Текст книги "Друид. Зимние травы (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Поначалу голова покоилась в растворе, не раскрываясь.

Потом из-под створок полезли тонкие гибкие ветви. Они поднялись над краем банки и потянулись к кровати, ощупывая воздух перед собой.

Лиза, увидев это, закрыла рот рукой, и глаза у неё расширились. Она шагнула было к больному, но я поднял ладонь, и она остановилась.

Я откинул одеяло, распахнул ворот его рубахи, и ветви легли на кожу над сердцем. Внутрь они не заходили и медленно водили по ней взад и вперёд. В тишине палаты раздавался лёгкий сухой шорох.

Ермолаев во сне даже не шевельнулся, только дыхание у него стало глубже.

Искра вышла сама. Я проследил чутьём, как она оторвалась от сердца и двинулась к поверхности, и под кожей у Ермолаева набухла красная точка. Я задержал дыхание и смотрел на неё, не мигая.

Ветви сомкнулись вокруг искры и втянули её в банку. Створки раскрылись навстречу добыче и поглотили искру одним движением.

Я закрутил крышку, пока ветви не успели вылезти снова.

Затем я положил ладонь Ермолаеву на грудь и прислушался. Сердце под рукой стучало ровно, и чёрные нити бледнели одна за другой. Серость понемногу уходила с его лица, а сам купец за всё это время так и не проснулся.

Лиза взяла купца за запястье и считала удары, беззвучно шевеля губами.

– Надо же. Так просто, – не поверила она.

– Совсем не просто, юная барышня, – поправил её Вельский. – Для звероловок магические паразиты – лучшая добыча. Так уж их природа устроила, что у них идеальный механизм охоты на такую дрянь. Звероловка приманивает паразита своим запахом и самой своей природой, и тот выходит к ней сам, да ещё и быстро. Что мы и видели.

– Теперь останется объяснить эту систему графу Бойкову, – заметил я.

– А вот это уже без меня.

Вельский развернулся и вышел в коридор.

– Вы куда? – крикнул я ему вслед.

– В ваш подвал, – донеслось из коридора. – Буду ждать, пока вы всех исцелите и позволите-таки мне уйти.

Он пошёл дальше, и я не стал его останавливать. Шаги голема смолкли на лестнице, и в палате стало тихо, если не считать сопения Ермолаева.

Лиза смотрела на пустой дверной проём и крутила в пальцах карандаш. Утренний свет падал ей на лицо, и ночь у постели больного явно далась ей нелегко.

– Я надеялась, что он передумает, – тихо сказала она. – Он же так долго хотел жить.

– А ты бы хотела жить без меня? – спросил я прямо.

Мне хотелось, чтобы она поняла, в каком положении он оказался.

Лиза посмотрела на меня, и карандаш замер у неё в пальцах. Она задумалась, и свободная рука её легла на левую манжету, туда, где под тканью прятался браслет.

– Нет, – ответила она. – Не хотела бы.

Голос у неё остался ровным, только пальцы на манжете сжались. Я видел, чего ей стоило сохранять спокойствие.

– Ты свет в моём сердце, – произнесла она, не поднимая глаз. – И жаль, что я не могу быть полезной, как некоторые.

Её взгляд метнулся к окну, и я обернулся следом.

На подоконнике снаружи сидел Скрип и смотрел сквозь стекло прямо на нас. Деревянные перья у него покрылись инеем, но он и не думал улетать.

Всё, что он здесь увидел, к вечеру узнает его хозяйка, в этом я не сомневался. Лиза тоже это понимала и закусила губу.

Я взял Лизу за руку, и пальцы её понемногу разжались у меня в ладони.

– Отношения ценны не пользой, – сказал я.

– Чем же? – она захлопала ресницами.

– Вот тем, что ты мне сейчас ответила.

* * *

После завтрака я поднялся в кабинет и сел писать графу Бойкову. Перо уже стояло в чернильнице, когда в дверь постучал Степан.

Он вошёл и положил передо мной конверт с графской печатью.

– От его сиятельства, барин, – доложил он. – Верховой привёз, ответа ждать не стал.

Глаза после бессонной ночи резало, и я поднёс письмо поближе к окну.

Анатолий Васильевич писал коротко. Перо вдавливал в бумагу так сильно, что буквы проступали рельефом. В письме было много важного помимо официальной части:

«Пятеро скончались, и лекари записали им грудную жабу, но родня в один голос твердит, что все пятеро ели ту рыбу».

«Ещё около двадцати человек лежат в Волгинской больнице, и лучше им не становится».

«Трое из них со вчерашнего вечера не приходят в себя».

Больше о жертвах граф не написал. По сухости этих строк было ясно: опасность он понимал не хуже меня.

Я отложил письмо и некоторое время не двигался, уставившись на заснеженный двор. Дело было плохо, и до катастрофы оставались считанные дни.

Затем придвинул к себе чистый лист и начал писать ответ. Мне приходилось взвешивать каждое слово, ведь граф наверняка покажет это письмо своим лекарям.

Сначала я описал графу систему излечения, шаг за шагом. Затем сообщил, что отправляю в Волгин своих людей со средством лечения.

Я просил в первую очередь лечить тех, кто лежит без сознания или бьётся в судорогах: им счёт шёл уже на часы.

Отдельно я описал, как при помощи звероловки выявлять заражённых. Рядом с человеком ставят открытую банку, и если в нём сидит искра, голова пускает к его груди ветви. Если искры нет, она так и остаётся неподвижной.

В конце я попросил графа дать объявление в губернской газете. Все, кто сомневается или опасается за своё здоровье, пусть сами приходят на проверку. Проведут её мои люди. К этому я добавил, что проверка займёт не больше минуты и платы за неё никто брать не станет.

Для этого я отправлял в Волгин Варвару с братом. Я позвал их к себе и объяснял всё до тех пор, пока оба не повторили мне каждый пункт вслух. Вениамин записывал за мной всё подряд, а Варвара слушала, подавшись вперёд. Теперь оба окончательно разобрались в инструкциях, и следить за выздоровлением людей в Волгине предстояло им.

– Всеволод Сергеевич, а можно всё это на бумаге, за вашей подписью? – Вениамин прижимал к боку свою тетрадь. – С бумагой в руках спорить с тамошними лекарями будет куда проще.

Я подписал для него копию своего письма графу. Вениамин внимательно перечитал её и спрятал за пазуху, застегнувшись на все пуговицы.

– А если волгинские лекари нас к больным не пустят? – не унимался он.

– Пустят, – заверил я. – Граф Бойков об этом позаботится, я ему написал.

– А если голова в больного вцепится? – Варвара спросила раньше, чем брат успел её остановить.

– Не вцепится, – ответил я. – После того как голову отделили от куста, люди её больше не интересуют. Теперь она способна охотиться только на паразитов.

Они с братом переглянулись, и Вениамин едва заметно кивнул сестре.

Заодно они повезли графу и мой ответ. Я проводил их до крыльца, где слуги укладывали в сани ящики с головами.

Варвара сидела в санях, кутаясь в шубу, а Вениамин напоследок проверял, крепко ли увязаны ящики. Сани тронулись, и я смотрел им вслед, пока они не скрылись за воротами.

Мне оставалось надеяться, что всё пойдёт по плану.

* * *

Бумажной работы в тот день выдалось много, и я просидел над ней до самого обеда. Счета санатория перемежались прошениями волгинских купцов, прослышавших о лечебнице, и конца этой стопке не было видно.

Однако после обеда Степан принёс мне иное послание. Он держал его подальше от себя и поставил на угол стола.

– Нарочный доставил, барин. Велел передать вам лично и сразу уехал.

Посылка была от Шатунова, и отправитель этого даже не скрывал.

Небольшая коробка была обтянута серой тканью и перевязана бечёвкой крест-накрест. Поверх узла темнела сургучная печать с его гербом. Степан слишком хорошо знал этот герб и, отступив к двери, вытер ладони о жилет.

Я потянулся к коробке чутьём и ничего живого внутри не нашёл. Хотя для такого отправителя одного чутья было мало. Шатунов работал с кровью, и даже неживая вещь, побывавшая у него в руках, могла оказаться ловушкой.

Я велел Степану позвать Аркадия Николаевича, и тот явился через пару минут. Вошёл и замер посреди кабинета, едва увидел печать. Лицо у него разом осунулось, и рука сама потянулась к воротнику.

Я указал ему на кресло, и он сел на самый край, глядя на коробку.

– Я бы на вашем месте, барон, не стал открывать, – хрипло выговорил он. – Откроете, а там, не дай боги, чума. Весь ваш двор погибнет.

Тут из стены за моей спиной бесшумно выплыл Валерьян, и в кабинете потянуло перегаром. Видимо, услышал наш разговор и решил поучаствовать.

Аркадий принюхался и сдвинул брови, но вслух не произнёс ни слова. Дед наклонился над столом и опустил голову прямо в коробку, сквозь ткань и бечёвку.

Озёров, понятное дело, ничего этого не видел и по-прежнему ждал моего решения.

Валерьян вынырнул обратно и брезгливо встряхнулся по старой привычке.

– Никакой там чумы, Сева, – проворчал он. – Бумага да брошка. И гарью тянет.

Дед отплыл в угол и повис там, скрестив руки на груди.

– Нет там никакой чумы, – сказал я. – Только письмо и брошь.

– Брошь? – Аркадий поднялся. – Брошь сестры!

Он сам сорвал бечёвку и откинул крышку. Даже не стал спрашивать, как я узнал о содержимом.

Брошь лежала на подкладке из чёрного бархата, и от неё пахло палёным. Чутьё отыскало в броши остывший след крошечной жизни. Когда-то там жил мой маленький фамильяр, и его выжгли дотла.

Аркадий развернул письмо, и бумага мелко задрожала у него в руках. Ровный писарский почерк покрывал плотный лист с золотым обрезом.

Он читал вслух, и голос его с каждой строкой становился всё тише.

Это было приглашение на свадьбу: Игорь Станиславович Шатунов извещал, что в скором времени сочетается браком с Юлией Николаевной Озёровой перед ликом Ладены. На торжество он приглашал Аркадия как брата невесты. Шатунов не указал даты и обещал известить о ней отдельно.

На словах о Ладене Аркадий стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки.

Шатунов знал, у кого сейчас живёт Аркадий, и догадался о нашем союзе, раз послание пришло прямиком ко мне.

Озёров-младший дочитал до последней строки и, запнувшись, протянул письмо мне. В этой строке Шатунов обращался уже не к нему.

«И вы, Всеволод Сергеевич, тоже приглашаетесь, как друг семьи».

Глава 18

Аркадий забрал у меня письмо и медленно перечитал его.

На последней строке бумага хрустнула у него в кулаке. Челюсть сжалась так, что на скулах снова проступили желваки, а дышать он стал тяжело, только через нос.

Он ещё пытался сохранять спокойствие, но сил на это уже не оставалось.

В письме говорилось, что у Аркадия отнимут последнее, что ему было по-настоящему дорого. Шатунов собирался жениться на его сестре, и помешать этому Аркадий прямо сейчас не мог.

– Нужно это остановить. Слышите? Остановить! – воскликнул он.

Затем скомкал письмо и с силой швырнул его на пол. Бумажный ком ударился о ножку стола и откатился к самому камину.

– Она за него не пойдёт! – крикнул Аркадий куда-то в угол кабинета, мимо меня.

Валерьян, всё ещё висевший в том углу, поморщился от крика и покачал головой. Потом дед махнул на нас рукой и ушёл в стену, оставив после себя в кабинете густой запах перегара.

– Присядьте, – я повысил голос.

– Вы не понимаете? – Аркадий шагнул к столу. – Ей восемнадцать лет, барон! Он держит её в нашем же доме, среди людей моего отца, и она даже написать мне сама не может!

– Понимаю. Но одними эмоциями здесь ничего не изменить, и вы сами это знаете, – серьёзно проговорил я.

Аркадий остановился посреди кабинета и несколько раз глубоко вдохнул. Он посмотрел на смятое письмо у камина и схватился за голову обеими руками.

Пальцы зарылись в волосы и замерли там. Он простоял так с полминуты, пока плечи не опустились.

Я налил из графина воды в стакан и поставил на край стола, поближе к нему. Аркадий взял стакан и осушил его в несколько больших глотков.

– Дела всегда нужно решать с холодной головой, – глухо сказал он, возвращая стакан на место. – Так говорил отец.

– Ваш отец был прав, – кивнул я.

Несмотря на все наши разногласия, Озёров-старший был отнюдь не глупым человеком. Я потратил немало времени, чтобы вывести его из игры, причём выиграл у него суд, но даже после этого граф сумел удержаться на плаву. Уверен, мы бы схлестнулись вновь, если бы не обстоятельства, освободившие Шатунова из лечебницы.

В прошлой жизни мне ни разу не доводилось убивать. Противостояние с конкурентами там заканчивалось их разорением или позором. В крайнем случае – тюрьмой.

На Тумалине я впервые по-настоящему понял, насколько иначе устроен этот мир. Выбора тогда не оставалось: ждать органы правопорядка было некогда и действовать пришлось на месте. Это далось мне тяжело, но я был уверен, что поступаю правильно.

Теперь, зная законы этого мира, я жалел, что не избавился от Шатунова окончательно ещё тогда. Если бы я сразу принял правила новой жизни, возможно, сейчас было бы проще.

С другой стороны, тогда и наша война с Озёровым закончилась бы по-другому. И его сын вряд ли стал бы моим союзником.

Не стоит жалеть о прошлом. Так говорил отец в моей прошлой жизни. Странно было вспоминать его теперь, спустя столько лет…

Аркадий постепенно успокоился и опустился в кресло. Потом нагнулся, поднял с пола скомканное письмо и принялся разглаживать лист на колене.

– Нам нужно хорошо подумать, – сказал он и шмыгнул носом.

– Вы правы. Свадьба не должна состояться. Но раньше срока нас туда не пустят ни под каким предлогом, и тайком пробраться мы тоже не сможем.

Озёров-младший вопросительно посмотрел на меня.

– Это вторая часть послания, – я указал на брошь в коробке. – Он следит. И даже щепку не пропустит.

Под щепкой я имел в виду какого-нибудь деревянного соглядатая Ярины. Шатунов сжёг бы любого такого шпиона.

Аркадий проследил за моим пальцем и замер, разглядывая подпаленную брошку.

– Можно я её заберу? – спросил он глухо. – Это всё, что у меня сейчас есть от сестры.

Я закрыл крышку коробки и протянул её Аркадию через стол. Он принял её, поставил на колени и накрыл ладонью. Затем немного помедлил и продолжил разговор.

– Хотите сказать, нам теперь просто сидеть и ждать свадьбы? – скривился Озёров-младший.

– Да. Дождёмся приглашения с датой. Потом явимся туда вместе со всеми гостями.

– И украдём невесту, – невесело усмехнулся он.

– Вы снова позволяете эмоциям решать за вас, – строго поправил я.

Аркадий посмотрел на меня снизу вверх, из глубины кресла. Во взгляде было то самое недоумение, с каким молодой человек смотрит на старшего, уверенного в своей правоте.

По сути, мы с ним были ровесниками. Вот только сейчас положение контролировал я, и он это чувствовал.

– Мы не станем красть невесту, как какие-то варвары, – пояснил я.

И подошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор. Стекло у рамы подёрнулось морозными узорами, и я стёр их ладонью, чтобы лучше видеть.

Слуги расчищали дорожки и сгребали снег к ограде, наращивая высокие сугробы. У сарая Данила тренировался с огнём: он зажигал в ладони маленькие язычки пламени и отпускал их в воздух.

Огоньки у него теперь выходили ровными и гасли по его слову, ни мгновением раньше. После ножей для звероловки Данила управлялся с огнём куда увереннее, чем прежде.

Один из них описал круг над сугробом и погас точно у самой ограды. Данила довольно потёр ладони и зажёг следующий.

Я дождался, пока погаснет и этот, и только тогда заговорил снова.

– Сами подумайте, Аркадий Николаевич. На свадьбе соберётся вся местная знать, возможно, даже князья. Шатунов хочет, чтобы это был его триумф и окончательное признание. Брак с вашей сестрой только закрепит его положение. Скорее всего, помимо свадьбы он подготовит что-то ещё. Нечто, способное впечатлить весь свет.

– Или убить, – серьёзно ответил Озёров.

Я обернулся к нему. Передо мной сидел уже не тот парень, который минуту назад швырял письма на пол. Лицо Аркадия успокоилось, а взгляд стал холодным и расчётливым.

– Подумаешь, монстр пробрался в поместье на свадьбе, – невесело усмехнулся он. – Среди выживших человек десять, все остальные мертвы. Причём погибнут только те, кого нужно убрать. Мы с вами в том числе. Невеста остаётся жива, горюет и верит в случайную трагедию.

– Позвольте, я продолжу. А тот, кто стоит за Шатуновым, продолжает плести сеть по всей империи. Такой вариант вполне возможен, вы правы.

– Я бы сказал, наиболее вероятен, – возразил Озёров-младший.

– Вы знаете что-то, чего не знаю я.

Я пристально посмотрел ему в глаза, и он не отвёл взгляда. Потом Аркадий медленно и неохотно кивнул мне.

– Скажем так, у моего отца были некоторые планы. Шатунов о них не знал. Но после того, как люди отца перешли к нему, теперь у него есть и ресурсы. Никто ведь не будет ожидать подвоха на свадьбе.

– Какие это люди? – спросил я.

– Разные, – уклончиво ответил Аркадий. – Те, кто служил отцу за деньги, а не за совесть. Таким всё равно, за что жалованье получать.

– Тогда расскажете мне о них, – сказал я. – А лучше запишите всё, что помните о планах отца. Имена, места, кто кому платил.

– Записывать я ничего не стану, барон, – Аркадий покачал головой. – Бумагу можно украсть, а у Шатунова теперь длинные руки. Всё, что знаю, расскажу вам сам, с глазу на глаз.

– Пусть так, – согласился я. – Но расскажете всё, без утайки.

– Хорошо, – кивнул он.

Я постучал пальцем по подоконнику и некоторое время молчал.

У Шатунова теперь были люди и ресурсы покойного графа, а Аркадий куда лучше него знал, на что эти люди способны.

– А ведь это хорошо, Аркадий Николаевич.

– Что? Что вы несёте, барон? – хмыкнул Озёров.

– Вы знаете, что будет и как это будет. И поможете разоблачить Шатунова. Тогда весь свет увидит вместо триумфа его поражение. И сестра ваша сама откажется от него, не успев дать клятву Ладене.

Аркадий опустил взгляд на письмо, лежавшее у него на колене, и помолчал. Потом сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман сюртука.

– Хорошо, – кивнул Озёров. – Но сразу предупреждаю: это будет сложно. И, возможно, потребуются кое-какие жертвы.

* * *

Писем от графа Бойкова пока не было, и это меня удивляло.

Я отправил ему ещё одно послание, чтобы узнать, как продвигается лечение. Писал коротко: сколько банок близнецы повезли и когда выехали. В конце я просил сообщить, добрались ли Вениамин с Варварой до больницы и начали ли лечение.

Потом я попробовал дозвониться в Волгинскую больницу напрямую. Я крутил ручку, пока на станции не откликнулась барышня, и продиктовал ей, с кем соединять.

В трубке долго трещало и щёлкало, потом барышня вернулась и виноватым голосом сообщила, что больница не отвечает.

Оно и понятно: телефон в эти годы исправно работал только в богатых поместьях. В казённых учреждениях аппарат включали лишь тогда, когда из губернии приезжала проверка.

Второе письмо графу повёз Архип и вернулся уже к вечеру. Он сиял от уха до уха, и по запаху пирогов, тянувшемуся от тулупа, я сразу понял, что на обратном пути он снова заскакивал к своей зазнобе.

– Передал, барин, – доложил он, стягивая шапку. – В руки графскому человеку, всё честь по чести. Велели ответа ждать.

– Долго же ты ехал.

– Так дорогу замело, – Архип отвёл глаза и принялся старательно мять шапку. – Лошадь вязла, куда ж её гнать-то по такому снегу.

– А пироги по дороге тоже замело?

Архип покраснел до самой бороды и промолчал. Я не стал его стыдить и отпустил ужинать.

Ермолаев к тому времени уже вставал с постели и просился домой, к своим лавкам. Лиза всё ещё держала его в палате и ворчала, что купцы выздоравливают быстрее, чем успевают поверить в болезнь.

Ответа от графа не было и к следующему утру.

Вениамин тоже не написал, хотя обещал дать знать сразу, как только они доберутся до больницы.

Степан принёс почту после завтрака. Счета, записка от Гладышева из Саратова – и ни строчки из Волгина.

Это мне уже не нравилось. Людям там счёт шёл на часы, а Варвара с братом везли единственное средство, которое могло им помочь. Ждать ещё сутки я не собирался.

Я решил ехать в Волгин сам. Заодно можно было закрыть там несколько других дел. С собой взял Бориса Владимировича, Вельского и Грача.

За Вельским я спустился в подвал сам.

– Собирайтесь, Игнатий Карлович, – велел я. – Едем к Аникею.

Со временем Вельский вспомнил и изгоняющего, и данное ему обещание.

– Наконец-то, – отозвался он, поднимаясь. Суставы сухо скрипнули.

Данила перехватил меня на крыльце, когда слуги запрягали лошадей.

– Барин, а я? – настойчиво спросил он. – Возьмите с собой, я ж пригожусь.

– Ты здесь нужнее, – строго ответил я. – Кто, кроме тебя, прикроет дом огнём, если что случится?

Данила насупился, но смолчал и остался на крыльце.

Лиза вышла следом за Данилой и молча сунула мне в руки холщовую сумку. Внутри звякнули склянки.

– Это те головы, что у нас остались. На всякий случай.

Я поблагодарил девушку и поцеловал её на прощание.

Листратов ждал нас у саней с ящиком инструментов.

– Доброе утро, Всеволод Сергеевич, – сдержанно поздоровался он. – Я взял всё, что могло пригодиться. На случай, если в саду понадобится работа.

– Благодарю, Борис Владимирович. Понадобится наверняка.

Выехали мы ещё затемно. Мороз стоял крепкий, и полозья звонко скрипели по накатанной дороге.

Листратов сидел напротив меня, обняв свой ящик, и за всю дорогу не сказал и пяти слов. Вельского мы укутали в старый тулуп Степана и надвинули ему на лоб шапку, чтобы голем не пугал встречных. Сидел он неподвижно, и снег оседал на его плечах, не тая.

К Волгину мы подъехали, когда солнце уже стояло высоко.

Не доезжая до заставы, мы свернули с большой дороги на просёлок, едва накатанный редкими санями. Грач правил осторожно, объезжая занесённые снегом колдобины.

Первым делом мы заехали к Аникею за черту Волгина. Сад его стоял под снегом, и сотня яблонь тянула голые ветви над сугробами. Моей силы хватило ненадолго: цветение давно закончилось. Но жизненной силы на участке оставалось достаточно – до весны хватит.

Аникей встретил нас на крыльце, в накинутом на плечи армяке.

– Привёз, как уговаривались, – сказал я и кивнул на сани.

Вельский выбрался из саней, стряхнул снег с тулупа и встал перед изгоняющим. Шапку он снял, и Аникей увидел его деревянное лицо.

Изгоняющий разглядывал голема, не говоря ни слова. Потом медленно обошёл его кругом, остановился у локтя и провёл пальцем по суставу.

– Работа хорошая, – сказал он наконец.

– Благодарю, – сухо отозвался Вельский.

Аникей поднял взгляд к глазам голема. Он умел видеть душу внутри тела, это я знал ещё с прошлого раза, и сейчас изгоняющий смотрел именно на неё.

– Говорить научился, – заметил Аникей. – А помнишь, как ты мне в последнем письме клялся, что тело барона тебе нужнее, чем ему?

– Помню, – ответил Вельский. – С тех пор многое изменилось.

Изгоняющий ничего на это не ответил и только хмыкнул.

О долге перед изгоняющим я не забыл. Аникей просил привести к нему Вельского, в каком бы теле тот ни ходил, – в надежде, что бывший лекарь подскажет, как сделать сад самостоятельным и больше не подпитывать его моей силой. Заодно требовалось проверить состояние души, за которую Аникей взял ответственность.

Сейчас нужно раз в год подпитывать сад своей силой, иначе деревья не удержат того, что изгоняющий в них хранил.

– Борис Владимирович, – обратился я к Листратову. – Посмотрите сад вместе с Игнатием Карловичем. Возможно, вдвоём вы придумаете, как продлить ему жизнь без моей помощи.

– Что вы в нём храните? – спросил вдруг Листратов, глядя на ряды яблонь.

– Своё, – отрезал Аникей. – Ваше дело корни. Остальное вас не касается.

Листратов пожал плечами и ничуть не обиделся.

– Посмотрим, – коротко ответил он. – Деревьям нужна подпитка из земли. Покажите корни, я разберусь.

Я оставил их во дворе и направился к выходу.

Снег за моей спиной захрустел, и Аникей нагнал меня на полпути к калитке.

– Обязан сказать тебе, барон: подопечный твой уйти хочет.

– Знаю, – ответил я. – Мы договорились, что после того, как всё будет сделано, я его отпущу.

– Оставь его здесь.

Я остановился посреди тропинки и обернулся к изгоняющему.

– А если его помощь снова понадобится? Я в больницу еду и пока не знаю, какой результат будет от лечения. Может статься, за его помощью и приеду.

– Коли понадобится, забирай.

– А зачем он тебе? – чуть прищурившись, спросил я.

Аникей помолчал, глядя поверх моего плеча на сад, где Листратов уже разгребал снег у корней.

– Не могу ответить. Скажу так: тебе, барон, переживать не о чем. А я, возможно, смогу ему помочь.

– Только не говори, что собираешься призывать Аглаю, – насторожился я.

– Вернуть её невозможно, – строго ответил изгоняющий. – Но поговорить с ней в последний раз он сможет.

Я кивнул ему и отправился к саням, где ждал Грач.

Уже сев в сани, я оглянулся на двор. Листратов стоял на коленях у самой толстой яблони, разгребая снег вокруг корней, а Вельский замер рядом с ним, и снег ложился ему на непокрытую голову.

Слышал ли голем наш разговор, я так и не понял. Но одно было ясно: Аникей прочитал его душу насквозь.

Надеюсь, что с моей душой он так не сможет.

* * *

С Грачом мы доехали до Волгинской больницы к полудню.

Здание было казённое, в два этажа, и жёлтая краска на его стенах облупилась. У крыльца теснились сани и подводы, а на ступенях сидели люди, которым не хватило места внутри.

Грач привязал лошадь к коновязи, бросил ей охапку сена из саней и пошёл за мной, держась на полшага позади.

В приёмном покое толпились больные. Воздух здесь был спёртый и тяжёлый, пахло мокрыми валенками и карболкой.

Женщина у стены баюкала на коленях руку с опухшими пальцами, и обручальное кольцо глубоко врезалось ей в кожу. Рядом сидел бородатый мужик, изо всех сил прижимая ладонь к груди.

В углу кто-то тяжело сипел, хватая воздух ртом, и каждый вдох давался ему с присвистом.

Я потянулся чутьём к мужику с ладонью на груди. Красная искра сидела у самого его сердца и питалась там вволю. Ровно такую же я видел у Ермолаева.

Проверять остальных не требовалось: у большинства чутьё показывало одно и то же, и все они были заражены паразитом.

– Давно ждёте? – спросил я у женщины с опухшими пальцами.

– Третий день, барин, – она подняла на меня мутные глаза.

Вдруг в толпе пронзительно закричала какая-то женщина. Тот самый сиплый мужик повалился со скамьи на пол, и его выгнуло дугой, а пятки застучали по доскам.

Люди вокруг шарахнулись от него к стенам, а я протолкался к мужику и опустился рядом на колени, прижав его плечо к полу.

Искра у него разгорелась и рвала сердце, торопясь насытиться. Я положил ладонь ему на грудь и отдал искре немного своей силы. Паразит жадно втянул силу и притих, и судорога понемногу отпустила мужика.

Он обмяк на полу и задышал ровнее с выступившими от боли слезами.

– Полежи так, – сказал я ему. – Скоро тебе помогут по-настоящему.

Ко мне уже бежала сестра милосердия в сером платье и белом переднике, подобрав юбку.

– Вы кто такой? – выпалила она, запыхавшись. – Не трогайте больного, сударь, ему и так худо!

– Ему уже лучше, – ответил я. – До вечера он продержится. Уложите его на скамью и не давайте ему вставать.

Сестра заметила, что дыхание выровнялось, и замерла на полуслове. Спорить она не стала и позвала служителя помочь.

Я поднялся с колен, отряхивая с брюк сор. Всех здешних больных так не накормишь.

Подошёл к служителю, молодому парню в засаленном фартуке, и велел позвать старшего лекаря.

– Занят он, – буркнул тот, не поднимая глаз от своих бумаг. – Не положено.

– Я не спрашиваю, положено ли, – сказал я. – А велю его позвать.

– Много вас тут таких, – служитель наконец поднял голову. – Каждый велит. А у него работы столько, что не продохнуть.

Грач встал у меня за плечом. Служитель покосился на рубец на щеке егеря и поморщился, но спорить дальше не решился.

– Скажи ему, что это барон Дубровский. Тот, который отправлял вам противоядие, – закончил я.

Служитель хмыкнул и нехотя поднялся из-за стола. Он поплёлся в коридор, бормоча себе под нос «про какое ещё противоядие».

Ждать его пришлось без малого четверть часа, и Грач тем временем дважды выходил на крыльцо проверить лошадь.

За это время я прошёлся вдоль стен приёмного покоя и заглянул в открытую дверь коридора. Банок не было ни на подоконниках, ни на столах у сестёр милосердия.

Сани с нашими банками должны были прийти сюда несколько дней назад.

Знакомых лиц в толпе тоже не нашлось: ни Варвары, ни её брата.

Пальцы сами сжались в кулак, и мне пришлось сознательно расслабить руку.

Наконец из коридора вышел лекарь, сухонький старичок в пенсне, в халате, застёгнутом не на те пуговицы. Служитель плёлся у него за спиной, шаркая стоптанными сапогами.

– Митёк говорит, что вы к нам противоядие отправили, – сказал старичок, разглядывая меня поверх пенсне.

Я кивнул.

– Всё так. Все эти люди заражены паразитом. Вы же знаете.

– Знаю, граф передавал, – лекарь развёл руками. – Но никакого противоядия нам не поступало.