Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Вместо ответа брат и сестра переглянулись между собой. Разговор этот шёл у них без единого слова, одними глазами, и длился он секунды три: она спрашивала, он взвешивал, оба спорили и оба уступали, всё разом и молча.

У близнецов, похоже, имелся собственный язык взглядов, недоступный остальному миру. Потом Вениамин слегка кивнул, и Варвара заговорила, глядя всё туда же, в борт повозки.

– Стражник этот из молодых, – голос её звучал ровно. – Нас с братом развели по разным крыльям сразу, мужское и женское, так у них заведено. И в первый же день он поставил мне условия. Либо я буду его, либо он устроит мне «сладкую жизнь», – она изобразила пальцами кавычки, и в этом жесте было довольно много злости. – Я отказалась. Тогда он решил не ждать и взять силой, прямо в коридоре у прачечной. Я вырвалась и убежала. А вечером он подошёл к решётке и пообещал, что всё равно всё случится, следующей же ночью, и что выбора у меня не будет. В его смену все двери открываются. Он это сказал спокойно, понимаете? Не грозил даже. Как о погоде говорил.

Она замолчала, сглотнула и продолжила уже по-деловому, будто отчитывалась о проделанной процедуре:

– Тогда мы с братом придумали эту схему. Перекинуться парой слов на прогулке нам всё же удалось, двор-то общий. Наперстянку протащила ещё с воли, она у меня была спрятана хорошо – в складках платья. Убивать мы не хотели. Доза была чётко выверена, я в травах разбираюсь, это моя часть лекарского дела: брат режет и шьёт, я по зельям и отварам.

Мотив понять было можно – девичья честь. Но убийство? Очень скользкий и спорный момент…

– Стражник должен был слечь. На пару недель, не больше, – поддержал её брат.

– Отлежался бы, поднялся, а там глядишь и позабыл бы про меня: таким, как он, быстро становится не до охоты, когда собственное сердце напомнит о себе. А почему ему становилось всё хуже, я не знаю, – Варвара помотала головой, и впервые за весь рассказ в её голосе прорезалась растерянность. – Я ночами считала и пересчитывала. Доза не могла его убить. Не могла.

Я немного помолчал, выдерживая нужную паузу. Гладышев тоже не спешил раскрывать секрет.

В целом, я узнал, что хотел. И решил не винить этих двоих за отравление, у них не было иного выбора – начальник тюрьмы или кто другой в этом гиблом месте не стал бы заступаться за девушку. Однако следовало обозначить им жёсткие правила, чтобы такого никогда не повторилось на моих землях.

– А хуже ему становилось вот почему, – наконец заговорил я. – Не предусмотрели вы одного: тюремный лекарь увидел слабое сердце и стал лечить его от сердца. Той же самой наперстянкой. Ваша доза вышла из него за две недели, как ты и рассчитала. А казённые капли капали дальше.

Услышав это, Варвара на миг замерла. По её лицу прошла целая череда выражений, от неверия до ужаса, и закончилось всё тем, что она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

А вот брат её взял и рассмеялся.

– Лекарь, – выговорил он сквозь смех. – Казённый лекарь! Нас месяц держали в яме за душегубство, которое совершал их собственный лекарь, с записью в журнале. Варя, ты слышишь? Мы дозу неделю считали, по крупице вымеряли, чтобы, упаси боги, не убить. А убивал его всё это время человек за казённое жалованье. Мы ещё и виноваты остались!

Варвара молча пихнула брата локтем в бок, и по отработанности движения было понятно, что делает она это далеко не в первый раз.

– Отсмеялся? – спросил я, и голос мой согнал остатки улыбки с его лица быстрее пощёчины. – Тогда слушайте оба внимательно, потому что повторять не буду.

Повозка катилась по темнеющей дороге, Гладышев рядом со мной делал вид, что дремлет, и по тому, как неподвижно он держал голову, было ясно, что не пропускает ни слова.

– Я предоставлю вам работу, – начал я. – Работать будете бесплатно до тех пор, пока не отработаете долг полностью, всю тысячу сто двадцать. Точный срок обговорим в поместье, когда вы своими глазами увидите фронт работ и я пойму, чего вы оба стоите в деле. У меня санаторий, работа будет лечебная, по вашему прямому ремеслу, так что в грязи копаться не заставлю.

Оба кивнули, и я продолжил:

– Дальше. Если возникнут какие-то конфликты, с кем угодно, хоть с пациентом, хоть со егерем, хоть с самим государем, вы идёте и говорите мне. А не решаете сами. Никакой самодеятельности я не потерплю. Один раз она уже стоила вам месяца карцера, при том, что была она, замечу, выверена до крупицы. А если таковая повторится, отправитесь обратно в темницу, и вот тогда уже без выкупа. И последнее. Старшая по лекарской части у меня Елизавета Павловна, целительница. Её слово в лечебных делах выше моего, привыкайте к этому сразу.

Оба близнеца слушали меня молча, не перебивая. Варвара смотрела на меня в упор, Вениамин чуть в сторону, но по развороту его плеч было понятно, что каждое слово он взвешивает и складывает про запас.

– И работать вы будете под началом людей, которым я доверяю, – добавил я. – Присматриваться к вам будут, это тоже поймите правильно. Доверие в моём доме зарабатывается делом, зато и стоит оно потом дорого.

Они снова понятливо кивнули.

– Если сбежите, – продолжил я, – я передаю долговые записки властям, и на вас снова начинается охота. Всё понятно?

Оба кивнули на этот раз одинаково коротко, одним движением на двоих.

– А потому, я думаю, вы и сами понимаете, что побега вашего я не боюсь, – я чуть улыбнулся. – К тому же, если властям немножко заплатить, найдут они вас довольно быстро, с помощью тех же магов. Проверять не советую, розыскное дело в Империи поставлено лучше лекарского, вы уже в этом убедились.

По лицам близнецов было видно, что обратно в тюрьму они не хотят и что месяца карцера им хватило с головой на всю оставшуюся жизнь. Варвара первой отвела взгляд и кивнула ещё раз, уже спокойнее. Вениамин помедлил и последовал за сестрой, а потом они снова обменялись тем самым безмолвным взглядом, и на этот раз в нём читалось что-то похожее на перемирие.

Про себя я подвёл и деловой итог. Тысяча сто двадцать рублей за двух сильных целителей с готовой выучкой в год, когда мне предстоит наполнять людьми четыре новых корпуса – это сделка, за которую в моей прошлой жизни премировали бы весь отдел. Риски от обоих я видел ясно, но эти были из тех, что лечатся справедливым отношением. Людей, которых так сильно обманули, крепче всего привязывает честность.

Остаток пути до города проехали в молчании. На ночь мы заехали в Саратов и сняли гостиницу, четыре номера на одном этаже.

За ужином в общей зале близнецы ели так, что становилось понятно, чем кормят в карцере, и я велел подать им вторую перемену, не спрашивая. Гладышев тем временем взялся за близнецов по-своему: расспрашивал про учёбу, про практику, про то, кого и от чего доводилось лечить, и с каждым ответом кивал всё одобрительнее. К концу ужина эти трое уже спорили о свойствах болотного багульника, и по горячности спора я понял, что с новыми работниками профессор поладил.

– Утром на повозке доедем уже до моих земель, – объявил я, когда с едой было покончено. – К ночи будем на месте.

– А почему не на поезде? – спросил Вениамин.

– В праздники поезда не ходят, машинисты чтят богов вместе со всеми. Так что только на повозке. Но перед этим заеду кое-куда, у меня в городе осталось одно дело.

Утром, ещё до общего завтрака, я отправился в лавку артефактора. Она находилась за городом, на отшибе, в приземистом доме за глухим забором, и со стороны больше походила на кузню, чем на магазин. Внутри всё было по-прежнему: полки с латунными коробами, верстак под лампой, запах масла и озона. Хозяин поднял голову от верстака и встретил меня довольно тепло, как встречают выгодного и необременительного покупателя.

– Господин Дубровский! Какими судьбами в наших краях? Как крыса?

– Разрядилась, – ответил я. – На пару недель её хватило. Ярина была довольна, зверь как живой, а тут заряд пропал, и всё. Лежит теперь себе камнем на полке.

– Это не беда, дело поправимое, – артефактор нырнул под прилавок и выложил передо мной плоскую коробку. В гнёздах, ровными рядами, лежали металлические цилиндрики размером с напёрсток, и от каждого едва ощутимо тянуло запасённой силой. – Магические батареи, вот эти мощнее прежних. По два рубля каждая, и каждой на месяц хватит. Вставили, повернули – и бегает ваш зверь дальше.

– Что ж вы в тот раз их не предложили? – поинтересовался я.

– А вы и не спрашивали, – развёл руками хозяин, и в его лице не было ни тени смущения.

– Понятно, – усмехнулся я.

Торговая логика этого мира ничем не отличалась от моего прошлого: базовый товар подешевле, расходники подороже. Профессионалов такого рода я уважал и в прежней жизни, что не мешало мне торговаться.

– За десяток положена скидка, любезный. Восемнадцать рублей за всё.

– Девятнадцать, и я покажу, как продлить каждой батарее жизнь на неделю, – мгновенно отозвался артефактор.

– По рукам.

Слово своё он сдержал тут же: показал, как перед установкой прогреть цилиндрик в ладонях и повернуть в гнезде на четверть меньше положенного. Заряд от этого тёк медленнее, зато дольше.

– Давайте десять штук. И скажите, – я понизил голос, несмотря на то, что в лавке, кроме нас, не было ни души, – пришло ли к вам то, что должно было?

– А как же.

Артефактор полез под стол, пошуршал там и протянул мне листок. Обычный лист бумаги, сложенный несколько раз, потёртый на сгибах, с дорожной серостью по краям. Я взял его в руку, и уголки листка сразу же ожили: шевельнулись мне навстречу, приподнялись и прильнули к пальцам.

И тут я окончательно понял, что он полностью выполнил свою задачу.

– Не разворачивали? – спросил я артефактора, не отрывая взгляда от листка.

– Пытался, честно, – ответил он без малейшей заминки. – Но не дался. Уголок отогну, а он обратно складывается да ещё и норовит по пальцу съездить. Ну а что вы хотите, я человек любопытный, ко мне вещь странная приползла под дверь, сама, ночью. Я сперва думал, мышь скребётся, свечу зажёг, гляжу, а по полу лист бумаги ползёт, сложенный, и прямиком под мой верстак. Улёгся там и затих, как у себя дома. Как тут не поглядеть, сами рассудите.

– Так я же просил вас в письме придержать любопытство.

Вместо ответа он снова пожал плечами. И правду про него говорят – чудаковатый человек.

Зато честный. Это его качество меня почти обезоружило, но вывод я сделал ровно обратный. Доверять ему важные вещи больше не стоит.

Я отсчитал плату за батареи, забрал коробку, убрал листок во внутренний карман и вернулся в гостиницу.

Вся обратная дорога до дома прошла на удивление спокойно. Близнецы отсыпались по очереди, привалившись друг к другу, причём очерёдность эту они соблюдали без единого слова, по одному им ведомому расписанию. Оживились оба только под вечер, когда повозка вкатилась в мой лес и дорога пошла между высоких сосен.

– Деревья, – вдруг сказал Вениамин, глядя по сторонам. – Они же расступаются. Я весь день на дорогу смотрю, барон, не мог ошибиться. Впереди просвет уже, а подъезжаем – и он шире. Это как?

– Это мой дом, – ответил я. – Привыкайте. Здесь многое устроено иначе, и со временем вы увидите много интересного. А что не увидите, о том не спрашивайте, целее будете.

Вениамин кивнул, но глаза его продолжали ощупывать лес до самых ворот. Любопытство в этом парне сидело глубже страха, и я пока не решил, записывать это в достоинства или в риски.

К ночи повозка вкатилась в ворота поместья. И дом встретил нас тёплыми окнами, Степаном на крыльце и Пушком, который вылетел откуда-то с водостока и с разбегу занял своё законное место у меня на плече.

– Наконец-то! – заверещал он мне прямо в ухо. – Я тут чуть с тоски не облез! Степан твою кашу богам так и не отдал, между прочим, стоит и стоит… А это кто такие? Ух ты, одинаковые!Так, а почему их двое и они одинаковые? Это выгоднее выходило?

– Потом объясню, – мысленно пообещал я.

Я представил Степану брата и сестру, без подробностей.

– Выдели им отдельные комнаты в гостевом крыле, – распорядился я. – Баню затопи, одежду чистую подбери по росту. И накрывай на стол, все с дороги голодные.

Степан окинул близнецов одним цепким взглядом, всё про них понял по стёртым запястьям, ни о чём не спросил и увёл обоих в дом с той спокойной деловитостью, за которую я ценил его больше всего.

Пушок увязался следом, свесившись с перил, и до меня ещё долго доносился его мысленный комментарий про то, что одинаковых людей надо было брать со скидкой.

Сам же я поднялся в кабинет, отпёр потайное отделение стола и убрал листок туда, к самым важным бумагам. Прежде чем закрыть дверцу, я секунду помедлил, и листок на прощание шевельнул уголком.

– Отдыхай, сотрудник, своё задание ты отработал сполна.

Ужин накрыли поздний, но со всем радушием, на какое был способен Степан после разлуки с хозяином.

Близнецы спустились к столу уже чистые, отмытые, в свежей одежде, и перемена оказалась разительной. Варвара из серой арестантки превратилась в ту самую красивую брюнетку, которую я угадал ещё во дворе острога, только теперь это было видно всем. Вениамин, причёсанный и выбритый, сделался похож на молодого земского врача.

Держались оба скованно, ели поначалу осторожно, но тепло дома брало своё, и к середине ужина плечи у обоих понемногу опустились. Варвара то и дело касалась пальцами чистой скатерти, будто проверяла, не мерещится ли, а Вениамин, поймав мой взгляд, впервые за два дня улыбнулся без злости.

Лиза познакомилась с ними прямо за столом. Расспрашивала она умело, по-лекарски. Близнецы отвечали поочерёдно, перебивая и поправляя друг друга на каждой мелочи.

– Три года при уездной больнице состояли, – говорил Вениамин.

– Три с половиной, – поправляла Варвара.

– Три, Варя. Полгода ты проболела.

– Я проболела, а больница стояла? Значит, три с половиной.

По этим поправкам Лиза, судя по её глазам, узнала о близнецах больше, чем из всех ответов вместе взятых.

Потом она наклонилась ко мне, благо сидела рядом, и тихонько шепнула:

– Силы в них довольно много, Сева. В обоих. Я такое чувствую, когда рядом сижу. Хорошее будет подспорье.

– За тем и вёз, – так же тихо ответил я. – Присмотрись к обоим ближе, без спешки. Мне понадобится твоё слово о каждом, прежде чем подпускать их к пациентам.

– Хорошо, – кивнула Лиза.

А после ужина я позвал Гладышева в мой кабинет.

Там я зажёг лампу, задёрнул штору и только после этого повернулся к гостю.

– Простите, что так поздно, Тимофей Петрович, и что с дороги не даю отдохнуть, – начал я. – Но есть одно дело, которое я давно хочу с вами обсудить и всё откладываю. Потому что начинать этот разговор не хотелось. А надо бы.

– Не томите, – его глаза зажглись знакомым любопытством.

Я выдержал паузу, подбирая слова. Признаваться в таком было тяжелее, чем торговаться со смотрителем.

– Помните, я показывал вам два камня? И вы тогда сказали: никого сильного с ними наедине не оставлять.

– Помню, – медленно проговорил он. – Такое не забывается, господин Дубровский.

Лицо Гладышева при этих словах сделалось серьёзным. Любопытство из глаз никуда не делось, но поверх него легла та собранность, с какой он утром слушал пульс умирающего стражника.

– Так вот, – я выдвинул ящик, развернул холстину и снова положил камни на стол, между нами. Два зелёных омута тускло блеснули в свете лампы, и мне показалось, что они нас приветствовали. – Наедине с ними остался я сам. И теперь хочу от них избавиться.

Глава 14

Гладышев молчал долго. Он смотрел на камни, и по его лицу я видел, как учёный в нём борется с обывателем. Человеку захотелось бы уже отодвинуться от стола подальше, а учёный, наоборот, прикидывал, с какого края браться.

– Рассказывайте, – велел он наконец. – Всё, с самого начала и ничего не смягчая. Считайте это анамнезом, господин Дубровский. Врать врачу вы, надеюсь, не станете.

И я рассказал. Про то, как забрал камни с пепелища Тумалинской твари. Как испытал их на накопителях и как они досуха выпили чужую гниль. Как на обратной дороге в моей голове впервые зазвучала мягкая, ласковая уверенность, притворявшаяся моей собственной мыслью, и сулила мне бессмертие.

Как я отказался вслух, а после отказа ко мне стали приходить лекарские знания, готовыми, чужими устоями, и сила моей магии выросла так, что я сам не узнавал её пределов. Как в остроге я опознал наперстянку раньше, чем успел подумать. И как разряжая амулеты, я выбрал камни, хотя мог обойтись огнём.

Мог, но не захотел.

Пока я говорил, воздух в углу кабинета едва заметно сгустился. Валерьян. Дед проявляться не стал, но присутствие его я чувствовал так же ясно, как сквозняк от неплотно прикрытой двери. Подслушивал, старый сторож, и я решил ему это позволить. От него мне скрывать было нечего, он и так знал половину.

Но начать я хотел именно с Гладышева, потому что из всех живых людей вокруг меня в этом деле разбирался он один, и потому что старику я верил.

Я многое слышал об этом человеке. Тогда, покидая университет, мне довелось поймать пару слухов. Да и студенты, что когда-то обитали на моей территории, говорили об этом учёном.

Гладышев – достойный человек. И я могу ему довериться.

– Стало быть, отказались вслух, – повторил Гладышев, когда я умолк. – Но при этом так вышло, что вы всё равно совершенно случайно приняли его договор… Голубчик, да вы же классический случай. Только не по моей части, а по части тех историй, которые наука брезгует записывать. Ну да ничего. Будем записывать вместе.

Он поднялся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, и заговорил уже другим голосом, лекционным, каким объясняет, вероятно, своим студентам устройство кровообращения.

– Начнём с теории, чтобы вы понимали, с чем живёте. Я говорил вам тогда: в этих камнях сжатая жизнь, взятая дурно. Так вот, я ошибся в одном слове. Не жизнь. Жизни, – он поднял палец. – Тварь пятьсот лет пожирала всё, что дышит, и не всякая её добыча растворялась до конца. Что-то оседало. Самое плотное, самое упрямое, то, что в человеке не переваривается. Назовите это душой, если угодно, я, как физиолог, предпочитаю говорить «слепок», но сути это не меняет. Камни, судя по всему, и есть та кладовая, где эти слепки осели. А теперь глядите, что выходит. Вы отказались от сделки целиком. Но сделка, похоже, умеет заключаться по частям. Вы взяли силу. Взяли знания. А в таких договорах, голубчик, ничего не дают просто так. Только под залог.

– Под какой залог? – уточнил я.

– Под вас, – Гладышев остановился напротив и поглядел на меня поверх очков, серьёзно и печально. – Сила и наука одного из тех, кто заперт в камнях, перекочевала к вам. А взамен вы, судя по всему, становитесь для него жильём. Квартирой, если хотите. И пока он тихий квартирант, шепчет да подсказывает. Но всякий квартирант, попомните моё слово, рано или поздно начинает считать квартиру своей. Вот этого допустить нельзя. Никак нельзя.

В кабинете стало очень тихо. Ситуация оборачивалась крайне плохо Получается, что человек, что сидит во мне…

Проклятье, да о чём я думаю? Начнём с того, что во мне в принципе сидит человек! Чья-то душа! И эта душа хочет от меня чего-то. Вот только ответа на главный вопрос у меня пока что нет.

Чего она хочет?

– Вы сказали «одного из тех», – проговорил я. – Можно узнать, кого именно? Чья душа находится во мне?

– Вот это правильный вопрос, – Гладышев оживился и потащил к столу свой саквояж. – Врага надобно знать в лицо, тем более такого, который живёт у вас под черепом. Проведём небольшое исследование. Заранее прошу простить за балаган, метода отдаёт салонным спиритизмом, а я это племя, вы знаете, презираю. Но презирать методу и не пользоваться ею – разные вещи. Работает она исправно.

Из саквояжа на стол легли лист бумаги, карандаш и его слуховая трубка. Гладышев усадил меня, велел взять карандаш в левую руку и положить её на лист свободно, не думая о ней вовсе.

– Правила такие: я спрашиваю, вы отвечаете вслух первое, что придёт, и не следите за рукой. Рука пусть живёт своей жизнью. Начнём с простого. Чем купируется грудная жаба?

– Нитроглицерин в каплях, покой, тепло к ногам, – ответил я раньше, чем понял, что отвечаю. Слова пришли сами. Чёрт меня раздери… Я снова отвечаю как лекарь. Так, будто я всю жизнь это знаю.

– Доза? – велел ответить Гладышев.

Я назвал дозу. Назвал и похолодел, потому что цифр этих не знал и знать не мог. Карандаш в моей левой руке тем временем шевельнулся и пополз по листу сам, короткими сухими штрихами.

Гладышев спрашивал дальше, всё быстрее, вперемешку, по-русски и на латыни. Чем отличить брюшной тиф от сыпного на пятый день. Как вести роженицу при поперечном положении. Что делать, когда гнойник подошёл к печени.

Я отвечал. Часть вопросов оставалась мне непонятной даже после того, как на них отвечал мой собственный рот. Рука между тем всё писала, строку за строкой, и почерк на листе был не мой. Убористый, старомодный, с ятями и глубокими нажимами, с длинными хвостами у согласных. Я пишу правой, размашисто и разборчиво. Левой же не пишу вовсе!

– Довольно, – Гладышев накрыл мою руку своей, и карандаш остановился. Профессор развернул лист к лампе и стал читать, шевеля губами. Чем дальше он читал, тем медленнее шевелились его губы, а потом остановились совсем.

– Что там?

– Ответы, – глухо сказал он. – Все верные. Есть такие, каких я сам не знал, и, сдаётся мне, не знает никто из ныне практикующих. Вот это, про печёночный гнойник, я слышал единственный раз в жизни, тридцать с лишним лет назад, на показательной операции в столице. Тогда был мальчишкой-ассистентом и стоял в третьем ряду, – он опустил лист и посмотрел на меня. И лицо у Гладышева было совсем нехорошее, серое. – А оперировал тогда Вельский.

Фамилия ничего мне не сказала, и Гладышев это понял.

– Игнатий Карлович Вельский, – произнёс он. И, как бы странно это ни звучало, в этот момент я понял, что фамилия этого человека служит для меня диагнозом. – В мои студенческие годы это имя знала вся медицинская Россия. Гений, господин Дубровский. Без оговорок, серьёзно! Самый настоящий знаток своего дела.

– Так чем же он так прославился?

– Он оперировал то, что никто не брался резать. Поднимал тех, кого отпевали, и половина того, чем мы лечим по сей день, вышла из его рук. А потом вскрылось, чем он за это платил…

Гладышев замолчал. Тема ему эта была явно неприятна.

– Если вы не готовы обсуждать этот вопрос, господин Гла…

– Нет! – воскликнул он. – Готов. Просто… Мне, как лекарю, это неприятно. И это абсолютно нормально, Всеволод Сергеевич. Так вот… Он свои знания получил благодаря опытам, голубчик. На арестантах, на безнадёжных, на тех, кого не хватятся. Он резал живых людей ради знания. И всё это записывал, чтобы потом полученное перевести в науку. Когда всё раскрылось, был скандал на всю Империю. Не схватили его жандармы, суд был устроен заочный. Без присутствия самого Вельского.

– А самого его так и не взяли? – поинтересовался я.

– Нет. Вельский исчез. Лет тридцать тому, и ходил слух, что видели его в последний раз где-то в наших краях, в Поволжье. Он, изволите видеть, под конец бредил вечной жизнью. Искал способ не умирать. Всё искал, где эта сила водится.

Вот оно как. Видимо, вышел на след организации, с которой я борюсь. Но попал в лапы совершенно другого существа.

– И нашёл себе вечную жизнь, – заключил я. – Нашёл тварь, которая этой силой была. А тварь нашла его.

– Похоже на то, – Гладышев тяжело опустился в кресло. – Искал бессмертия и получил его, только не с того конца. Тридцать лет в камне среди прочих таких же, как он сам. А теперь глядите, как складно выходит дальше. Приходите вы. Друид. Человек, у которого жизнь растёт из-под рук. Для него вы не квартира, голубчик. Вы дворец!

Я сидел и смотрел на исписанный чужим почерком лист. Внизу последней строки, там, где рука моя дописывала уже под окрик Гладышева, стоял росчерк. Короткий, с петлёй и резким хвостом. Подпись человека, привыкшего подписывать много бумаг и быстро.

– Убрать его из меня можете? – поинтересовался я.

– Нет, – Гладышев ответил сразу и честно, и за эту честность я был ему благодарен. – Тут кончается моя наука, господин Дубровский, и начинается особое искусство. Как бы вам сказать… В общем, искусство такое, которому в наших академиях не учат. В народе людей этого ремесла зовут изгоняющими. За границей экзорцистами их кличут. Храм, в котором наши боги почитаются, разумеется, таких людей не жалует.

– А наука? – поинтересовался я.

– Да о чём вы, Всеволод Сергеевич? Их наука не признаёт. Но меж тем они есть! Я на своём веку дважды видел работу, которой объяснения не подберу. Точно бывают эти… изгонятели. Лично я верю в их существование. И верю, что только они могут помочь вам с вашей проблемой.

– И где таких можно найти? Этих… изгоняющих, – проговорил я.

– Прячутся они по малым городам да деревням, подальше от начальства и от учёных вроде меня, – он вдруг задумался и потёр переносицу. – А ведь Волгин ваш, к слову, из таких городов и есть. Тихий, уездный, на отшибе. Такие люди любят такие места. Поспрашивайте, только осторожно, через третьих людей. Прямой вопрос их спугнёт.

Я отметил это себе на завтра. Спрошу Архипа. Или… Может быть, даже с Нефёдовым поговорю. У обоих в Волгине сотня ушей.

– Теперь о камнях, – Гладышев кивнул на зелёные кристаллы, и в глазах его загорелся исследователь. – Уничтожать их нельзя. Пока что нельзя, слышите? Вы с ними связаны, и как эта связь отзовётся на разрыв, я не знаю. Может, никак. А может, так, что вас после того уже не станет, понимаете? Да и слепки… Чего уж я так боюсь этого слова? Нужно называть вещи своими именами. Души… Да, души внутри, между прочим, когда-то были людьми, и часть из них ни в чём не повинна. Рубить такой узел с плеча я вам не дам. Заберу их себе. Изучать. Со всеми предосторожностями, у меня в этом деле опыт имеется. И вот ещё что важно. Я ведь тогда не зря сказал, что сильного с ними наедине оставлять нельзя. Сильного. А во мне магии, голубчик, как в этом стуле. Им меня соблазнять нечем и не на что. Худший сторож для такого добра – это вы, а лучший – я. Согласны?

Спорить было не с чем, и именно поэтому я согласился. В моей прошлой жизни это называлось выводом актива из-под конфликта интересов, и всякий раз это было правильно и в то же время неприятно.

– Заберёте завтра. Осматривать будете под травами, что глушат магию. Я подберу, что подходит лучше всего, – заявил я. – Задержитесь? Побудете ещё немного в моём санатории?

– Думаю, смогу ещё неделю тут пробыть. А касаемо вашего решения… Славно, так и поступим, – Гладышев поднялся. – И последнее, господин Дубровский. Признак, по которому вы поймёте, что дело плохо. Если начнёте делать то, чего решили не делать. Не думать! Думать каждый может всё что угодно. Это все мы думаем всякое. Важно именно, если вы будете делать то, что не хотите. Рука сделала раньше головы, ноги принесли не туда. Заметите такое, бросайте всё и шлите за мной. А пока… Пока спокойной ночи.

Дверь за ним затворилась, и не успел я перевести дух, как воздух в углу сгустился окончательно и Валерьян проявился весь, от сапог до бровей. Вид у деда был непривычный. Он не ухмылялся.

– Слыхал я всё, внучок, не трудись пересказывать, – сказал он и подплыл к столу, к камням. Разглядывал он их долго, брезгливо и внимательно разом. – Вельский, значит. Квартирант в твоей голове. Хм…

– Подслушивать нехорошо, дед.

– Я не подслушивал, а нёс службу, – с достоинством возразил он. – Дом ночью на мне, а разговор ваш шёл в доме и ночью. Всё сходится, – он помолчал и сел, вернее, изобразил, что сел, на край стола, чего обычно себе не позволял. – Я тебе вот что скажу. Был у нас в мои годы знахарь один. Сила в нём была изрядная, а взял он её, как сам хвастал, у деда своего покойного. Дед, мол, помирая, всё умение внуку передал, вместе с собой.

– И? Этот тут при чём? Хочешь сказать, дед во внука своего вселился? – поинтересовался я.

– Да погоди ты! Не досказал же. В общем, жили они вдвоём в одной голове, душа в душу, лет пять. Знахарь лечил, дед подсказывал, народ валом валил. А на шестой год приходит к нему кум, а знахарь его не признаёт. И жену не признаёт. Ходит, ест, здоровается, дела ведёт, а глаза чужие, стариковские. Дед не отдал тело обратно, понимаешь? Внука в нём больше не было, выело. Отпевали его, живого, всем селом, вот какая была история. Тело ещё два года после того ходило.

– «Чудесная история», Валерьян. А главное – вдохновляющая! – сухо усмехнулся я. – Что ж выходит, и со мной такая дрянь приключилась?

Он посмотрел на меня в упор, и глаза у него были совсем не шутейные.

– Погоди, Всеволод. Не спеши. Слушай. Да… Слушай моё стариковское слово. Профессор твой мужик дельный, и про руки, что делают раньше головы, он верно сказал. Только он уедет, а я тут буду. Я, внучок, с той стороны гляжу и вижу в человеке то, чего вам, живым, не видать. Где в тебе твоё естество, а где чужое. Пока что ты в себе один сидишь, квартирант твой глубоко и тихо спрятался. Но я теперь стану заглядывать в тебя каждую ночь, уж не обессудь. Захрапишь не своим храпом, я первый узнаю.

– Спасибо, дед, – хмыкнул я.

– Сочтёмся. С моего года началось это имение, мной, гляди, и я же сделаю так, что оно потом не кончится, – он сполз со стола, напоследок ещё раз глянул на камни и уже начал таять, когда из сгущающейся темноты донеслось ворчливое: – Спокойной ночи. Обоим.

Я остался один. Завернул камни в холстину, убрал в ящик и запер на ключ, а ключ, подумав, повесил на шею, к нательному кресту. Ладонь моя, пока я всё это проделывал, дважды порывалась развернуть холстину обратно, просто проверить, просто взглянуть, и оба раза я останавливал её на полпути.

Вот как выходит… Значит, во мне теперь кроется чья-то чужая воля.

Что ж, ответ у меня для неё один.

Нет.

Чего бы она ни пожелала, тело я своё не дам.

По крайней мере, пока им владею.

* * *

Утро началось со стройки, какой эти земли ещё не видели.

Я вывел всех нанятых рабочих к колышкам, что мы с Гладышевым забили накануне, опустился на колено и положил ладони на холодную землю. Лес отозвался охотно, он ждал этой работы всю неделю. По ту сторону поляны дрогнул дёрн, и из земли, рядами, как всходит озимь, пошли стволы. Они поднимались на глазах, толщиной сперва в руку, потом в бревно, тянулись друг к другу, сплетались кронами в стропила, и кора их на глазах светлела и разглаживалась в тёплую гладкую стену. Пахло соком и свежей щепой, хотя на дворе стоял уже конец сентября. Дело шло к октябрю.

Гладышев снял очки, протёр их, надел и снял снова. Варвара смотрела молча, прижав кулаки к груди. Вениамин шагнул было ближе, открыл рот, встретился со мной взглядом и закрыл. Учится парень быстро.