

* * *

Утром я проснулся от стука в окно.

Первой моей мыслью было ответить Пушку, что сейчас не время просить орехи. И только через секунду до меня дошло, что его больше нет. Тот, кто ещё недавно был белкой, а когда-то – пропойцей, едва не погубившим остатки рода, лежал теперь в четырёхстах верстах отсюда в княжеской постели и учился держать ложку. Сильно же он переменился за эти недели, да и я вместе с ним.

Я поднялся с кровати, и окно распахнулось само, прежде чем до него дошёл.

В проёме, на фоне чёрного неба стояла Ярина, и мороз её нисколько не смущал. Девушку кутала шуба из листьев, зелёных вперемешку с оранжевыми. Они не осыпались и не превращались в прелую труху, какой положено быть всякому листу в декабре. Я догадывался, откуда взялась такая шуба: скорее всего, она и из одежды делала артефакты, которая на ней жила своей жизнью.

– Холодно же, – поморщился я.

– Я к тебе с новостями, – сказала Ярина и перебралась через подоконник, не спрашивая разрешения.

– До рассвета они подождать не могли? – я кивнул на окно, за которым стояла сущая тьма.

– Нет. Ты вчера так занят был, что тебе не успели сообщить. Так что начну с самого начала. Граф Бойков прислал артефактора. И не одного, а с двумя помощниками. Я их сразу к себе забрала.

Тут сон с меня слетел окончательно, и холод из окна я перестал замечать.

– Бойков? Прислал? Когда?

– Три дня назад.

– И ты только сейчас об этом говоришь?

– Ну да, – она пожала плечами под своими листьями. – Я подождала, чтобы ты отдохнул. Ты вечером приехал серый, а потом с гостем сидел до полуночи. А теперь самое время слушать. Потому что всплыла ещё одна проблема.

Я сел на край кровати и провёл ладонями по лицу.

– Он писал? – спросил я. – Письмо от графа было?

– Было. Архип привёз в тот же вечер, как ты уехал, и положил тебе на стол. Там их с тех пор ещё десятка два накопилось. Ты вчера в кабинет зашёл и на стол даже не посмотрел, так что я тут.

– Идём, – сказал я, натягивая рубаху. – Расскажешь по дороге.

В кабинете было холодно, и писем на столе оказалась больше, чем я думал. Ярина села на подоконник, поджав ноги, и смотрела, как я разбираю. Письмо графа лежало третьим сверху в плотном конверте с гербовой печатью и было коротким, в две строки его рукой: «Посылаю к вам мастера Кондратия Фомича с людьми, лучшего, кого сумел уговорить; по рыбе распоряжения отданы во все уезды; о прочем поговорим при встрече».

– Рассказывай, – велел я. – По порядку.

– Приехали они три дня назад, к вечеру. Мастер лет пятидесяти, худой, глухой на одно ухо. Помощники молчат, делают что скажут. Сухомлин их сперва в гостевой поселил, а я перехватила и увела к себе, в мою мастерскую при зимнем лесу, там тепло и никто не ходит. Мастер сначала спорил, а потом дерево увидел и перестал.

– Какое дерево?

– Я подобрала хорошее. Липу, из тех, что у зимнего круга. Ей лет сто, и она сама согласилась. Всё выпилила по их меркам, они мне чертёж дали. Дальше они возились со своими контурами, я в это не лезла. Помощники там линии кладут серебром и чем-то ещё, я такого не видела. Мастер, между прочим, спросил, для кого тело. Я сказала: для меня. Он даже переспрашивать не стал.

– Умно.

– Он потом два дня ходил и на шубу косился. Просил посмотреть, как она сделана. Я не показала.

Валерьян проявился у печи, пока она говорила, и слушал без всякого удивления.

– Тебе привет, – сказал я ему. – От Миши. Велел передать, что справляется.

Мерцание деда дрогнуло по всему контуру, и он отвернулся к печи.

– Справляется, – повторил он. – Ну и ладно. Ну и хорошо.

– Лес как? – спросил я, оборачиваясь к друидке, потому что вопрос этот сидел во мне с самого въезда в баронство.

– Тянет, – Ярина посмотрела в окно, в темноту. – С той стороны, где чаша. Деревья у Истока стоят, а у корней у них холодно. Я хожу к ним каждый день, грею, но в одиночку. Ты приехал вовремя, Всеволод. Ещё неделю без тебя они бы не выдержали.

До солнцеворота оставалось меньше двух недель. Но этот разговор мог подождать.

– Мастера ко мне после завтрака, – сказал я. – И вот что, Ярина. В доме гость, сын Озёрова. К мастерской его не подпускать, и о том, что там делается, при нём ни слова.

– Я его видела вечером во дворе. Худой, злой. Он к мастерской не пойдёт, ему не до того.

– Всё равно.

– Ага, – согласилась она. – Но я вовсе не за этим пришла. Мне велено как можно скорее от мастера передать. Он сказал, что не сможет закончить работу. Не хватает одной детали, которую невозможно купить. Этот вопрос не будет ждать завтрака.

Глава 11

У Ярины был свой угол в этом лесу, и я не заглядывал туда уже изрядно. Насколько именно, подсчитал по дороге и даже удивился: с того самого дня, когда сам это место и отдал.

Нужды появляться тут у меня попросту не было. Я доверял девушке, а проблем и без того хватало, так что об этом месте вовсе перестал думать.

Оттого и не ожидал, что она изменит его до неузнаваемости.

Из-под елей я вышел на расчищенную поляну, и первое, что увидел, были дома. Несколько изб, поставленных полукругом, с крышами под снегом и тёплыми окнами. Между ними ходили деревянные фамильяры. Причём они не бездельничали: один тащил вязанку лучины, второй сгребал снег к краю поляны широкой лапой.

Я подошёл к ближнему дому, и дверь отворилась сама, прежде чем коснулся ручки.

– Хочешь сказать, у тебя теперь и дом в питомцах? – повернулся я к друидке.

– Конечно, – она даже шага не сбавила. – Всё это время я оттачивала мастерство. Рада, что ты наконец заметил.

Улыбка у неё вышла хитрая – и вполне заслуженная.

Я задержался на пороге и положил ладонь на косяк. Чутьё говорило мне то, во что глаза не сразу поверили: дом был живым, выращенным тем же способом, каким я поднимал своё поместье, только меньше и куда аккуратнее. В косяке под ладонью шло медленное движение соков, а стропила над головой продолжали расти, пока держали крышу.

Ярина по-настоящему сильна, и раньше я даже не представлял насколько. За месяцы здесь она отточила мастерство куда сильнее, чем я успел заметить.

В доме мимо моих ног проскользнула знакомая артефактная крыса. Она взбежала по юбке и перебралась Ярине на плечо, обвив хвостом ворот.

– Через неделю у неё снова кончится заряд, – сказала друидка, не глядя на меня. – Садится быстрее, чем раньше.

– Понял намёк. Привезу.

Ярина сбросила шубу на лавку у входа, оставшись в одном платье из листьев. Листья, обвивавшие её ноги вместо сапог, распались в тот же миг и исчезли с пола без следа, будто их сдуло ветром. Новых она надевать не стала, в доме было тепло. Осталась босиком.

– Нам сюда, – она открыла следующую дверь.

За дверью оказалась большая мастерская. Ни печи, ни угла для жилья: верстаки, стеллажи с ящиками, инструменты по стенам в два ряда. На полке у двери стояли склянки с толчёным камнем, рядом лежали мотки проволоки; всё было разложено по местам, подписанное мелким почерком.

Жили они, стало быть, в соседних домах, а этот отдали под работу целиком.

За дальним верстаком, под самым окном, сидел пожилой мужчина.

В правый глаз у него был вставлен монокуляр на ремешке, и через него он рассматривал какую-то мелкую деталь, поворачивая её к свету пинцетом. Работой он был захвачен настолько, что нашего прихода не заметил, хотя дверь мы не притворяли.

Я постоял и понаблюдал за ним подольше. Такие вещи о человеке говорят больше всяких рекомендаций.

– Кондратий Фомич, – позвала Ярина. – Я привела барона.

Старик поднял голову, и монокуляр выскользнул и повис на ремешке.

Тут я и заметил, что открывается у него только один глаз. Левый оставался прикрытым, и веко над ним было гладким и запавшим, а лежало оно так давно, что мышца под ним успела привыкнуть.

– Всеволод Сергеевич! – он поднялся и вытер руки о фартук. – Уж не думал, что почтите нас присутствием.

– Прошу простить, что не смог встретить лично, – я подошёл и пожал ему руку, сухую и твёрдую, с мозолями на подушечках. – Были неотложные дела.

– Не переживайте, барон, – Кондратий Фомич махнул рукой. – Ваша протеже, – кивок в сторону Ярины, – оказала нам лучший приём из возможных. Впервые за мою жизнь нас принимают не в лучших комнатах, а в мастерской. Мастер большего и желать не смеет, доложу я вам.

– Неужто нигде так не селили?

– Нигде. Везде норовят подсунуть перину да занавески, а руки потом в этих занавесках ищи. Некоторые даже не в курсе что мастеру особое место надо. За едой, правда, приходится возвращаться к поместью, ну да мои помощники приноровились, вот и сейчас ушли за завтраком. Знал бы, что вы придёте, велел бы и на вас взять.

Этот человек понравился мне сразу. За месяцы в этом мире я насмотрелся на мастеров всякого рода, от печников до магов-целителей, и научился делить их надвое. Одни делают работу и ждут, когда она кончится. У других глаза горят, когда о работе заходит речь. Кондратий Фомич был из вторых. Даже монокуляр он уронил с сожалением.

На соседнем стуле у верстака лежала тряпичная кукла.

Я подошёл и взял её в руки.

Кукла была та самая, вся в пятнах от подвала, с косым швом на боку и с пуговицей вместо левого глаза. В руках у меня лежало всё, что осталось от Вельского, лекаря, который тридцать лет назад искал бессмертие.

Никаких признаков жизни кукла в моих руках не подавала. Она молчала с того дня, как наши души разделились, и сейчас в ней не было ни тепла, ни единого знака, что внутри кто-то есть.

– Любопытная вещица, – сказал за моим плечом Кондратий Фомич, и голос у него переменился. – Я давно её заприметил.

– Что вы в ней видите?

– Не вижу, – поправил он. – В том и штука, что не вижу ровным счётом ничего. Тряпка и тряпка, мастер шил второпях. Я её третий день рядом держу и всё поглядываю.

– И?

– И чувствую, – он потёр подбородок. – Есть в ней что-то. Как в комнате, где только что говорили, а ты вошёл, и все замолчали. Воздух другой.

Я кивнул.

– Граф Бойков мне сказал, – продолжал старик, – что от этой работы будет зависеть чуть ли не судьба всей губернии. Я его сиятельство двадцать лет знаю, и таких слов от него не слыхал ни разу. Оттого и поехал, бросив два заказа.

Я сел на край верстака, не выпуская куклу, и спросил прямо:

– Вы ведь уже поняли?

Кондратий Фомич поднял на меня свой единственный глаз и долго смотрел на меня.

– Конечно, – сказал он наконец. – Знания скрываются разве что в душе, Всеволод Сергеевич. Тело, которое вы у меня заказали, не для зверя и не для слуги. Такое делают под того, кому есть что сказать. Остальное меня не касается, и спрашивать я не стану, потому что за лишние вопросы в нашем ремесле платят глазом.

Он тронул пальцем запавшее веко, и на этом тема была закрыта.

– Пойдёмте, покажу, – добавил он. – Работа почти сделана.

За соседней дверью продолжалась мастерская, и там было просторнее и холоднее.

Посреди помещения на низком помосте стояла фигура деревянного человека.

Я обошёл её кругом дважды. Работа была анатомически точной, и это пугало. Передо мной стоял сухой сутуловатый старик обычного роста, с длинными кистями и узловатыми пальцами, какие достаются людям от долгой работы руками. Каждый ноготь ему вырезали отдельно, со своей лункой. Лицо ему сделали породистое и усталое, со впалыми щеками под высоким лбом, и морщины на этом лбу шли слоями самого дерева, без всякой резьбы поверх. Даже шея у него была стариковская, с натянутыми жилами.

– Не знаю, как он выглядел при жизни, – сказал Кондратий Фомич, – но, судя по слухам, примерно так.

Слухов о Вельском в губернии ходило немного. Мастер, стало быть, собрал из них лицо, и оно вышло куда благороднее, чем заслуживала репутация.

– Рассказывайте, – попросил я.

Старик заговорил, снова оживившись.

Суставы сделаны на двойных шарнирах из мореного дуба, и в каждом лежит серебряная нить, по которой пойдёт сила. Кисть собрана из двадцати семи частей, и каждый палец гнётся в трёх местах, по-человечески. Позвоночник набран из шестидесяти четырёх колец, нанизанных на живой стержень, и стержень этот Ярина вырастила сама из сердцевины той самой липы.

– Питаться оно будет энергией леса, – сказал Кондратий Фомич. – Напрямую, без накопителей и без камней, которые садятся раз в неделю. Вот тут ваша протеже и постаралась так, что я, признаться, крякнул. Я сорок лет делаю артефакты на кристаллах и считал, что иначе нельзя. А она взяла и пустила корень.

– Корень?

– Идёмте, покажу снизу.

Он присел на корточки у помоста, и я опустился рядом. Из-под пяток деревянного человека в пол уходили два тонких светлых корешка сквозь доски, в землю под мастерской.

– Пока стоит здесь, он кормится от вашего леса, – объяснил мастер. – Отойдёт на версту – корни отсохнут и отрастут новые, как только встанет. Я такого не видел и, скажу честно, не поверил бы, если бы мне это описали в письме.

– А сколько он проживёт? – спросил я, потому что вопрос этот был для меня главным.

– Липа без ухода стоит лет восемьдесят, – ответил мастер. – А с уходом и с вашей протеже я вам её и на двести обещаю. Сочленения будут изнашиваться, их придётся менять раз в десять лет, но это сделать сможет всякий, у кого руки на месте. Чертежи оставлю.

Забавно. Вельский искал бессмертия и получит в итоге тело из липы, которое проживёт дольше него самого.

Я поднялся и оглядел фигуру ещё раз. Работа была сделана отлично, и именно поэтому я ждал подвоха. Мастер с горящими глазами обычно сам тащит хозяина смотреть на итог. Но здесь речь о конце работы не шла.

– Кондратий Фомич. Что не так?

Старик вздохнул, и весь прежний азарт с него сошёл разом.

– Речевой аппарат, барон. Один-единственный узел, и на нём всё встало.

Он отошёл к верстаку у стены, развернул чертёж и придавил его углы двумя брусками.

Чертёж выглядел солидно, и понимал я в нём мало. Разрезы в трёх проекциях, подписи бисерным почерком и цифры, которые ничего мне не говорили. В центре листа была вычерчена деталь размером с грецкий орех, свёрнутая спиралью, и от неё шли выноски с пометками.

– Голос у живого человека идёт из складок, которые дрожат, – сказал мастер, водя пальцем по чертежу. – В дереве такого не сделать, оно звук гасит. В серебре не сделать, оно поёт, но всего одну ноту. Нужна вот эта спираль из определённого сплава, иначе будет либо звенеть, либо молчать.

– Чего именно не хватает?

– Металла, – сказал Кондратий Фомич просто. – Звонник. Слышали?

– Не слышал.

– И не мудрено. В России его практически нет, барон. Находят его в двух местах на свете, и оба далеко: в Индии и где-то за океаном, у испанцев. Возят через Петербург, и цена там такая, что за золотник просят как за корову. А главное, продают его не всякому: у покупателя спрашивают, для чего берёт, и ответ записывают в книгу.

– Отсюда и выходит, – проговорил я, – что артефакты в империи не говорят.

– Именно отсюда, – он кивнул с мрачным удовольствием человека, который объясняет это не в первый раз. – Двигаться могут, светить могут, стучать и звенеть могут. А голоса нет и не будет. Я за свою жизнь держал его в руках дважды, и оба раза для чужих работ.

Я стоял над чертежом и молчал, потому что вспоминал.

В десяти верстах от Саратова по пензенской дороге в лощине за перелеском стоял дом, где я когда-то покупал крысу. Хозяин того дома, изгнанный из рода и никем не признанный, мастерил такие диковинки, каких я не видел больше ни у кого в губернии. Чего только стоила ухающая сова при входе.

Если в империи кто-то и знал, как заставить дерево с медью говорить, то, скорее всего, он.

Вслух я об этом не сказал ни слова. Сперва догадку следовало проверить.

– Позволите, я заберу чертёж?

Кондратий Фомич посмотрел на меня, и в единственном его глазу мелькнуло понимание, которого я не просил.

– Заберите, – сказал он. – Только, барон, если надумаете покупать звонник через третьи руки, помните про книгу. В ней записывают не только того, кто купил.

– Я и не собираюсь покупать.

– Тем лучше, – он свернул чертёж в трубку и перевязал бечёвкой. – В ближайшие дни постараюсь придумать обходной путь, хотя пока таковых тут не вижу.

– Придумывать не придётся. Дайте мне три дня, и я решу вопрос.

* * *

Дорога от Саратова заняла два часа, и последнюю версту Грач вёл сани шагом: лощина за перелеском лежала в глубоком снегу, и колея туда была одна, старая. Забор из серых, потемневших от дождей досок, а за калиткой – двор, что был завален механизмами ровно в том же количестве, что и в прошлый мой приезд. Разница была только в том, что теперь их присыпало снегом. Двухэтажный дом за ними стоял с одним освещённым окном на первом этаже.

Каркас механического пса без задних лап стоял у поленницы, вытянув морду. Две механические крысы, родные сёстры той, что жила теперь на плече у Ярины, замерли на перевёрнутом ящике.

На столбе у калитки сидела та самая медная сова со стеклянными глазами. Она повернула ко мне голову с коротким щелчком, и я приготовился к уханью.

– Добро пожаловать, – пропела она металлическим голосом.

Я остановился и посмотрел на неё внимательнее. Летом птица только ухала, и Ярина от неё тогда шарахнулась. За полгода сова научилась говорить, и голос её шёл откуда-то из груди без всякого скрипа и звона. Слышать его после разговора о звоннике было отдельным удовольствием, и всё это подтверждало, что ехал я не зря.

Грач остался у саней, и по его посадке я понял, что от калитки он не отойдёт и в дом не пойдёт даже за чаем.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло машинным маслом и горячим железом. Борис Владимирович Листратов сидел за прилавком и что-то паял, и при моём появлении он не поднял взгляда.

Старый ожог занимал левую половину лица от виска до подбородка, стягивая кожу к уху, и половина эта не двигалась вовсе, так что всё выражение доставалось правой. Дворянин из петербургского рода, изгнанный семьёй и осевший тут отшельником. Говорил он всё так же без выражения, ровно и по одному слову с паузами.

– Давно я вас ждал, барон, – сказал он, не отрываясь от паяльника. – Наказывать пришли или сначала выслушаете?

– Выслушаю.

Я снял шубу, повесил её на гвоздь у двери и сел на табурет напротив прилавка.

Осенью я отправил сюда Архипа за десятком особых камней, и слуга вернулся с двумя. Остальные, сказали ему тогда, делать ещё неделю. А в придачу к двум камням ему сунули чёрный нож. Он в конце концов стал дверью, через которую в сердце моей земли вошли незваные гости.

Я тогда разобрался с ножом и с тем, кто его подсунул, но с человеком, через чьи руки он прошёл, разговора у меня не было. Сперва было не до того, затем стало поздно, а потом я уехал и вернулся только на девятый день.

– Говорите, Борис Владимирович, – сказал я.

Листратов отложил паяльник и наконец поднял голову.

– То не я был, барон, – сказал он. – Говорили вместо меня, а я ничего не мог сделать.

– Подробнее.

– Пришёл ваш Архип за камнями. Их у меня не было, я их сам заказываю: у одних беру, другим продаю, своё дело маленькое. Два всего было. Он, помню, долго возмущался, кричал, что барину нужно, что за такие деньги, и я ему всё это объяснял, а потом…

Он замолчал и потёр ладонью правую щёку.

– Провал, – сказал он. – Очнулся я у прилавка, стою, а помню только, как его лошадь со двора ускакала. И на прилавке пусто. Денег нет, камней нет, и что я ему дал, не помню.

– И вы, стало быть, поняли, что дело нечисто.

– В тот же вечер понял. Не дурак, знаете ли. И что беды теперь ждать– тоже понял.

– А отчего не написали? – спросил я прямо.

Вопрос этот сидел во мне с порога, и смягчать его я не собирался.

– Хотел, – он смотрел на меня не мигая. – Дважды садился за письмо. Оба раза сел, обмакнул перо, и оба раза снова провал. Не знаю, через какое время приходил в себя, но бумаги рядом уже не было. Ни листа, ни черновика, ни пера. После двух попыток перестал. Сидел и ждал, знал, что рано или поздно придёте сами.

В доме стало тихо, и в тишине этой со двора доносилось щёлканье совиной головы на ветру.

– Он не врёт, – шепнули мне на ухо.

Ярина материализовалась у меня за плечом, вместе с платьем из листьев и с крысой на плече.

У Кондратия Фомича она одолжила два артефакта: невидимости и ещё один, особенный.

Второй артефакт лежал сейчас у неё в ладони: деревянное перо длиной с палец, светлое, в тонких прожилках. Кондратий Фомич уверял, что оно ловит девять лжецов из десяти, работает раз в сутки и после каждой работы просит подзарядки, и цена ей соответствующая.