Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Свет в литых завитках набирал силу с каждым тактом вальса, и решение пришлось принимать крайне быстро. Времени на раздумья дверь мне не оставляла.

Лизу я оставил посреди круга, с коротким поклоном, как оставляют даму ради неотложных обязанностей хозяина дома.

Через зал шёл ровно, прогулочным шагом, со скучающим лицом. Сердце при этом молотило о рёбра, и между двумя его ударами я успел мысленно дотянуться до Пушка.

– Бросай фундук. Кирсанову передашь сигнал о боевой готовности. Бегом.

– Понял, лечу, – от былой игривости в его голосе не осталось и следа. – Только без меня не начинай, слышишь?

Конечно, никто другой белку слышать не научился. Но Пушок прекрасно освоил язык жестов. И уж обозначить лапками место сбора и велеть взять оружие он мог. Бывало, что летом егеря от него и не такие ребусы решали, когда он в шутку их вещи прятал… Впрочем, сейчас это неважно.

Расстояние до арки я прошёл за двенадцать шагов, и каждый из них отпечатался в моей памяти. Молодые сидели под сводом и смеялись чему-то своему, Настенька держала Михаила за рукав.

Свечение внутри завитков поднялось уже до половины дуги, и с близкого расстояния становилось видно, как под позолотой проступает тонкий тёмный рисунок, похожий на жилки листа. Чужое волокно просыпалось и вело дверь к открытию. Сколько оставалось до полного раскрытия, я мог только гадать, и по нарастающей яркости выходило, что счёт идёт уже даже не на минуты.

Я подошёл к молодым, поднял руку, будто прошу у зала внимания для поздравления, и опустил ладонь на золотой завиток.

И тогда нутро арки взорвалось белыми цветами.

Цвет хлынул из-под моей ладони по обеим дугам разом, заполняя свод плотной душистой волной, и зал ахнул в полсотни голосов. Со стороны это выглядело продолжением дневного чуда: утром цвела живая арка на поляне, вечером зацвела золотая в зале, и хозяин, стало быть, приготовил гостям новое представление.

Гости захлопали, кто-то потянулся к арке с бокалом, и Сухомлин уже разворачивался ко мне с сияющим лицом постановщика.

Под цветочной пеной тем временем шла совсем другая работа. Побеги, которые я гнал, оплетали тёмный стержень внутри свода и уплотнялись в древесину, слой за слоем, наращивая пробку поверх открывающейся двери.

Краем глаза я отыскал в толпе Гладышева. Профессор единственный из всего зала глядел на цветущую арку с прищуром естествоиспытателя, и назавтра мне предстояло выдержать его дотошные расспросы. Дожить бы сперва до этих расспросов, вот и весь план на вечер.

– Дорогие гости! – Сухомлин, дай ему богиня здоровья, подхватил игру, о которой даже не подозревал. – Прошу заметить: цветение подчиняется только счастливым домам!

Зал наполнился возгласами «горько!», молодые поднялись целоваться, и под этот шум я додумал главное. Держать дверь вечно не в моих силах, пробка истончалась изнутри быстрее, чем нарастала. Значит, дверь следовало перенести туда, где её открытие никого не заденет, и при этом не сорвать свадьбу.

И тогда я потянулся сознанием к самому поместью. Дом после ремонта сам был живым.

Стена за спинами молодых дрогнула и раскрылась. Панели разошлись в стороны мягко, без единого скрипа. Гости замерли за столами с поднятыми бокалами.

Корни полезли вверх из самых половиц, обняли арку снизу, приподняли её над полом вместе со всей цветочной пеной и понесли к проёму.

А после того как вынесли, арку перехватили другие корни, уже берущие начало в земле. Эти и потащили «дверь» туда, куда велено.

– Финальный номер вечера! – взревел Сухомлин, у которого чутьё на импровизацию оказалось лучше, чем у половины столичных антрепренеров. – Арка Ладены возвращается в сад, унося ваши пожелания богине! Провожаем аплодисментами, господа!

Молодые под опустевшим торцом переглянулись, и Настенька первой захлопала в ладоши, приняв чудо с лёгкостью. Следом за ней на ноги поднялся уже весь зал. Хлопали все, от невестиной бабки до музыкантов.

– А сколько такая мебель стоит? – спросил в наступившей тишине чей-то очень трезвый голос со стороны родни невесты, и зал лёг от хохота.

– Дороже всего в ней уход, сударь, – мгновенно нашёлся Сухомлин, и второй взрыв смеха вышел громче первого. – Поливать трижды в день и ни в коем случае не ставить к северной стене!

Под общий смех музыканты разразились плясовой, и вечер покатился дальше, никто не заметил подмены. Оставалось надеяться, что этот обман продержится без меня хотя бы час.

Я поклонился гостям, отдельно поклонился молодым и пошёл к выходу походкой хозяина, которому пора распорядиться о продолжении вечера. Ярина хлопала вместе со всеми, стоя подле Вениамина, и по её спокойному довольному лицу понял, что даже она приняла случившееся за часть представления.

Лучшей оценки моему спектаклю нельзя было и придумать. Если не разглядела подмены друидка, знающая мою руку, гостям не разглядеть и подавно.

Уже позже, когда проход в стене закрылся, во дворе меня догнали шаги, лёгкие и быстрые, и я узнал их раньше, чем обернулся.

Лиза остановилась в трёх шагах, подобрав подол. Дышала она чаще обычного, и глаза на побледневшем лице казались почти чёрными.

– Сева. Это было не запланировано.

– С чего ты взяла? – спросил я, уже понимая, что отпираться бессмысленно.

– Я весь вальс держала твою руку, – сказала она. – Пульс. Он у тебя сорвался на середине круга, как у человека, которому шепнули о пожаре. Танцам так не радуются, Сева.

Вот тебе, барон, и вся твоя хвалёная конспирация. Полсотни гостей и друидка обмануты, а один целитель раскусил всё, просто держа меня за руку. Я шагнул ближе и заговорил тихо, но быстро, глядя ей в глаза.

– Слушай внимательно, времени мало. Я здесь разберусь сам, у меня для этого всё готово. А ты возвращайся и приглядывай за всеми, кто в зале. Из дома никого не выпускать под любым предлогом, праздник должен идти своим чередом. Поняла?

Она закивала, быстро, уже прикидывая в уме что-то своё, и ни одного вопроса не задала.

– Береги себя, – только и сказала она, развернулась и пошла к дому, прямая и собранная, и подол больше не подбирала. Дверь мягко стукнула за её спиной, отсекая от двора музыку и смех, и праздник с этой секунды пошёл своей дорогой, а я своей.

Я проводил её взглядом до самых дверей и повернулся к лесу, где меня уже ждали.

Арку корни несли вглубь моей земли, на дальнюю поляну за оврагом, и я шёл следом скорым шагом, держа ладонь на сохнущей цветочной пене. Пробка внутри свода доживала свои последние минуты. С той стороны били размеренно, и после каждого удара по моей заглушке расползалась новая трещина. Я наращивал древесину на ходу, слой за слоем, и мана уходила в эту работу как вода в бездну.

Треск из-под цветов шёл уже почти непрерывно. На половине пути позолота на дугах начала отслаиваться чешуйками, и под ней обнажилось серое дерево с тёмными жилками, набухшими от чужой силы. Дешёвый багет доживал последние минуты, и дверь внутри него зрела как нарыв.

Поляну за оврагом я присмотрел заранее, ещё когда планировал оборону земель в случае проникновения врага. Со всех сторон её обступал зрелый ельник, отсечённый от санатория оврагом и полутора верстами чащи.

Лес по моей просьбе накрыл это место глухим пологом, тем же, что утром грел свадебную поляну, только вывернутым наизнанку: ни звука отсюда до дома долететь не могло, хоть из пушек пали.

Люди на поляне уже стояли по своим местам. Кирсанов расставил егерей за стволами широким полукольцом. Там же стояли наёмники, и видел я не всех из них, но так и было задумано.

Земля по моей просьбе успела поработать и на стрелков. Перед каждой парой егерей поднялись низкие дерновые брустверы, замаскированные под старые валежины.

Старший из наёмников, плотный седой мужчина с лицом отставного артиллериста, выслушал меня молча и на всякий случай уточнил только одно: он не был магом.

– Стрелять на поражение, ваше благородие? Или как на прошлой службе, сперва предупреждать?

– На поражение, – ответил я. – Предупреждали их ещё в Саратове.

После перерождения в этом мире доброта моя быстро улетучилась. И я научился не жалеть тех, кто желает мне зла.

Командир наёмников кивнул с видимым облегчением и ушёл к своим. Корни тем временем установили арку в центре поляны, и я довёл расстановку до конца.

– Дверь откроется в ближайшие минуты. Сколько выйдет и кто выйдет, не знаю, готовьтесь к худшему, – я быстро объяснил план, потом добавил. – И живым мне нужен хотя бы один. Лучше двое.

По полукольцу прошёл тихий металлический шорох взведённых курков. Дверь врага открывалась в середину заранее выстроенного огневого мешка. На плечо мне в этот момент приземлилось знакомое тельце, запыхавшееся и возмущённое.

– Успел, – выдохнул Пушок. – Твои слуги, между прочим, без всякого почтения: Степан меня чуть дверью не прихлопнул, когда я с сигналом летел. Так, что тут у нас? Ага, бойня намечается. Знаешь, я, пожалуй, посижу на этой ёлке. Повыше.

– Сиди где хочешь, только не отсвечивай, – мысленно ответил я.

– Шучу я, шучу. Со страху всегда шучу, ты же знаешь, – прибавил он заметно тише и на секунду прижался к моей шее. – Ты там поосторожнее, ладно? Это тело мне дорого, как-никак.

– Сиди и смотри, – мысленно ответил я. – Запоминай лица. Твоя память мне завтра пригодится.

Оставалась ещё одна участница, и я позвал её через землю.

Тишь пришла на мой зов совершенно беззвучно. Трава на краю поляны легла волной, и тёмно-зелёное тело с медным отливом просочилось в круг, обогнуло арку по широкой дуге и растворилось в папоротнике напротив егерей. Молодой василиск шёл на первую настоящую охоту, и охота эта была ей в радость.

– Работай по краям, – велел я ей мысленно. – Взглядом следи, за кольцо никого не выпускай.

Ответом стало тёплое согласное давление в затылок, и в нём я с некоторым удивлением различил самый настоящий азарт.

Арка стояла посреди поляны, оплетённая моими корнями до самого навершия, и светилась уже вся, от опор до свода. Цветы на ней жухли на глазах: дверь высасывала из моей пробки последнюю жизнь.

Я отступил к стволам, встал между Грачом и Данилой и позволил заглушке умереть.

Треск раскатился по поляне как орудийный выстрел. По дугам сверху донизу пробежала светящаяся трещина, серое дерево лопнуло, и нутро арки распахнулось ровным белым прямоугольником.

И из открывшейся двери на мою землю пошли люди.

Шли они волнами, по трое и по четверо, быстро и грамотно, расходясь от порога веером. Одеты все были одинаково, в серые дорожные плащи без знаков, и под плащами угадывалась справная походная амуниция.

Первая волна несла перед собой мерцающие плёнки щитов, вторая уже плела на ходу что-то боевое, и по слаженности этих движений становилось понятно, что эту команду собирали годами.

Я считал их про себя. На восьмом вовсе перестал надеяться на короткий вечер. Пушок на ёлке надо мной притих совершенно, и по этой небывалой тишине серьёзность происходящего мерилась лучше всякого счёта. Последняя волна довела общее число до двадцати.

После чего дверь мигнула, и арка кончилась. Серое дерево осыпалось трухой. Проход схлопнулся вместе со своим сгоревшим дотла носителем.

Их порталы, выходит, жрут собственный носитель без остатка. Дешёвая крашеная рама выдержала ровно один переход, а значит, подкреплений этим двадцати ждать неоткуда. Воевать они пришли тем, что принесли с собой, и обратного пути у них больше нет.

Чужие маги развернулись в боевой порядок за считанные секунды и застыли, вслушиваясь. Я дал им ещё два вдоха и опустил руку.

Ружейный залп пришёл со всего полукольца разом. Егеря били по секторам, и первая линия щитов врага расцвела частыми белыми росчерками. Трое чужих легли до того, как их товарищи поняли, откуда стреляют.

Наш воздушный маг добавил следом: по поляне низом прошла тугая косая волна, и ещё четверых снесло с ног вместе с заготовленными заклинаниями.

Маг тени сработал тише всех, я заметил только, как у дальнего края поляны двоих отставших втянуло в темноту между елей, и темнота эта сыто сомкнулась.

Дальше враг показал, чего стоит его выучка. Уцелевшие сбились за щитами двумя группами, слабые внутрь, сильные наружу, и над их порядком поднялся общий купол.

Пули вязли в его плёнке, не долетая до цели. Из-под купола ответили: по нашей опушке хлестнуло тёмным веером, ельник в двух местах брызнул щепой, и кто-то из егерей вскрикнул коротко и зло.

Второй веер пошёл точнее первого, прямо в сектор Кирсанова, и я уже рванул туда силой, понимая, что опаздываю. Тень наёмника успела туда на секунду раньше меня. Чернильное полотнище взметнулось из-за стволов, приняло удар на себя и опало, истаяв по краям, а невидимый наёмник за ним длинно и облегчённо выругался.

– Данила! – крикнул я.

Белый огонь прошёл над самой травой. О чужой купол он даже не ударился, он его выпил: мутная плёнка истончилась, пошла дырами и стекла в землю грязным паром. Далось это пламя недёшево, парня качнуло, и на ногах он устоял, опёршись ладонью о ель.

Купол умер, и егеря немедленно взяли своё. Ещё двое чужих легли у самого пролома, не успев поднять новую защиту.

В ответ из чужого порядка выступил их собственный огневик. Пламя у него было обычное, рыжее, зато швырял он его умело, длинными жгутами, и два таких жгута легли по нашей опушке, подпалив подлесок.

Данила шагнул навстречу из-за ели, и дальше я наблюдал короткий урок того, чем белый огонь отличается от рыжего. Чужие жгуты его пламя съедало на лету, как свеча съедает мотылька, и третьего броска огневик сделать не успел: белая плеть перечеркнула его вместе с незаконченным замахом. На месте, где он стоял, не осталось даже дыма. Данилу после этого повело в сторону, и ближний егерь тут же сдвинулся, прикрывая парня собой.

По краям поляны тем временем работала Тишь. Её работу я скорее чувствовал, чем видел: то на левом фланге чужой маг застывал на полушаге соляным столбом, встретив в папоротнике две золотые точки, то на правом кто-то падал в траву, завёрнутый кольцами мускулистого тела. Связывала она аккуратно, и ни одного пленника не придушила сверх необходимого. В затылок мне при этом отдавалось ровное довольное тепло. Ей, судя по этому ощущению, по-настоящему нравилось учиться.

Моя собственная работа шла от стволов. Корни выныривали из дёрна под ногами бегущих, трава вязала щиколотки, и у каждого, кто падал, земля выпивала силу из заклинания раньше, чем оно срывалось с пальцев. Земля работала со мной охотно и зло. На её теле этой ночью стояли чужие, и она это помнила каждым корнем.

Наш счёт к этой минуте выглядел терпимо. Двоих егерей посекло щепой, одного зацепило тёмным веером вскользь, и Грач уже оттащил всех троих за брустверы, под руки Кирсанова. Убитых среди моих людей не было, и закончить дело я намеревался так, чтобы они и не появились.

Бой перевалил через середину и покатился под уклон. Чужих оставалось меньше десятка, кольцо сжималось. Из двадцати пришедших на ногах держались семеро, и двое из этих семерых уже стояли соляными столбами, встретившись взглядом с Тишью.

И тогда из редеющей свалки вышел он.

Шёл неторопливо, сквозь самый бой, как идут через шумный рынок, и стрельба вокруг него глохла сама собой. Пули сворачивали с траектории за шаг до его фигуры и уходили в землю. Стрелять по нему егеря перестали сами, без всякой команды, сберегая заряд, и в наступившей на этом краю поляны тишине его шаги по мёртвой траве шуршали громко и сухо. Плащ он носил распахнутым, и в белом свете магического солнца всё, что под плащом, было видно до последней подробности.

Плоть этого человека была изувечена почти как у Тенелиста. Шею и половину лица покрывала сетка глубоких сухих борозд, какими трескается старая кость, левая кисть чернела до самого запястья, и на скулах под кожей проступала тёмная паутина сосудов. Только Тенелист прятал своё уродство в коконе теней, а этот шёл с открытым лицом и носил его, как носят мундир с орденами. И был он молод, лет тридцати от силы, что делало его борозды только страшнее.

Взгляды наши встретились через поляну, и я не нашёл в его глазах ни ненависти, ни азарта. Смотрел он оценивающе и буднично.

Однако первый ход сделал я, не дожидаясь любезностей. Земля под ним вздыбилась, корни ударили из дёрна косыми копьями, и трава по кругу пошла плести сеть. Он ушёл от копий легче, чем позволяло его сухое тело, повёл чёрной кистью, и первая линия моих корней осыпалась серым пеплом.

Вторую волну я нарастил гуще, завёл её с трёх сторон и придавил его сверху всей кроной ближней ели. Крона легла ему на плечи живой тяжестью, и на один удар сердца мне показалось, что поймали его.

Под кроной я уже вязал третий слой, гоня свежие корни к его ногам сквозь дёрн, и корни эти умирали на подходе один за другим.

Смерть каждого я чувствовал собственной кожей. Лес был словно продолжением моего тела, и каждый истлевший корень отзывался под рёбрами тупым ударом, будто во мне самом что-то сворачивали.

Из-под придавленной еловой кроны широко плеснуло чем-то чёрным. Хвоя истлела прямо в воздухе, ветви обвисли гнилыми верёвками, и маг вышел из-под мёртвого дерева, стряхивая с плеча труху, будто первый снег.

– Сильно, – сказал он. Голос оказался ровным, с лёгкой хрипотцой, и звучало в нём чуть ли не одобрение.

Дальше ударил он без замаха и без подготовки. Просто выбросил вперёд раскрытую ладонь, и через всю поляну в меня врезалась узкая, скрученная в жгут волна той силы, от которой стынет нутро у всего живого.

Щиты я держал с самого начала боя, по науке Веретянниковых, в три слоя. Первый слой волна прошла, даже не заметив. Второй лопнул со звоном, отдавшимся мне в зубы. Третий спружинил, уберёг рёбра и хребет, но меня оторвало от земли и швырнуло спиной в ельник, через добрый десяток шагов, сквозь треск ломающегося подлеска.

Поднялся я быстро, за пару вдохов, но за это время поляна успела умереть.

Гниль расходилась от фигуры мага ровными широкими кругами. Трава чернела и опадала прахом, папоротник по краям сворачивался в бурые скрутки. Ближние ели роняли хвою сплошным сухим шорохом, каким сыплются мёртвые деревья на старых вырубках.

Воздух загустел сладковатой тяжестью, и сквозь эту тяжесть я расслышал на своей земле то, чего не слышал здесь ещё ни разу: глухую, совершенную тишину.

Лес вокруг меня молчал впервые за всё время. В круге гнили земля не отвечала мне вовсе, чутьё проваливалось в неё, как рука в пустой карман. Всю осень я привыкал к мысли, что подо мной живой океан силы, готовый подняться по первому зову. Сейчас под моими сапогами лежала мёртвая прослойка, и зов уходил в неё без ответа.

Оставался последний резерв, о котором не знал никто из стоявших на этой поляне.

А маг шёл ко мне через свой мёртвый круг не торопясь, и бой за его спиной догорал сам собой, потому что боеспособных у него почти не осталось.

Своим же я успел бросить через Грача одно слово: держать периметр, ко мне не соваться. Приказ был услышан.

– Это было проще, чем я думал, – сказал маг, останавливаясь в пяти шагах.

Я ответил ему ударом. Причём силу выдернул из-за границы гнили, из живого кольца леса, свил её в деревянный таран и обрушил сверху, с высоты крон, куда его мёртвая защита не доставала. Таран дошёл до цели раньше его защиты. Колдуна вбило в землю по колено, борозды на его лице лопнули свежими тёмными нитями, и будничное спокойствие в его глазах треснуло на целый вдох.

Он выбрался из земли, повёл шеей, хрустнув позвонками, и вокруг меня выросли путы.

Поднялись они прямо из мёртвого дёрна, дымчатые и чёрные, каждое толщиной в руку, и сомкнулись быстрее, чем я успел разорвать хоть одно. Холод пошёл от ступней вверх, без единой капли боли, и вместе с этим холодом из меня потекла жизнь, неостановимо, как вода из пробитой бочки. Руки отяжелели первыми, следом начали стыть плечи.

Звуки боя отодвинулись, будто поляну накрыли толстым стеклом. Пахнуть округа тоже перестала, и по этой мелочи я понял, что путы добрались и до чутья.

Я рвал их всем, что оставалось при мне. Сила уходила в чёрный дым и исчезала без следа. Корни из живого кольца ползли на выручку через гниль и умирали на полпути, истлевая до серых теней. Даже квартирант в моей голове молчал, и молчание это впервые за всё время было наполнено страхом.

Колдун подошёл вплотную и наклонил голову набок, разглядывая меня сквозь дым своей снасти с прежней скукой. Свежие нити на его лице уже стягивались и бледнели, зарастая на глазах.

– Не рвись, хозяин, – сказал он почти дружелюбно. – Эти оковы до тебя рвали люди посильнее, и тоже без толку. Жизнь уйдёт из тебя через пару минут, вся, до последней капли. И неважно, насколько ты силён. Чем сильнее, тем даже быстрее: она выпивает жадных до жизни особенно охотно.

Он выпрямился и неторопливо обвёл взглядом мёртвый круг, внутри которого мы остались вдвоём.

– Хозяин земли, – повторил он, пробуя это звание на вкус. – Погляди вокруг, хозяин. Видишь, как быстро земля перестаёт быть твоей?