Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Дышится-то как, – только и сказал Павел Демьянович, и в этих словах уместилось всё, что прочие не выговорили.

К полудню первый корпус стоял готовый начерно, и мы пошли по будущему санаторию всей лекарской командой, от сектора к сектору.

Накануне ночью я всё-таки пересмотрел план. Четыре новых корпуса были хороши, пока лекарей у меня было двое. Теперь рук прибавилось, и кроить следовало шире, по всем правилам моей прошлой жизни, где растущее производство делится на профильные цеха.

Шесть секторов.

Желудочный, сердечный, лёгочный, почечный, нервный и травматологический. А дамские палаты с отдельным двором и своим распорядком я решил завести в каждом, поперечным правилом, чтобы ни одна мать семейства не делила коридор с гусарами.

Начали с желудочного, при главном корпусе, дверь в дверь с кухней.

– Здесь главное лекарство будет вариться в кастрюле, – сказал я, обводя рукой будущую столовую. – Столы по уже обдуманному образцу. Щадящий, молочный, укрепляющий. Плюс питьевой ключ, вода тёплая, натощак, по часам.

– Прописи по травам я возьму на себя, – тут же подалась вперёд Варвара. – Желудочные сборы – это моя часть ремесла. Ромашка, зверобой, тысячелистник, тмин, я с закрытыми глазами…

– Сначала вы покажете свои прописи мне, – ровно сказала Лиза. – Каждую. С дозами и оговорками.

Варвара осеклась. Секунду в ней боролись гордость с памятью о карцере, и я уже приготовился напомнить о правилах, но она справилась сама.

– Покажу, Елизавета Павловна. Сегодня же вечером и распишу.

– Вот и славно, – Гладышев потёр ладони, сглаживая углы. – А теперь, господа, задачка вам от старика. Кто будет всё это варить? Столы лечебные – это вам не щи. Повариха нужна особая, с терпением ангельским, потому что желудочный больной капризнее дитяти. Он будет требовать поросёнка, рыдать над кашей и писать жалобы губернатору.

Ответом ему была тишина. Степан у меня золото, но он один, и он дворецкий, а не повар с диетической кухни. Я записал себе первую строку в список нерешённого.

Повар лечебного стола. Искать.

Сердечный сектор мы разбили на пологом склоне за главным корпусом, и тут распоряжался Гладышев, дорвавшийся до любимого дела.

– Терренкур, господа, терренкур! – воскликнул он. – Знаете что это такое, да? Дозированная ходьба по Эртелю. Дорожки с малым подъёмом, размеченные, скамья через каждые сто шагов, и на каждой скамье больной сидит и считает пульс. Сердце, голубчики мои, лечится ногами, медленно и скучно, зато верно. Купели сердечникам тёплые, ни в коем случае не горячие, и не дольше десяти минут.

– И наперстянка по каплям, – вставил Вениамин. – Строго под счёт. Средство великое, но грань у него…

– Уж мы-то знаем, какая у него грань, – совершенно ровным голосом сказала Варвара, глядя в сторону.

Повисла пауза. Вениамин побелел скулами, открыл рот, но я успел раньше.

– Капли в этом доме считает Елизавета Павловна, – сказал я. – Все капли. Любые. А ваши семейные счёты вы оставили за межой, напоминаю один раз.

– Виноват, – глухо сказал Вениамин. Варвара молча наклонила голову, и я заметил, как она покраснела.

Лёгочный сектор у соляной пещеры был возведен следом за сердечным, и здесь у меня на глазах сошлись два старика. Гладышев с Павлом Демьяновичем шли рядом, одинаково заложив руки за спину, и разговор у них катился сам, как у людей одного года выпуска.

– А помните, Тимофей Петрович, как чахоточных креозотом поили? Ложками, – спросил отец Лизы.

– Я, батенька, помню, как их дёгтем окуривали. В закрытой комнате. Гуманнейшая была метода, половина выживших потом всю жизнь кашляла уже от лечения.

– То-то и оно. А тут воздух, соль да кумыс! Доживём ли, чтобы так везде лечили?

– Вы доживёте, – вставил я, – если будете ходить в мои купели, а не только их прописывать. Кумысная площадка встанет у степной кромки, кибитки и табун сговорены, кумысники приедут сразу после праздников. Одна беда, со степи задувает. Больным с грудью сквозняк я не подарю.

– Окна на юг, – сказал Павел Демьянович.

– Да, хорошая мысль. Окна на юг, – согласился я, – а от северо-востока я посажу ветрозащитную полосу. Сосна и ель, в три ряда. Лес потянет.

Про себя я отметил, что говорю «лес потянет» уже четвёртый раз за утро, и что к вечеру надо будет честно спросить у леса, так ли это. Стройка пьёт из него много энергии. И это непростое дело. Надо бы постараться.

Почечный сектор мы ставили у тёплого ключа, и здесь в первый раз по-настоящему развернулся Вениамин.

– Питьё по часам, это понятно. Кружки с носиками, грелки, сухие дни, – перечислял он на ходу, загибая пальцы. – Но всё это, барон, лечение вслепую, пока у нас нет лаборатории. Моча расскажет о почечном больном больше, чем сам больной, надо только уметь спросить. Микроскоп нужен. Хороший, и реактивы к нему, и посуда. Без лаборатории мы тут будем гадать на воде.

– Сколько? – спросил я, уже догадываясь, что услышу.

Он назвал цифру. Я мысленно приписал к смете, что и так съедала львиную долю летней прибыли, ещё одну строку, и строка эта была не последней. В прошлой жизни это называлось капитальными затратами, и утешение там было одно: окупаются они долго, зато вернее всего!

– Выпишем из столицы после праздников. Заодно и автоклав для твоего хозяйства, о котором ты спросишь через два сектора, – ответил я.

Вениамин моргнул, а Гладышев рассмеялся и хлопнул его по плечу:

– Привыкайте, юноша. Хозяин здесь считает быстрее, чем мы диагностируем.

Нервный сектор мы отвели дальше всех, к соснам, где тишина стояла такая, что её, казалось, и нарушить невозможно. Хвойные ванны, сон по расписанию, никаких газет, слабая электризация после того, как бригада проведёт ток. И вот тут вышел спор, первый настоящий за день.

– В столице я видел показ гипнотической методы, – сказал Вениамин. – Истеричка, десять лет припадков, после трёх сеансов ходит и улыбается. Нам бы…

– Нет, – сказала Лиза. Коротко, как дверь затворила.

– Елизавета Павловна, наука не стоит…

– В чужую голову без спросу не лазят, – отрезала она, и щёки её загорелись. – Что там эта метода делает внутри человека, ни один показчик вам не объяснит. А я видела, что бывает с людьми, в чьих головах похозяйничали. Их потом по кусочку собирают.

Она осеклась и посмотрела на меня, и я понял, о чём она вспомнила. О Гольцове с чужой волей в глазах. О Гордее с занозой. Гладышев дипломатично прокашлялся. И высказал:

– Метода сырая, юноша, тут я на стороне коллеги. Лет через двадцать поглядим.

– В моём доме в головы не лезем, – подвёл я черту, и совесть моя при этих словах вежливо промолчала, что с её стороны было любезно. – Нервный сектор работает сном, водой, хвоей и тишиной. И вот ещё что запишите в нерешённое. Тяжёлых и буйных мы пока не берём, у нас нет для них ни стен, ни рук. Честно отказывать, честно объяснять.

Шестой сектор родился уже на обратной нашей дороге, у купален, и родил его Вениамин одним вопросом.

– Барон, а сломанную ногу вы куда повезёте? До Волгина несколько часов пути.

Я остановился. Обвёл взглядом зал гимнастики, что стоял в плане подле купален, прикинул расстояния до егерских троп, до стройки, до конюшен, где народ калечится чаще, чем где бы то ни было, и понял, что парень нашёл дыру в моём плане, которую я проглядел.

Всё-таки в моем санатории лечатся и крестьяне из моих деревень, почти бесплатно. Не стоит им мотаться в город. Да и застарелые травмы гостей туда можно определять.

– Никуда не повезу. Шестой сектор гимнастики объединим с травмами. Здесь же, при зале. Перевязочная, гипсовая, комната для вправлений. Механику начнём с простого: блоки, гири, лестницы, это столяр сделает за неделю. Цандеровские машины видел я только на картинке и по цене они как табун, так что пока обойдёмся. Сектор твой, Вениамин. Под словом Елизаветы Павловны, как и всё тут.

– Принял, – сказал Вениамин, и по тому, как он это сказал, было ясно, что сектор он уже мысленно обставил. Варвара спрятала улыбку, но недостаточно быстро.

– Резать будем только то, чего нельзя не резать, – добавил я. – Это правило номер один, и оно моё.

К закату лес поднял почти готовые стены шестого корпуса и остановился сам, раньше, чем я его отпустил. Я стоял у свежей стены, держал ладонь на тёплой коре и слушал, как гудит под ней усталость, совсем как у человека после двойной смены. Земля просила передышки, и не дать её было нельзя.

Итог дня я подводил уже в кабинете, по своей всегдашней привычке, на бумаге. Из нерешённого: повар лечебного стола, микроскоп с автоклавом и реактивами, кумысники после праздников, ветрозащита, изолятора нет, буйных не берём. Близнецы в деле хороши, но между ними трещина, и её придётся исправлять. До сих пор не решился этот вопрос.

Так плюс ко всему ещё и лес устаёт.

Пушок дремал в корзинке у камина.

У меня тем временем возник куда более серьёзный вопрос. И обсудить его надо было с моими главными соратниками.

Следующей ночью я попросил Мха созвать совет.

Старый дух выслушал меня, наклонив рогатую голову, и переспрашивать не стал. Только глянул из-под тяжёлых век так, как глядят на человека, который наконец сказал то, чего от него давно ждали.

К излучине широкого ручья я вышел за полночь. Поляна уже светилась. Сотни живых огней сидели, стояли и парили по всей её ширине, лесавки шуршали в траве пучками сухих стеблей, мавки плыли над водой в своём дымчатом свечении, огневки тлели под старым вязом, и лешие тёмной кряжистой стеной стояли у деревьев.

В прошлый раз меня привели сюда гостем. Сегодня лесной народ собрался по моему слову, и я поймал себя на том, что расправляю плечи, как расправлял их когда-то перед выходом к большому собранию пайщиков.

В центре ждали трое. Миха сидел, как гора шерсти, Мох стоял подле, Ярослав замер вкопанным столбом, а Тишь широкой лентой обвивала его плечи. Я вышел на середину, и свет поляны качнулся ко мне, здороваясь.

– Миха, – я нашёл взглядом медведя. – Помнишь, что ты сказал мне здесь не так давно? Дело не терпит. Ты был прав тогда. Потому я вас и позвал.

Поляна притихла. Даже ручей у излучины, показалось мне, стал журчать тише.

– Что было, вы помните и без моих напоминаний. Тенелиста с его гнилью, Тумалинскую тварь, что пять веков жрала всё живое в округе. Я стоял в тех боях с вами плечом к плечу, и во что они нам встали, знаю не по рассказам. Дороже всех заплатил Полоз, – я посмотрел на Ярослава, и жёлтые глаза встретили мой взгляд не мигая. – Пока я хозяин на этой земле, его тут не забудут. Он переродился, но всё же части его не стало.

По поляне прошёл отклик, низкий, как гул в корнях перед бурей.

– Так вот, слушайте, что я скажу, и передайте тем, кто не пришёл. Все наши победы, если по чести, были пока что разведкой боем, а настоящая война ещё впереди, – я дал этим словам осесть и продолжил. – Тенелист жив. Отлеживается где-то, копит силу, и однажды приведёт сюда подмогу, потому что за ним стоит целая школа, а у неё есть хозяин, до чьего имени мы ещё не докопались. Хуже другое. Нож моего деда ушёл с торгов человеку из той же своры, и из родового железа теперь точат ключ от нашей границы. Запомните накрепко. Может статься, однажды межа признает чужого своим.

Лешие у кромки качнулись, и по огонькам малых духов пробежала рябь.

– А из Саратова к нам уже дотянулся Часовщик, хозяин неживых слуг. Его куклы встали посреди нашей земли, и никто их не учуял, – я повернулся к Михе, и медведь опустил огромную голову. Виноватый гул уже поднимался из его груди, и я не дал ему прозвучать. – Подними голову, страж. Ты не проспал. Тебя ослепили той же стеной, что и меня, и твоей вины тут нет. Оружие у них такое, вот и весь сказ. Зато теперь мы про это оружие знаем, а на знакомое оружие всегда найдётся ответ. Одного леса отныне мало. Прикладывайте ухо к самой земле, слушайте воду под нею. И пуще всего стерегитесь мест, где сделалось чересчур тихо. Такая мёртвая тишь и есть их след.

– Услышал, хозяин, – прогудел Миха, и гул этот шёл уже вовсе не виноватый. Злость в нём стояла тяжёлая.

– Теперь главное, – я обвёл взглядом поляну, от леших до последней лесавки в траве. – Прежде чужие зарились на наши жизни, а нынче им подавай саму землю. Они прознали, что здесь живёт сила, какой больше нигде не сыскать, и станут искать её русло. Потому тропы к сердцу наших земель с завтрашнего дня начнут кривиться. Ни одной прямой дороги туда не останется, и водить по кривым придётся вам. Дозором ходите по двое. Заметите неживое, что прикидывается живым – хоть фарфорового барина, хоть ползучее письмо – бейте эту дрянь и передавайте новость мне. Сразу, не разбираясь. За пустую тревогу я никого не взыщу. А вот за пропущенную спрошу, и спрошу крепко.

Я перевёл дыхание. Дальше шло то, ради чего, по совести, и собирал их всех.

– И последнее. Везде разом мне не поспеть. На мне лечебница, полная больных со всей губернии, от младенцев до стариков, на мне люди, стройка, поля. А вы всякий раз затыкали собой дыры, до которых у меня не доходили руки. На спине Моха я объездил половину здешних земель. Тишь выискивает такое, чего бы я сам никогда не углядел. Ярослав голыми руками выдирал чужие колья, Миха ломал хребет тому, что не брали корни. Приказывать вам я нынче права не имею, потому прошу. Будьте моими глазами в тех уголках, куда мой взгляд не достаёт. Я пришёл на эту землю чужаком, а она меня выходила и назвала своим. И раз теперь мы с вами вместе… Раз теперь мы управляем одним лесом, я вас прошу – будьте впредь особенно внимательны. Врагов у нас много. И они все готовы нас атаковать.

Тишина стояла ещё удар сердца. А потом поляна ответила.

Свет хлынул вверх по стволам, от травы до самых крон, огневки под вязом разгорелись добела, лешие подались вперёд единой тёмной волной, и сотни чужих воль сомкнулись вокруг меня так плотно, что сделалось трудно дышать. Иного ответа мне и не требовалось.

Мох подошёл и опустил тяжёлую голову мне на плечо.

– Хорошо говорил, друид. Давно бы так.

И в этот самый миг поляна дрогнула.

По деревьям с восточного края прошла быстрая волна, ветви расступились, и на свет вышла Ярина. Вернее, сбежала по сплетённым ветвям, и лесной народ раздался перед ней в стороны. Какой только я эту женщину не видел за последние месяцы! Повидал всякую: и колючую, и насмешливую, и обиженную вдрызг. Нынешнюю Ярину я не узнавал. Лицо у неё было белое, как берёзовая кора, и листья платья поднялись дыбом, хотя ветра не было и в помине.

– Всеволод, – с неописуемой тревогой проговорила она. – Вернулся твой разведчик. Тот, которого ты привязал к Норову. Ту чёртову деревяшку, что ты прикрепил к нему ради слежки. Появилась информация.

Она раскрыла ладонь. От веточки на этой ладони осталась скрюченная серая тень, истлевшая до половины. Она ещё вздрагивала, цепляясь за жизнь из последних сил, и про цену её обратного пути я постарался не думать.

– Он полз издалека и выжег себя дотла, – тихо сказала Ярина. – Такие не возвращаются по пустякам, ты сам знаешь. У него новости. Норов сделал свой ход.

Я протянул руку, и умирающий разведчик дотянулся до моих пальцев, отдавая последнее. Образ ударил в голову рывком, вспышкой последней его магии.

Первым, что я увидел, был нож. Дедов охотничий нож в белых ухоженных пальцах Норова.

Только выглядел он теперь совсем иначе.

Тут ошибся даже фон Штерн.

Норов всё сделал по-своему.

Глава 15

Я увидел всё то, что пытался передать мне погибающий разведчик.

И информация оказалась бесценной. Именно за тем я его и прицепил к своему врагу. Чтобы узнать, какие ещё козни строят против меня.

Теперь всё стало ясно.

В образе я увидел нож. Тот самый, дедовский, который выкупил на аукционе Норов.

Вот только от прежнего ножа в образе осталась одна рукоять, и ту я признал не сразу, лишь по дедовской латунной оковке. Только она и осталась прежней, всё остальное перековали.

А клинка и не было вовсе. Вместо него из рукояти рос тёмный металлический стержень длиной в ладонь. Кроме того, весь этот металл был оплетён древесным волокном.

Живым волокном!

Я видел, как оно шевелится под поверхностью, медленно. Как черви под кожей. И видел, как отзывается это тёмное изобретение на руки самого Норова.

Мой враг поворачивал бывший нож в руках неторопливо. Видно было, что он заготовил для него особую роль.

Цель.

И это правда. Я знал, что он заготовил что-то для ножа. Вот только задача там была совсем иная. Не такая, как я предсказывал.

Да… Здорово же нож изменился за это время. Кто мог знать, что эта покупка на аукционе приведёт к такому результату?

Никто. Даже Валерьян, самое опытное живое существо… Вернее, не совсем живое, но всё-таки. Самый опытный из всех на моей земле не смог понять, чем это чревато. Об этих техниках знают только люди, которые состоят в этой организации.

А возможно, один лишь Норов. Ведь даже Йозеф фон Штерн составил ошибочное предсказание.

На этом видение не закончилось. Дальше я увидел, как Норов положил нож в шкатулку из тёмного дерева, в гнездо под вторым дном, прикрыл крышку и подвинул через стол человеку, которого я в этом видении разглядеть не сумел. Он был скрыт.

Единственное, что я смог отметить, это дорожный костюм. А вместо лица лишь рябь, ничего разглядеть невозможно. Либо разведчик не смог увидеть, кто там был, либо на этом человеке лежала магическая завеса. Посыльный принял шкатулку бережно, обеими руками, и на прощание Норов сказал ему что-то короткое. Звука видение не несло, но губы я прочёл ясно, слово в слово.

«Успеешь к гулянью».

На этом картинка истончилась и погасла у меня в голове. Разведчик отдал всё, что имел, до последней капли, и теперь едва тлел на ладони Ярины серым скрюченным угольком.

Я стоял посреди притихшей поляны и старался всё это осмыслить. Духи ждали, весь совет ждал, и говорить следовало сейчас, пока увиденное ещё теплилось в голове.

– Фон Штерн ошибся, – сказал я. – Он ждал вора с отмычкой. Думал, из родового железа выточат ключ, и чужак пройдёт нашу границу, как свой. А Норов сделал по-другому. Мы полагали, что нож станет ключом. Вышло иначе: он вырастил из него дверь!

– Дверь? – Ярина подняла на меня глаза.

– Якорь. Точку, к которой можно прийти издалека, – объяснял я, хоть сам до конца и не верил, что такое возможно. Впрочем… Чему я удивляюсь? В этом мире можно создать и такое. Коридор через пространство. Как это можно назвать? Вариант только один.

Портал…

– Помнишь мой запечатанный тайник, из которого исчезли накопители? – спросил я. – Печати целы, дёрн не тронут, добра нет. Я тогда записал себе строку со знаком вопроса. Вот и ответ на неё. Их школа, видимо, умеет ходить через закладки. Кладут вещь-якорь по ту сторону любых стен, а после приходят прямо к ней, минуя любые стены, межу и караулы. Тенелист так выгреб мой тайник. А теперь такой якорь растят из железа моего рода, чтобы наша земля признала его своим и не подняла тревоги. Дверь пронесут внутрь чужими руками. А уж кто через неё войдёт и сколько их будет, решать станет Норов.

– Это как берлога с двумя выходами, хозяин? – прогудел Миха. – Зашёл в одном лесу, вышел в другом?

– Вроде того, страж, – кивнул я. – Только второй выход враг задумал вырыть посреди нашего дома.

Все помолчали, переваривая услышанное. Потом Миха отозвался снова.

– Пусть проносят, хозяин! – проревел он. – Я лягу у этой двери и буду ждать. Даже если мне это будет стоить самого существования!

– Ляжешь, страж. Только сперва её надо найти, а с этим будет сложнее всего, – я обвёл взглядом притихшие огни. – Гулянье… Посыльному велено поспеть к гулянью. Нынче Тотемная неделя, гуляет вся губерния, от Волгина до последней деревни. Ярмарки, столы, храмовые дворы. Куда он везёт шкатулку, образ не сказал.

– Он не знал, – тихо проговорила Ярина. – Разведчик мой дальше порога не пошёл. Сил не хватило. Он и так отдал больше, чем в нём было.

Она осторожно, двумя ладонями укрыла уголёк, и я не стал спрашивать, что она собирается с ним делать. По её лицу было понятно, что у неё на него свои планы. Своих работников она растила из собственной маны, и хоронить их ей предстояло тоже самой.

Скорее всего, она сделает то же, что делал я ранее с духами. Даст ему переродиться, чтобы смерти с этим стражем, как таковой, и не случилось.

– Он сделал главное, – сказал я ей. – Мы знаем про дверь до того, как её открыли. На войне за такое знание платят целыми полками. Отнеси его домой, Ярина. Он своё отслужил. Сделай так, чтобы наш помощник получил всё, что ему необходимо.

Она кивнула, не поднимая на меня глаз, и растворилась в тёмной листве так же беззвучно, как пришла.

Дальше я говорил уже с духами, и говорил языком приказов. С этой ночи ни одна вещь не пересекает границу, минуя досмотр. Обозы, короба, почта, любая доска и любой свёрток – всё, что въезжает и вносится, проходит через Тишь, а следом через меня, Ярину или, на крайний случай, через Данилу с его жаром.

– Дерево с чужим волокном, металл с живой сердцевиной, шкатулки с двойным дном. Найдёте похожее – не трогать, не вскрывать, звать меня, где бы я ни был. О подозрительных людях передавать мне сразу. Лучше я потрачу время на ложную тревогу, чем допущу ошибку, – заключил я.

– Услышал, хозяин, – прогудел Миха за всех.

Совет расходился молча. Огни утекали в чащу ручьями, лешие лениво, как старики, покинули место встречи, и вскоре поляна опустела, только примятая трава помнила, сколько народу здесь стояло. Я шёл к дому через ночной лес, и слово из чужого образа так и осталось в моей голове.

Теперь об этом я буду думать долго. Сделаю всё, чтобы нападение врага не осталось незамеченным.

Гулянье. Как всё идеально совпадает. Тут ведь ко всему прочему привязывается ещё и Тотемная неделя. Губерния гуляет в любой день, какой ни выбери, чья-то дверь могла уже ехать к моему порогу в дорожной шкатулке. Оставалось досматривать, ждать и надеяться, что думаю я об этом попусту.

Но, к сожалению, обычно такая интуиция меня не подводит. Ждать беды стоит – и это факт.

Это я ещё со своей прошлой жизни знаю, по опыту.

Чувствую, много событий намечается в ближайшее время. Все враги сделают свои ходы. И сделают это в самый неудобный момент.

Единственное, что мне остаётся – ждать и готовиться.

Я им не проиграю.

* * *

Утро шестого дня праздников началось с того, что за мной пришёл Мох.

Старый дух возник у крыльца, когда я допивал чай, и мотнул рогатой головой в сторону соснового бора. Дозор, поставленный на совете, принёс первую находку. И дух намекнул, что взглянуть на неё мне стоит своими глазами. На словах такое не опишешь.

Мох просто довёз меня до сосен и остановился у свежей канавы, которую рабочие копали вчера под сток от нового нервного корпуса. Сами корпуса были уже готовы, но оставалось ещё много работы: водоснабжение и прочие коммуникации между корпусами.

Вырытая канава меня жутко заинтересовала. Создавалось впечатление, что из неё дышала… земля?

Иначе я сказать не мог. Над разломанным пластом, где лопаты вскрыли тонкую каменную корку, стояло едва видимое дрожание воздуха, и из глубины тянуло вверх сухой прохладной струёй.

Я присел на корточки и подставил ладонь. Воздух шёл лёгкий, чистый до звона, с далёкой смолистой ноткой, и грудь от одного вдоха расправлялась сама. Будто лёгкие наполнялись во всю ширину. И становилось от этого воздуха так легко, что и словами не описать.

Чутьё моё видело под канавой жилу, тонкую светлую нить, уходящую в глубину, к тем же пластам, из которых били мои ключи. Только по этой жиле земля гнала не воду.

А сам воздух!

Я и не знал, что такое возможно. Но не стоит забывать, что в этом мире возможно всё.

За Гладышевым я послал немедленно, и профессор явился менее чем за час, в накинутом на плечи сюртуке, с недопитым чаем в руке. Опыт он поставил первым делом, свой, университетский. Достал из кармана свечу, запалил и поднёс к струе.

Пламя у меня на глазах выпрямилось и загорелось ярче, ровным белым язычком, какого от обычной свечи не дождёшься.

– Ну-с, – сказал Гладышев с удовольствием. – Горению способствует, копоти не даёт. Как говорят, голубчик, у нас в университете: «Дыхание – это тоже горение, только медленное». Где свеча горит светлее, там и лёгким дышать проще. Знаете, что у вас тут из земли идёт? Воздух, каким он был во времена до всех наших печей и фабрик. Поверить в это не могу… Нет. Он такой, будто в своей незамутнённой форме, который существовал лишь до появления людей. Ещё не испорченный. Дайте перепроверю. А ну-ка…

Дальше начались испытания, и Гладышев выбрал испытуемых. Недавно мне пришлось нанять много рабочих. Их искали за меня, но с каждым я говорил лично. Вот так и появился в одном из моих корпусов банщик Ефим. Его Гладышев взял участвовать в опыте. А также самого себя.

Ефим в своё время четверть века отстоял у литейной печи и грудью своей свистел сильно. Это даже Лиза недавно заметила. Потому он и подался в банщики, подальше от копоти. Их обоих усадили на перевёрнутые вёдра над канавой, велели дышать и не разговаривать, и уже через час Ефим глядел на меня круглыми глазами.

– Барин, я вроде как всеми лёгкими вдохнул. До самого дна! Не припомню, чтобы мог такое сделать, – пояснил он. – Удивительно, грудь же совсем больная. И как такое возможно?

Гладышев слушал его лёгкие трубкой долго, с закрытыми глазами, потом слушал свою собственную одышку на подъёме от канавы к соснам и вынес вердикт, какого я от него и ждал.

– Наблюдения нужны. Пробы, журнал, счёт дыханий утром и вечером, хотя бы неделя на добровольцах. Наука, голубчик, спешки не любит. Но, – он поднял палец, и глаза за очками блеснули, – если спросите моё стариковское чутьё, а не науку, то лёгочным больным место здесь, а не у пещеры. Пещера пусть остаётся процедурной, соляные часы никто не отменял. А жить и спать грудным надо тут, над этой канавой.

– Значит, корпус переедет, – сказал я.

Гладышев поперхнулся чаем.

Перенос я назначил на ту же ночь, и ночь эта стоила мне дорого. Лёгочный корпус, поднятый у пещеры, лес взял на корни целиком. Стены качнулись, вздохнули и поплыли через тёмный парк, медленно, в шаг, и под ними шевелилась распаханная корнями земля, смыкаясь следом, как вода за лодкой.

Энергии у леса осталось мало, и потому я шёл рядом всю дорогу, положив ладонь на тёплую кору, и делил с лесом ношу, отдавая свою ману. Хотелось мне поскорее разобраться с этим делом и потому своих сил я не жалел.

К рассвету корпус встал над дышащей канавой, сел на новые корни и затих, а мы с лесом приходили в себя. Как два отдельных организма, отдыхали и переводили дух, ведь сил за последние дни потрачено было несметно.

Ещё до переноса, тем же днём, случились и другие дела, поспокойнее.

Вечером накануне переноса мы наконец сели за то, до чего у меня не доходили руки с самого лета. За правила санатория. Собрались в моём кабинете вчетвером – я, Лиза, Павел Демьянович и Гладышев – и часа три кроили свод, пункт за пунктом.

Близнецов на это дело я пока не звал, они ещё в нашем деле новички. Пусть пока работают исполнителями. Есть лекари и поглавнее.

Гладышев хоть и недолго работает с моим санаторием, но опыт у него невероятный.

Мы принялись расписывать правила…

Лечебный режим обязателен. Предписания старшего лекаря выше любых титулов. За неисполнение – досрочная выписка с возвратом денег за остаток дней.

Тихий час свят. Спиртное только по назначению. А назначения такие бывают крайне редко. Ведь спиртное помогает только при обработке ран да при отравлении метиловым спиртом. Других причин придумать невозможно.

Жалобы подаются письменно и разбираются в три дня.

Лиза воевала за каждый пункт о своих полномочиях, Гладышев вставлял словечки вроде «благотворное воздержание», которые мы с Лизой дружно вычёркивали, и к полуночи лист был готов. Профессору казалось, что мы слишком строги к больным, но в данном случае нами было решено не давать им лишней свободы.

Ради их же блага.

Утром Степан понёс этот список и уложил в раму под стекло. Повесил у входа, а писарю в Волгин ушёл заказ на две дюжины копий, по одной в каждую палату.

Той же ночью я передал Гладышеву камни.

Мы перекладывали их вдвоём, в подвале, при лампе, которая светилась благодаря особым растениям и грибам, что способны дарить свет.

Чёртовы камни Тумалинского монстра мы снова поместили в ларец, сверху придавили холстиной, а снизу и сверху присыпали антимагическими травами. Примерно теми же, которыми и магию времени фон Штерна огораживали.

Камни просвечивали сквозь ткань ровным болотным светом и молчали, но когда крышка захлопнулась, у меня в затылке шевельнулось короткое, тянущее сожаление, никак не моё.

Я закрыл ларец сам, быстрее, чем следовало.

Услышал я не свои мысли и не свой голос. Всё это в моей голове говорил тот самый лекарь, что правил теперь в моём разуме.

Игнатий Карлович Вельский.

И правил он медицинскими знаниями.

– Вот так, – Гладышев провернул ключ и убрал его во внутренний карман, к самому сердцу. – У меня им будет скучно, голубчик. А скука для такого добра самое здоровое состояние. Так что сохраню их при себе.

Намерения его я читал хорошо и знал, что они чисты. А потому согласился.

Правда, потом до самого утра ловил себя на том, что правой руке чего-то недостаёт. Пустота под ладонью оказалась навязчивее, чем я думал, и это тоже следовало запомнить.

Вельский хотел, чтобы камни были рядом со мной.

Зачем? Вот в чём вопрос. Может, от них он подпитывается?

Что ж, если это работает как зависимость, мне же лучше! Перетерплю время без камней и избавлюсь от этого чужого разума в своей голове.

Но на этом важные дела не закончились.

В тот же день впервые заплутали мои егеря. Грач явился к обеду смущённый, и доложил, что двое его людей час кружили у Гнилого оврага по тропе, которую уже давно выучили, и вышли вовсе не к тому месту, куда направлялись.

Я выслушал, кивнул и велел передать всем егерям благодарность за терпение. Тропы начали кривиться, как и было приказано на совете. Земля училась путать своих, чтобы однажды запутать чужих, и жаловаться тут было не на что, разве что на собственную предусмотрительность.

К вечеру седьмого дня, оглядывая с холма перекроенный санаторий, я поймал себя на мысли, которую давно следовало додумать до конца. Корпуса вставали не туда, куда я тыкал пальцем на плане. Лёгочный сам ушёл к дышащей жиле. Нервный с самого начала попросился к соснам, в тишину. Выходило, что не я размещаю своё хозяйство. Земля показывала, где чему стоять, а мне оставалось слушать и не мешать.

В прошлой жизни я назвал бы такого партнёра идеальным и немедленно предложил бы ему долю в своём деле.

Долю земля, впрочем, брала с меня и так. Свою, законную, ту, что не прописывают в бумагах. Я даровал ей силу и защиту. И этого было достаточно.