Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Ответ отыскался в его же собственных словах, и дорогу к этому ответу подсказал мне перепуганный квартирант, душа которого всё ещё отзывалась во мне. Вельский не дал ни знания, ни совета. Из глубины головы толкнулось одно короткое, судорожное: не тяни.

Не тяни, вот и вся его подсказка. Снасть пьёт жадных до жизни, маг сам сказал это вслух, стоя надо мной. Чем крепче я цеплялся за собственную жизнь, тем шире открывал ей кран. Вся моя борьба в этих путах строилась на хватке, которая здесь оказалась ядом.

Квартирант мой при этом молчал уже наглухо, забившись куда-то на самое дно, и по глубине этого молчания я впервые понял, что мёртвая магия страшна даже мёртвым.

И тогда я перестал тянуть силу к себе.

Мысль достроилась в одно мгновение. Снасть его строилась в расчёте на человека. Под очень сильного, под какого угодно, и всё же под отдельный сосуд с конечным запасом на дне. А я перестал быть отдельным сосудом ещё весной. Лес был моим телом до самого горизонта, и путы этой ночью впились прямо в магистраль.

В прошлой жизни на аварийных объектах такое называлось сбросом давления. Я раскрылся навстречу чёрному дыму.

Лес ответил на это всей массой разом. За границей мёртвого круга загудела земля, низко и тяжело, будто в плотине перед открытым затвором. Холод в путах дрогнул, замер и повернул вспять. По чёрным жгутам, рассчитанным цедить жизнь по капле, пошёл поток, для которого их никто не строил.

Жар ударил мне в ступни, поднялся до колен, наполнил грудь, и тело моё сделалось руслом, по которому лес хлынул в чужую снасть всей своей весенней и летней силой, всеми полями и всеми корнями до последнего опадыша. Отдавать, как выяснилось, оказалось много легче, чем держать. Тело, гудевшее от чужого холода, наполнилось встречным жаром до кончиков пальцев, и впервые с начала этой ночи мне стало просторно дышать.

Щупальца раздулись у меня на глазах за одно мгновение. Чёрный дым в них налился изнутри зелёным свечением, жгуты задёргались, как шланги, в которые дали магистральное давление, и начали лопаться, одно за другим, разбрызгивая гаснущие клочья.

Мёртвый круг прорастал следом за гибелью снасти. Из-под серого праха лезла свежая трава, гниль трескалась под ней коркой пересохшей грязи. Последнее щупальце хлестнуло по воздуху, обрываясь, и отдача этого разрыва швырнула колдуна на десяток шагов, спиной по его же мёртвой земле, которая мёртвой уже не была.

Поднялся он тяжело, вставая через колено, как старик. Половина борозд на его лице полопалась свежими тёмными нитями, и на этот раз стягиваться они не спешили. Дышал он теперь громко, и глядел на меня через прорастающую поляну уже без всякой подрядческой скуки.

– Ты слил в мою снасть целый лес. Кто же тебя такому научил?

– Ты, – ответил я. – Минуту назад. Впредь выбирай слова при должниках.

– Должники, – повторил он, пробуя слово на язык, и выпрямился окончательно. – Занятно ты считаешь. Ну что же. Значит, сводить счета будем по-другому.

Сдаваться он не собирался, и это стало ясно по первому же его движению. Пальцы уцелевшей руки пошли плести новый узор, быстро, зло, без прежней ленцы, и воздух между нами начал темнеть по краям. Давил он теперь всерьёз, всей своей изувеченной силой, и всё его внимание, вся его наука висели на мне одном.

Все эти минуты он видел на поляне единственного противника. За эту свою сосредоточенность он теперь и поплатился.

Тишь поднялась прямо перед его лицом.

Она пролежала в круге гнили всю нашу дуэль, и та её не выдала.

Взметнулась она во весь рост одним текучим движением, и две золотые точки встретили его взгляд в упор, с ладони расстояния.

Недоплетённая снасть мага смерти осыпалась с его пальцев серой пылью. Сетка борозд на лице застыла на полугримасе, свистящее дыхание оборвалось, и весь он окаменел стоя. Тишина, которую он сам выстроил этой ночью вокруг себя, сомкнулась теперь на нём, и справедливее развязки я не выдумал бы нарочно.

Тишь опустилась в траву, обвила его ноги одним сторожевым кольцом и повернула голову ко мне. Золотые полосы на её чешуе пульсировали часто и ярко, и в затылок мне толкнулось тепло такой силы, что его хватило бы согреть баню.

– Умница, – сказал я ей вслух, потому что мысленно на похвалу уже не хватало сил. – Экзамен сдан, ученица.

– Видали⁈ – грянуло с ёлки на всю мою гудящую голову. Пушок скатился по стволу и заскакал по свежей траве кругами. – Нет, вы все это видали⁈ Из травы! Прямо в лицо! А чего это ты такой серый? Эй. Эй, ты чего?

Дальше вся поляна зашевелилась разом, во всех углах. Егеря выходили из-за брустверов, наёмники проявлялись из воздуха один за другим, и Грач уже шёл ко мне через свежую траву, на ходу пересчитывая взглядом лежащих.

– Чужих на ногах нет, барин, – доложил он. – Замороженных трое, считая главного. Остальных вяжем.

– Всех во флигель, под караул, – распорядился я. – Паралитиков не трогать и не ронять. Дом не тревожить, гостям ни слова, праздник должен догулять своё.

Я хотел добавить про допрос, про то, что Лизе следует пока говорить только половину. Слова собирались в голове медленно…

Поляна качнулась влево, выровнялась и качнулась снова, уже сильнее. Звуки слились в ровную кашу, из которой торчал один далёкий голос Грача, и трава под ногами сделалась мягкой, как перина.

Тьма в этот раз пришла раньше земли.

* * *

Сначала был свет, тёплый и размытый, как солнце сквозь закрытые веки. Посреди света плавало лицо, и оно было прекрасным. Соображал я в ту минуту слабо, и потому первая мысль пришла простая и торжественная: умер во второй раз, и на этот раз жизнь расщедрилась, отвесив мне место в раю.

Потом резкость навелась сама, без моего участия. Рай при ближайшем рассмотрении оказался моей собственной спальней, а место ангела занимал старший лекарь с очень строгим лицом и тёмными кругами под глазами.

– Очнулся, – сказала Лиза, и строгость на её лице дрогнула. – Лежи. Не вздумай подниматься, Сева, я не шучу.

– Сколько я здесь? – голос слушался плохо, пришлось откашляться.

– Двое суток. У тебя сильнейшее магическое истощение. Ты вычерпал себя до самого дна, если не глубже.

– Диагноз принял, – сказал я. – Что с телом?

– Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

– Свадьба, – спросил я первым делом. – Как прошла?

– Так, что никто ничего не заметил, – Лиза села на край кровати. – Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

– И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

– Сторожит, – поправил я. – И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

– Живой, – констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. – А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

– Учту, – хмыкнул я и повернулся к Лизе. – Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

– Четверть часа, – сказала она с порога. – И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

– Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

– Раненые есть? – спросил я о главном.

– Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

– Что в доме?

– В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я понял сразу и кивнул сам себе. Магистраль моей ночной атаки прошла через каждое дерево до самой межи, и лес заплатил за неё летним убором. Цена вышла честная, тем более и так осень, и к весне всё отрастёт.

С застывшими пленниками были у меня свои догадки. Тишь на первой настоящей охоте, перед настоящим врагом, со страху и азарта жала на полную, без всякой меры. Переборщила моя ученица с дозировкой, только и всего. Сердиться тут было не на что, учатся все и всегда через край, только вот окаменевший пленник имел один существенный изъян: не сбежит, но и не заговорит.

– Иду во флигель, – сказал я и сел на кровати.

Комната покачнулась, поплыла и нехотя встала на место. Лиза выросла передо мной раньше, чем я спустил ноги на пол.

– Лежать.

– Лиза, во флигеле два дня стоят застышие люди. Ещё немного, и размораживать станет некого.

– А если ты свалишься по дороге, размораживать их станет некому! – щёки её вспыхнули. – Сева, ты вычерпан до дна. Я тебя с того света за пятки вытащила, и я не для того двое суток над тобой сидела, чтобы ты…

Она осеклась на полуслове, поймав собственные слова на лету. До неё дошло, как прозвучало это «двое суток над тобой сидела», и румянец со щёк перебрался на уши. Смотреть на это было до неприличия приятно.

– Пойдём на компромисс, – предложил я. – Я иду во флигель шагом, медленно, без единой капли магии сверх необходимого. А ты идёшь рядом и следишь за мной, как обещала. Заодно поглядишь на моё лекарское ремесло, тебе как старшему лекарю положено.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором профессиональный долг боролся со всем остальным, и молча подставила плечо. Опирался я на него всю дорогу до флигеля, и дорога эта, честно сказать, могла бы быть и подлиннее.

– Четверть часа истекли, между прочим, ещё в спальне, – заметила она по дороге, глядя строго перед собой.

– Считай это вторым приёмом того же пациента, – отозвался я, и уголок её рта дрогнул, выдав её с потрохами.

Темницу устроили в дальней комнате флигеля, выселив оттуда садовый инвентарь. Пятеро пленных сидели вдоль стены на соломе, в наручах, смирные, и при моём появлении дружно уставились в пол. Наёмники стояли по углам, у каждого на поясе висели запасные наручи.

Паралитики стояли отдельно, посреди комнаты, и зрелище это стоило отдельного описания. Трое застыли в тех самых позах, в каких их взял взгляд: один на полушаге, с занесённой ногой, второй сидя, обхватив голову руками. Третьим стоял маг смерти, с рукой, поднятой для заклинания, и открытые глаза его смотрели сквозь стену. Свет лампы лежал на всех троих ровно, как на музейных статуях.

Пахло в темнице соломой и ружейным маслом, и поверх этих запахов стояла особая могильная тишина. Караульные, судя по лицам, за двое суток к этой тишине так и не привыкли.

Тишь втекла в темницу следом за нами и свернулась у дальней стены тугой спиралью, и золотые полосы на ней горели вполсилы. При моём появлении она приподняла голову, и в затылок мне пришло тепло с вопросительной ноткой. Ученица не понимала, что сделала не так, и на всякий случай держала голову ниже обычного.

– Ты всё сделала правильно, – сказал я ей, проходя мимо и ведя ладонью по прохладной чешуе. – Сейчас покажу, как разряжать то, что ты зарядила.

Она перетекла ближе и замерла напротив паралитиков, обратившись в самое внимательное существо этого дома.

– Только учти, – добавил я, поймав её азартный настрой. – Разряжать через себя, как я сейчас, тебе нельзя, ты не земля. Твоя наука на будущее другая: жать вполсилы. Хватка у тебя, как выяснилось, с запасом на троих.

Я встал перед первым заствшими, перед тем, что застыл на полушаге, и поглядел на него лекарским зрением. Картина открылась ясная, и где-то на дне головы квартирант шевельнулся, подсказывая знакомое слово.

Отравление, вот как это называлось на лекарском языке. Тело этого человека было залито силой Тиши сверх всякой меры. Снимать такое состояние рывком было никак нельзя. Такое полагалось выводить, медленно и по капле, как выводят из тела любой яд.

– Наручи на него, – велел я. – До того, как начну.

Наручи защёлкнулись на замерших запястьях с двойным сухим щелчком. Я приложил одну ладонь к груди застывшего, вторую опустил вниз, раскрыв к полу, и потянул.

Лишняя тишина пошла из чужого тела через меня в пол, а затем и в землю ровной прохладной струйкой. Вскоре порозовела кожа на лице «больного», дрогнули веки, опустилась занесённая для шага нога.

Очнулся он ровно с того места, на котором окаменел, с середины собственного крика.

– … а-а-а! – выдал пленный на всю темницу, сделал шаг, который начал два дня назад, и сел на пол, изумлённо хлопая глазами.

Наёмники по углам вздрогнули все четверо, как один. Лиза у двери прижала пальцы к губам, и я не взялся бы сказать, чего в этом жесте было больше. Тишь смотрела на ожившего не мигая, и тепло в моём затылке сделалось задумчивым: ученица усваивала урок.

– С возвращением, – сказал я пленному. – Кричать закончил? Вот и славно. Сиди тихо, до тебя ещё дойдёт очередь разговаривать.

– Где… – он огляделся, увидел застывшего командира и подобрался весь, стараясь занять поменьше места. – Понял. Сижу, ваше благородие. Молчу и сижу.

Второго я разморозил тем же способом, и очнулся он уже без крика, только долго растирал лицо ладонями в наручах.

Собственной силы такой слив почти не касался, но выжженный канал отзывался на каждую пропущенную струю тупой болью, и всё же Лиза после второго подошла, тронула моё запястье и отсчитала пульс, глядя мне в глаза с молчаливым предупреждением.

Перед магом смерти мы выстроились уже всерьёз. Наручи на его запястьях, вторая пара, про запас, наготове у старшего наёмника. Караульные по углам с оружием на взводе. Тишь легла напротив него кольцом, подняв голову на высоту его лица, и немигающие золотые глаза встали в упор к его застывшим: любое лишнее движение, и взгляд повторится. Лизу я отправил к дальней стене, и спорить она на этот раз не стала.

Ладонь легла на неподвижную грудь, и я потянул из этого тела лишнюю тишину.

Шла она тяжелее, чем из первых двух, гуще и холоднее, и земля под флигелем принимала её неохотно. Паралич отпускал его медленнее, чем первых двоих. Ожили борозды на лице, стянулись свежие тёмные нити, опустилась рука, застывшая на половине колдовского жеста, и последними отмёрзли глаза.

Очнулся он молча.

Взгляд его прошёл по комнате ровно, отметил наручи на собственных запястьях, пересчитал караульных по углам, задержался на золотых глазах василиска, глядящим в пол. Я насчитал четыре секунды, после чего будничное спокойствие вернулось на изувеченное лицо целиком: человек ремесла смерти оценил новый расклад за столом и принял его к сведению.

Я подвинул табурет, сел напротив и дал тишине отстояться. И начал:

– А теперь рассказывай всё, что знаешь.

Глава 19

Он молчал долго, и я его не торопил.

Я слышал, как потрескивает фитиль в лампе и как переступает с ноги на ногу караульный у двери. Семеро пленных вдоль стены старались даже не дышать. Тишь лежала кольцом напротив, и золотые глаза её смотрели магу смерти прямо в лицо.

– Имя моё вам без надобности, – сказал он наконец. – Я в вашей губернии не живу и жить не собираюсь.

– Имя мне и правда без надобности. Мне нужно другое. Кто послал вас и зачем?

– А взамен? – хмыкнул он.

– Сначала послушай, что я знаю сам, чтобы не тратить моё время на враньё. А потом уже продолжишь мою историю.

Я говорил, а он слушал и не менялся в лице. Портал для этой работы вырастили из моего родового железа. Двадцать человек, одна волна, рама сгорела дотла. Работали слаженно, значит, ходили вместе не первый год. Щиты подняли раньше, чем я отпустил пробку, значит, предупредили, что хозяин земли будет ждать. И била команда так, чтобы меня не убить.

На последних словах он всё-таки моргнул.

– Верно, – согласился он. – Приказ был взять вас живым. Мёртвый вы никому не нужны. А щиты мы поднимаем всегда, барон, работа такая. Что вы нас там ждёте, из наших не знал никто.

– Дальше говорить будешь ты. Начни с того, кто ты вообще такой.

– Подрядчик, – сказал он спокойно. – Я не из их школы, барон. Меня нанимают на работу, я её делаю и получаю плату. За два десятка лет у меня было четыре нанимателя, и все они остались довольны. Своих я не сдаю. Заказчиков сдаю по прейскуранту, если заказчик первым нарушил договор.

– А он нарушил?

– Он не забрал меня с вашей земли. – Борозды на его лице шевельнулись, и я не сразу понял, что это была улыбка. – В договоре стояло: отход обеспечивает наниматель. Портал сгорел, отход не обеспечен. Считайте, что я свободен от обязательств.

Я слушал его и одновременно смотрел на него по-лекарски. Уже минуты три, с того момента, как он открыл глаза, и картина открывалась скверная. Тёмные нити под кожей шли от левой кисти вверх, к плечу, и дальше расходились по груди частой сеткой. Печень была плоха, сердце работало через раз. Где-то в глубине моей головы шевельнулся квартирант, услужливо подсказывая слово, которого я не знал.

– Месяца три, – сказал я. – Может, четыре, если ляжешь и перестанешь работать.

В темнице сделалось очень тихо, и маг смерти повернул голову ко мне впервые за весь разговор.

– Что вы сказали? – напрягся он.

– Ты умираешь. Твоё ремесло тебя доедает изнутри, и ты знаешь это лучше меня. Левая рука уже не твоя. Ниже локтя чувствительности нет, пальцы холодные, ночью боль поднимается к плечу и не даёт спать. Печень отказывает. Три месяца, четыре при полном покое. А потом тебе конец.

Он смотрел на меня, и один из пленных у стены громко сглотнул.

– Так вы лекарь… – сказал маг смерти.

– Я хозяин этой земли. Земля лечит, а я умею читать, что с человеком не так. И теперь слушай, что я могу дать взамен за твою правду. Предложение хорошее, от таких не отказываются.

Я загнул палец.

– Первое. Мои воды возвращают отнятое, и ты сам видел, что стало с землёй, которую ты выжег своим кругом. Трава на ней поднялась в ту же ночь. С людьми это работает медленнее, но работает. Здоровья я тебе не обещаю, а осмотр, купель и честный ответ, можно ли тебя хоть как-то спасти, гарантирую.

Он слушал, а я загнул второй палец.

– Твоему нанимателю я тебя не выдам. Ты провалил работу и потерял весь отряд, и ты лучше меня знаешь, что с тобой сделают, когда узнают, что ты со мной разговаривал.

Он думал недолго. Такие люди считают быстро, я подобных повидал за прошлую жизнь достаточно, только сидели они тогда не на цепи, а напротив меня за переговорным столом.

– Спрашивайте.

– Кто заказчик?

– Норов, – произнёс он без всякого выражения. – Договор со мной подписывал он лично, в Саратове. Плата вперёд, треть. Остальное по исполнении.

– Сколько стоил портал?

– Дороже всего, что я видел в этом ремесле. – Впервые в его голосе появилось что-то живое, похожее на профессиональную зависть. – Рама вышла в итоге одноразовая, барон. Двадцать человек, одна волна, и дерево сгорело. Такую вещь растят месяцами и жгут за минуту. За эти деньги можно купить хороший дом в губернском городе. Со мной вместе выходило два дома.

– И они пошли на такой расход ради одного барона в глуши? – хмыкнул я.

– Ради вас, ради вашей земли и потому, что торопятся.

– Почему торопятся?

Он помолчал, взвешивая, не слишком ли много рассказывает, и решил, что теперь уже всё равно.

– Потому что у них кончился товар. Они всю жизнь торговали жизненной силой. Копили её в своих банках, а потом делали из неё годы жизни и продавали людям, у которых денег больше, чем совести. Так вот, копить они по-прежнему копят, а делать больше не могут. Уже несколько лет.

Говорил он об этом спокойно, как говорят о ценах на хлеб, и эта будничность царапнула меня сильнее всего услышанного.

– Складно излагаешь. Подрядчикам такого обычно не рассказывают.

– Я на них работаю третий раз, барон. Первые два дела были простые, постеречь да припугнуть. А за двадцать лет в моём ремесле поневоле узнаёшь, кто чем торгует, тут секрета нет. Секрет у них другой. Кто покупает. Вот покупателей мне не называли ни разу, и спрашивать я не стал.

– Так почему они больше не могут делать свой товар?

– Потому что их предали. И предатель унёс то, чем они его делали.

Я не подал виду, но внутри у меня сложилась полная картинка. Иссякающий запас Часовщика. Фон Штерн ведь сам говорил мне, что забрал у бывших товарищей нечто важное, а потом предлагал договор в семь строк и час моего времени в месяц.

– Что именно он унёс? Вещь? Прибор?

– Не знаю, – качнул головой маг смерти. – Мне сказали ровно то, что нужно для работы. Ценность. Без неё производство стоит. Вернуть её надо целой, и вот это повторили дважды.

– Кто стоит над Норовым?

– Не знаю и знать не хочу. – Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые мелькнуло что-то похожее на предупреждение. – Приказы идут через Норова. Имени над ним никто не называет вслух, барон, и это единственное, что я могу вам про того человека сказать. У людей, которые называют такие имена вслух, короткая жизнь.

Лиза у дальней стены шевельнулась, и я знал, о чём она сейчас думает, потому что думал о том же.

– Последнее, – сказал я. – Сколько отрядов вышло в тот день?

– Два.

Вот теперь я понял, что вытянул из него по-настоящему важное.

– Куда пошёл второй?

– В Саратов, – ответил маг смерти. – К предателю. Нас с ним развели по времени, чтобы вы двое не смогли друг другу помочь. Мой отряд шёл первым, потому что вас они считали сильнее. Когда я уходил, дом предателя готовились штурмовать уже вторую неделю. И, судя по тому, что меня отправили сюда, вскроют его не сегодня завтра.

Я прикинул числа, и вышло скверно. Взяли его в ночь свадьбы, и с тех пор он двое суток простоял камнем, а значит, дом фон Штерна в Саратове могли вскрыть ещё вчера.

Я поднялся с табурета. Два месяца я считал, что врагов у меня двое и у каждого свой счёт ко мне, а передо мной всё это время стояла одна школа, потерявшая станок, и один человек, этот станок укравший. И пока я тут торговался с подрядчиком за его три месяца, Часовщика доставали из его собственного дома.

– Наручи не снимать, – велел я караульным. – Кормить, воды давать, разговаривать с ним запрещаю. Завтра решу насчёт купели.

Маг смерти проводил меня взглядом.

– Барон. Одно ещё скажу бесплатно, сверх договора. – Он дождался, пока я обернусь. – Когда они закончат с предателем, они вернутся сюда. Вы для них теперь не цель. Вы замена.

* * *

Ярина пришла на рассвете, и явилась она быстрее, чем я рассчитывал, из чего следовало, что новости по лесу расходятся раньше моих гонцов.

Ждал я её давно. Листок лежал в потайном отделении стола с самой Тотемной недели, и все эти дни я ходил мимо запертой дверцы, как ходят мимо нераспечатанного письма от аудитора. Развернуть его сам я не мог: образы в бумагу вкладывала Ярина, вынимать их тоже ей, а друидка с того вечера, когда я подарил Лизе браслет, сидела у себя и на приглашения не отвечала. Гнать за ней гонца с приказом я не стал, потому что за такое она взяла бы вдвое.

В кабинете уже ждали все, кого я хотел здесь видеть. Гладышев сидел у окна со своим саквояжем под ногами, готовый к отъезду со вчерашнего вечера. Валерьян висел в углу, у книжных полок, и делал вид, что читает корешки. Я отпер потайное отделение и достал листок.

Он ожил у меня в руке сразу. Уголки шевельнулись и потянулись к пальцам, а от бумаги пошло слабое тепло, как от нагретой на солнце щепки.

– Соскучился, – сказала Ярина, и голос её потеплел впервые за это утро. – Он ведь у меня в волосах жил, до того как я его в бумагу пустила. Что ты теперь с ним хочешь сделать?

– Вынуть всё, что он видел в том доме. Он своё отработал ещё в праздники, приполз ночью в саратовскую лавку, как я ему и показывал, и с тех пор ждёт в моём столе. Ждёт тебя, между прочим.

– Значит, дождался, – она села на пол посреди кабинета, скрестив ноги, и протянула руки.

Гладышев у окна перестал протирать очки, но вопроса не задал. Он в мои дела не лез, а тайны я ему доверял и без просьб, потому что за последнее время этот человек узнал обо мне больше, чем кто-либо в поместье.

– Я отправил Часовщику письмо, Тимофей Петрович, – объяснил я. – Деловое, без единой лишней строки. Весь смысл сидел в самой бумаге. Ей было велено найти, что фон Штерн унёс у своей школы, и где он это держит.

– Понимаю, голубчик. Сложная у вас с эти ростовщиком история, – только и сказал профессор, и очки его наконец легли на нос.

Ярина взяла листок обеими руками и разложила его на коленях. Пальцы её пошли по бумаге медленно, разглаживая, и я видел, как от каждого движения по листу расходятся тонкие светлые прожилки. Бумага размягчалась и распускалась обратно в то, чем была когда-то, в древесное волокно.

– Он выгорел наполовину, – предупредила она, не поднимая головы. – Много не отдаст. Смотри сразу и запоминай, второго раза не будет.

Она положила ладонь на середину листа и накрыла её моей.

Образ пришёл рывком, и дом я узнал с первого мгновения. Коридор второго этажа, ковровая дорожка, глушащая шаги, кабинет с тяжёлым столом, за которым Часовщик выкладывал передо мной свои семь строк. Всё это мелькнуло и ушло, потому что наверху листок не задержался. Он полз вниз.

Дальше я увидел лестницу, узкую и каменную, которую ковром не застилали, со ступенями, истёртыми до впадин. Листок сползал по ней долго, прижимаясь к стене, и с каждой ступенью в образе прибавлялось холода. Настоящего, зимнего, от которого бумага коробится по краям.

Дверь внизу я разглядел хорошо. Толстая старая створка, обитая полосами железа, и на ней три замка разной работы. Под дверью щель в палец шириной, и из этой щели тянуло таким морозом, что бумажный лазутчик долго не решался лезть.

За дверью была комната. Первым, что я разглядел, оказался иней, лежавший на стенах толстым белым слоем, и дыхания в этой комнате не было никакого. Посередине, на длинном каменном столе, лежал человек.

Разглядеть его я не смог. Иней покрывал его целиком, ровным белым слоем, скрадывая лицо, руки, одежду. Различалось только то, что человек этот лежал на спине, вытянувшись, со сложенными на груди руками, и что он был жив. Сон тут был ни при чём, и смерть тоже. Время его остановили, и он замер в этом столе, как замирает муха в куске смолы.

И тут я заметил, что на краю стола, у самого его локтя, иней подтаивает. Тонкая тёмная каёмка, а под ней капля.

Дальше в образе шло только одно. Дверь открывается, по ступеням спускается фон Штерн в домашнем сюртуке, и свечи он с собой не берёт, потому что света ему там не нужно. Он подходит к столу, кладёт ладонь на камень возле чужого плеча и держит её так недолго. Потом выпрямляется и уходит наверх.

Образ у меня перед глазами мигнул и погас. Ярина отняла ладонь, и на коленях у неё осталась горсть сухого светлого волокна.

– Всё, – сказала она о нашем разведчике. – Он ушёл оттуда, потому что там холодно. Ещё сутки, и он бы там остался.

В кабинете стало так тихо, что я расслышал часы в коридоре. Затем я пересказал образ профессору.

– Человек, – выговорил Гладышев наконец. – Подумать только… У него там в подвале лежит живой человек.

– Пленный сказал вчера, что предатель унёс то, чем они создавали жизненную энергию, делали «годы». – Я говорил медленно, укладывая всё по местам. – Мы искали прибор. А станок их, похоже, оказался живым человеком.

– И держат его вне времени, – Гладышев поднялся и прошёлся по кабинету. – Голубчик, вы понимаете, что это значит? Для него время попросту стоит. Он не стареет и не умирает, но и работать на них не может тоже. Штерн вынес его у них из-под носа и запер там, где до него не дотянутся.

Валерьян в углу усмехнулся.

– Хорош обмен, – проворчал он. – Вынул человека из времени, а сам целыми днями стоит стеклянный. Я, конечно, покойник, внучок, а всё же радуюсь, что помер по-человечески.

Ярина ссыпала волокно с колен на ковёр, поднялась и подошла к окну, и смотрела она не на меня, а на светлеющий лес за стеклом.

– Он его подкармливает, – сказала она. – Своего не отдаёт, у него своего мало. А в стол этот подливает чем-то запасённым, понемногу и каждый день, я по инею вижу. Только запас у него на исходе, иначе иней не таял бы.

Я вспомнил его собственные слова, сказанные мне в саратовском кабинете. Мой запас не бесконечен, сказал он тогда, и я решил, что человек торгуется и набивает цену. Оказалось, что он просто зачитал мне строчку из своего отчёта. Он сливал в этот подвал всё, что скопил за десятилетия, и вот дно показалось.

Его силы истощаются.

– Значит, ему нужен новый источник, – проговорил я. – Причём такой, который не кончается.

– У тебя такой и есть, – заметила Ярина, не оборачиваясь. – Целая губерния завидует.

Я промолчал, потому что в тот момент в моей голове проснулись отголоски чужого сознания.

Квартирант не подсказывал слов, как в темнице. Он тянулся. Впервые за всё время он потянулся вперёд весь, целиком, к тому, что лежало на столе под инеем, и желание это ударило по мне такой волной, что я взялся за край столешницы. Тридцать лет назад Игнатий Карлович Вельский искал по всему Поволжью способ не умирать, а нашёл тварь, которая его сожрала. В саратовском же подвале лежало то, что он искал, целое и работающее.