Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Ладонь моя сама поползла по столешнице к её краю, туда, где на ковре светлело сухое волокно. Я остановил её на середине пути, сжал в кулак и убрал под стол.

Валерьян отлепился от полок и подплыл ближе, глядя на меня очень внимательно. Спрашивать пока он ничего не стал. Но разговор этот был неизбежен.

Ярина опустилась на колени и собрала волокно с ковра в горсть, до последней ниточки.

– Заберу к себе и верну земле, – сказала она. – Он у меня в волосах прожил, нечего ему по чужим кабинетам пылиться. А ты в другой раз зови меня раньше, чем через месяц, Дубровский. Я не письмо, в столе не лежу и своего часа не жду.

– Позову раньше. И спасибо.

– Спасибо в кошелёк не кладут, – отозвалась она уже от двери. – Сочтёмся.

Дверь за ней затворилась, и в кабинете нас осталось трое, считая покойного деда. Только теперь я разжал кулак под столом.

– Тимофей Петрович, вы уезжаете сегодня?

– После обеда. – Гладышев проследил мой взгляд, посмотрел на мою руку и лицо его сделалось врачебным. – И камни увожу с собой, вот прямо в этом саквояже. Голубчик, вы помните, о чём мы условились? Рука раньше головы.

– Помню. Потому и говорю вам об этом сейчас.

При свидетеле. Это я добавил уже мысленно.

– Свидетель подтверждает, – проворчал Валерьян из угла. – И, между прочим, свидетель у тебя тут единственный, кто ночами не спит. Уж я погляжу, куда твоя рука во сне потянется.

* * *

После обеда Гладышев уехал.

Ларец с камнями он вёз в саквояже, а саквояж держал на коленях и класть их с остальных багажом отдавать отказался наотрез. Степан вынес его дорожный плед и ушёл в дом, и на крыльце мы остались вдвоём.

– Пишите мне, – сказал профессор, натягивая перчатки. – Не о делах, о себе. Раз в неделю, коротко. Спали, не спали, делали ли то, чего делать не собирались. И если хоть раз рука пойдёт раньше головы, вы не думаете, не рассуждаете, а посылаете за мной. Договорились?

– Договорились.

– Верю, – сказал он и почему-то не обрадовался. – В том и беда, голубчик. Вы мне напишете честно всё, что за собой заметили. А заметите вы не всё. Оно ведь к вам не чужим голосом приходит, а вашим собственным, да ещё и в ту минуту, когда вам недосуг разбираться.

Он полез в повозку, устроил саквояж рядом с собой и добавил уже оттуда.

– И вот ещё что, голубчик. Про подвал этот саратовский вы теперь, как я уже понял, будете думать день и ночь. Так вот, думайте головой, а не тем, что у вас в голове живёт. Разница есть, и вы её пока чувствуете. Держитесь за это.

Повозка ушла по аллее, а я остался стоять на крыльце, и правая ладонь ощущала пустоту. Тягость. Я знал, что это пройдёт, только пока не проходило.

Остаток дня я разгребал то, что накопилось за двое суток моего беспамятства, и начал с бумаг. По уложению о нападении такого размаха положено доносить блюстителю, и Кирсанов напомнил мне об этом дважды, деликатно, но твёрдо. Дело было верное, меня бы за такое донесение даже похвалили, а потом начали бы спрашивать.

Откуда портал, за чем шли, почему именно к вам, барон, и что у вас тут такое, ради чего люди жгут состояние на одну дверь. Следом приехали бы чиновники с оценщиками и пошли бы заглядывать во все мои ручьи подряд, а в прошлой жизни такие проверки по жалобе конкурента заканчивались не там, где начинались.

– Донесение напишем, – решил я. – Но не сегодня. Сперва закончим дознание.

Кирсанов посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал, потому что понимал всё не хуже меня.

К вечеру вернулся из Хвалынска Виктор и привёз бумаги от управляющего, отчёт по осенним работам и новости про отца, которые уместились у него в одну фразу. Отец хозяйствует, отчитывается вовремя, лишнего не берёт.

О нападении он узнал в дороге, от волгинского почтаря. Мой рассказ он слушал молча, и лицо у него с каждой минутой делалось всё мрачнее.

– Меня здесь не было, – сказал он, когда я закончил.

– Тебя здесь не было по моему согласию, и дело было нужное.

– Двадцать человек. – Он смотрел мимо меня. – А я в это время считал бочки с вином! Тьфу!

– Виктор. – Я подождал, пока он посмотрит на меня. – Если ты сейчас начнёшь себя грызть, толку мне от тебя не будет никакого. Мне нужен не виноватый, мне нужен работающий. Иди за мной.

Я развернул на столе то, ради чего его и позвал.

Чертёж дома фон Штерна он рисовал больше месяца назад, сразу после нашей саратовской поездки, по памяти, за один вечер. Три входа, которые нам показали. Два, которые прятали. Расположение комнат первого этажа, окна, простенки, расстановка кукол и смены караула, которые он высчитал по теням.

– Помнишь этот дом?

– Помню, – ответил Виктор, и в голосе его что-то ожило. – Я его два месяца в голове держу.

– Дорисовывай. Лестница вниз, подвал, дверь с тремя замками. Считай, сколько людей нужно, чтобы туда войти, если внутри уже дерутся чужие.

Он поднял на меня глаза.

– Мы туда пойдём?

– Пока не знаю. Готовым быть надо.

Виктор придвинул лампу и взялся за карандаш. Откуда я знаю про лестницу и три замка, он не спросил ни разу, и это его качество я ценил в нём больше сабли и ружья.

Последним в тот день пришло письмо от Нефёдова.

Коллекционер отвечал на мой осторожный запрос, посланный несколько дней назад через третьи руки. Писал он много и ни о чём, в своей обычной манере, но в середине третьего листа, между рассуждениями о перстнях и жалобами на дороги, лежало то, ради чего всё письмо и писалось.

Человек, о котором я спрашивал, в Волгине есть. Имени его Нефёдов не знает и знать не хочет. Живёт этот человек где-то возле Волгина, за городской чертой. Ходят к нему редко и не по своей воле. И берёт он за работу не деньгами.

Я перечитал эти четыре строчки трижды и убрал письмо в потайное отделение стола, туда, где ещё утром лежал особый листок. Значит, изгоняющий существует, и у моего квартиранта появился срок.

* * *

Утром Лиза уезжала в Волгин.

Собиралась она обстоятельно, со списком длиной в мою руку. Посуда для лаборатории Вениамина, реактивы, спирт, бинты на зиму, две дюжины склянок с притёртыми пробками, весы. Мебель для новых палат обещали привезти сами, а вот всё стеклянное она никому не доверяла.

Близнецы поймали её у самой повозки, и я подошёл послушать, потому что решение по ним всё равно было за мной.

– Пускать обоих, – сказала Лиза, обернувшись ко мне. – Варвара знает травы лучше половины губернских аптекарей, только берётся сразу за всё, поэтому первые две недели работает по моим прописям и ни шагу в сторону. Вениамин руку ставит хорошо, голова у него быстрая, а терпения нет вовсе, и держать его надо возле тяжёлых больных, пока не научится ждать.

Брат с сестрой стояли рядом, одинаково задрав подбородки, и слушали приговор о себе с одинаково каменными лицами.

– Работайте, – сказал я им. – Отработка идёт с сегодняшнего дня.

– Барон, а тот человек во флигеле, который у них за главного. Пленник. Этот маг смерти, – помялся Вениамин. – Его лечить будем?

– Будем, сегодня. Только заранее скажу: он умирает от собственного ремесла, и вылечить его нельзя. Можно вернуть немного времени.

– Тогда я хотел бы посмотреть. Я такого ни разу не видел.

– Смотри. Только руки держи при себе и вопросов при нём не задавай ни одного.

Он кивнул так, будто ему выдали жалованье за полгода вперёд, и утащил сестру к корпусам.

– Данилу возьми, – сказал я Лизе.

– Данила нужен здесь. – Она застёгивала перчатки и не поднимала головы. – Он твой досмотр, Сева. А в Волгине я бываю раз в месяц с самой весны. Возьму Архипа, он в лавках знает всех.

– После того что было, я никого не отпускаю одного.

– Я и не еду одна. – Тут она всё-таки подняла глаза. – Я еду за реактивами при свете дня, по большой дороге, в город, где стоит уездная стража. А ты остаёшься дома и лежишь. Вот об этом мы сейчас и договоримся.

– Я не лежу вторые сутки.

– Заметила. – Лиза шагнула ближе и понизила голос так, чтобы не слышал Степан. – Всеволод. Ты вычерпан. Совсем. Я пущу тебя сегодня к тому человеку во флигель, потому что понимаю, зачем это нужно. Но силы ты не тронешь ни капли. Ни на стройке, ни в лесу, нигде. Дай слово.

– Даю.

– И ешь. Степан жалуется, что ты обед вчера не тронул.

– Договорились. И ещё одно. С вами поедут двое конных из егерей Кирсанова, это не обсуждается.

– Не обсуждается, – согласилась она неожиданно легко. – Только пусть держатся позади и в лавки за мной не заходят. Увидят приказчики охрану, цену мне вдвое заломят.

– Вот за это я тебя и держу старшей по лекарской части, – улыбнулся я. – Всё понимаешь.

– Ты меня держишь, потому что без меня ты бы уже дважды помер, – сказала Лиза и натянула вторую перчатку. Потом оглядела меня с головы до ног так, как оглядывает пациента перед выпиской, и усмехнулась. – Вид у тебя всё равно скверный.

– Зато настроение хорошее.

– Это оттого, что я уезжаю.

– Это оттого, что ты вернёшься к вечеру.

Она задержалась возле меня на секунду дольше, чем требовалось, кивнула и пошла к повозке, где Архип уже устраивал корзины с соломой под будущие склянки.

Я стоял на крыльце и смотрел, как повозка выкатывается за ворота. Утро выдалось ясное и холодное, самое октябрьское. Лес проводил Лизу и моих помощников.

Вот только…

К ужину она не вернулась.

Я сказал себе, что в лавках всегда так. Что стекло считают долго, что Архип наверняка застрял у аптекаря, что дорога от Волгина занимает три часа, а выехали они поздно. Степан дважды разогревал ужин и оба раза уносил обратно.

В восемь я вышел на крыльцо и остался там. Темнело быстро, по-осеннему. Я потянулся к нему привычно, чтобы спросить про дорогу, и остановил себя на середине движения. Слово, данное утром, стоило дороже моего беспокойства, да и сил у меня всё равно не набралось бы дальше собственных ворот.

Повозка вкатилась во двор в десятом часу.

Правил ею Архип, следом ехали оба егеря, и больше я никого не увидел. Корзины стояли на месте, аккуратно переложенные соломой.

Архип слез с козел, сделал два шага мне навстречу и встал. Лицо у него было белое, глаза круглые.

– Барин. – Он сглотнул. – Я не знаю, как это вышло… Правда, не знаю!

– Спокойно. По порядку. Где Елизавета Павловна?

– Не знаю, барин! – Голос у него сорвался. – Клянусь всеми богами! Мы всё купили, всё уложили, выехали засветло. Едем по большой дороге, у Кривой балки, три версты за городом. Она мне про склянки говорит, чтобы я на выбоинах придерживал. Я ей отвечаю. И тут вдруг моргнул.

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

– Дальше.

– А дальше кони уже стоят. Сами встали, шагов через пятьсот, я их и не правил. Оборачиваюсь, а её нет. Барин, я моргнул один раз! Я даже вожжи из рук не выпустил. И егеря то же самое говорят, оба божатся, что моргнули разом, а ехали они в полусотне шагов позади. Солнце вон где было, а стало вон где. Всё будто переменилось разом. – Он показал рукой сначала над крышей конюшни, потом на добрую ладонь ниже, изображая, как сместилось солнце. – Я назад проехал до самой балки. Три раза туда и обратно. Дорога сухая, следов никаких, ни колеса, ни ноги. Ни крика, барин. Никто ничего не слышал, я и в деревню заезжал, и на постоялый двор.

Он говорил, а я уже всё понял, и понимание это пришло ко мне с того самого места, где он сказал про солнце. Я знаю на свете всего одного человека, у которого время идёт так, как ему удобно.

Ни крови, ни следов, аккуратно, как в хорошей конторе.

– Что было в повозке, когда ты обернулся?

Архип полез за пазуху и вынул конверт.

– Вот. На её месте лежал. На подушке, барин. Я его не открывал.

Конверт был плотный, тёмный, и бумагу я узнал раньше, чем разглядел печать. Такую бумагу я держал в руках дважды, и оба раза на ней писали векселя.

В кабинете я зажёг лампу, сел за стол и вскрыл конверт ножом для бумаг, ровно, по краю. Внутри лежали два листа.

Первым шёл договор. Тот самый, в семь строк, знакомый до последней запятой, с ровным чертёжным почерком и пустой строкой внизу, ждущей моей подписи. Один час моего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Печать с перевёрнутыми песочными часами стояла на своём месте, свежая.

Вторым лежало письмо.

'Барон.

Начну с главного, чтобы вы не тратили время на догадки. Елизавета Павловна у меня. Она цела, здорова, накормлена и в настоящую минуту работает. Ни один волос с её головы не упадёт, пока она работает, и я даю в этом слово.

Теперь о том, что вы обо мне сейчас думаете. Я нарушил единственное своё правило, то самое, о котором говорил вам в собственном кабинете, и держался которого все эти годы даже там, где отступить было дешевле. Оцените по этому шагу, сколько мне осталось.

О том, почему именно она. В моём кабинете ваша целительница взяла мои амулеты и услышала в мёртвом металле пульс. Я тогда промолчал и запомнил. Такой слух встречается раз в двадцать лет, и он мне нужен именно сегодня. Своих лекарей я распустил летом, о чём вы знаете.

Её руки умеют считать остаток и разливать его без потерь. Поэтому руки эти удержат моё дело несколько дней, не дольше.

А дальше нужно то, чего в моём доме нет и взять неоткуда. Живое время, которое растёт само. Один час вашего времени в месяц, барон, и всё будет, как прежде. Я добьюсь своего.

Жду вас завтра, к часу пополудни. Адрес вам известен. Приезжайте один или с людьми, вооружёнными или нет, это ничего не изменит. Привезите подпись.

И поторопитесь. У меня в доме гости, которых я не звал'.

В кабинете было тихо. Валерьян стоял у книжных полок и молчал, хотя молчать он не умел никогда. Пушок сидел на спинке кресла, вцепившись в неё всеми лапами, и тоже молчал.

Значит, иней подтаял не случайно, и держать он больше не может. Решил воспользоваться моей целительницей в своих целях.

Без спроса.

Я вспомнил свой ответ ему в саратовском кабинете, слово в слово, я его помнил хорошо. Что если он тронет кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, я потружусь, чтобы жизнь его сократилась до минут.

А потом вспомнил другое, совсем не к месту. Ночь, свеча, мольберт и Лиза за работой. Как она щурилась, отклоняясь от холста, как правила линию подбородка тонкой кистью, и как с холста на меня смотрело моё собственное лицо.

И я созвал своих людей.

Кирсанов явился первым, за ним Виктор, следом Данила и Грач. Они входили в кабинет по одному, и по мере того как входили, разговоры за дверью стихали, потому что к тому времени в доме уже все всё знали.

– Елизавета Павловна у фон Штерна, в Саратове, – сказал я. – Он ждёт меня завтра к часу пополудни с подписанным договором.

Данила шагнул вперёд, и на скулах у него заходили желваки.

– Барин, так поедемте прямо сейчас!

– Поедем. Только сперва сядьте все и слушайте.

Я взял со стола договор, разгладил его ладонью, поднёс к лампе и держал, пока по краю не побежал огонь.

Мне этот договор не нужен.

Часовщик рассчитал верно почти всё. Торговаться я не стану, приеду в срок, тут он угадал до последней мелочи. Ошибся он в одной-единственной строке, и строки этой в его договоре не было.

Он думал, что я приеду подписывать.

Но я поеду с войной.

– Виктор, чертёж на стол. Грач, поднимай наёмников, всех, кто на ногах. Кирсанов, кони и оружие. Выезжаем ночью.

Пребуду я в обитель Йозефа фон Штерна уже в третий раз.

И этот раз станет последним.

Глава 20

Из поместья мы вышли во втором часу ночи, и обоз мой растянулся по тракту на четверть версты.

Впереди ехали егеря Кирсанова, следом две повозки со снаряжением, и замыкали колонну Виктор со Славой. Я ехал в середине, на гнедом из собственной конюшни. Мох довёз меня до границы своих земель и там остановился, потому что дальше стражу хода нет.

Наёмников из Волгина я с собой не взял, хотя Грач и предлагал поднять всех. Оставлять поместье без охраны поместье я тоже права не имел, и отряд остался дома, при пленных и при санатории. Взамен я выкупил у старшего два десятка артефактных наручей, и тот, узнав, кого у меня украли, скинул цену сам. Елизавета штопала его раненых после боя, а такие вещи в этом ремесле помнят.

На границе своих земель нас ждала Ярина. И ждала она не одна.

Рядом с ней, в темноте у обочины, сидела гора шерсти, и лошади заволновались за полсотни шагов. Я спешился и подошёл.

– Миха.

Медведь поднял голову, в груди у него стоял гул. Я чувствовал его ярость.

– Он ко мне давно ходит, – сказала Ярина вместо приветствия. – Сядет у порога и гудит про своё обещание. Хочет отомстить Часовщику. Я объясняла, что стражу с земли хода нет, что вне леса он растает за полдня. А он сидит и гудит. Упрямый, как ты.

– И что в итоге?

– И то. – Она откинула рогожу с малой повозки, и под ней лежала дубовая колода в мой рост. – Земля с его участка, корень его дуба, вода из его ручья. В колоде он дорогу проспит и не истает, а выпустишь у самого дома, и на чужой стороне продержится полдня. Полдня, Дубровский. Потом его потянет назад так, что никакая злость не удержит, а не уйдёт вовремя, начнёт таять.

Миха встал, подошёл к колоде и посмотрел на меня. Ждал моего разрешения.

– Помнишь, что ты обещал на совете? – спросил я.

– Что отыграюсь. Отомщу Часовщику, – прогудел медведь. – Его куклы стояли посреди моего дозора, а я их не учуял. Простите, но я не могу больше оставаться. Я жажду ехать с вами.

– Тогда слушай условие. Ляжешь у двери и будешь держать её. Не рвёшься наверх, не мстишь. А когда скажу уходить, уходишь в колоду, даже если за спиной ещё дерутся. Это приказ, страж.

Гул в медвежьей груди перекатился, тяжело, нехотя, и осел.

– Услышал, хозяин.

Он перешёл в бестелесное состояние и влез в колоду.

Ярина сунула мне свёрток. Внутри возилась крыса, заряженная всеми шестью батарейками.

– Должок за платье помнишь? Привезёшь мне его часы. Любые, хоть напольные, хоть карманные.

– А если дом сгорит вместе с часами?

– Тогда будешь должен дальше. С процентами. – Она помолчала. – Ты там без леса будешь, помни это. Городские деревья тебя не знают. Одно там живое.

– Его сад, – кивнул я.

– Да. Он сдержан во времени. Если его магия спадёт, вся жизнь оттуда вырвется разом, так что будь аккуратен. И вот ещё что, Дубровский. Раз меня с собой не берёшь, привези целым и себя, и медведя.

Она сошла с обочины и исчезла в темноте.

Когда мы приехали в Саратов, в городе шумел колокольный звон. В итоге до особняка мы добрались как раз к полудню.

Перед этим я провёл разведку.

Дом Часовщика стоял на окраине Саратова, и разглядывал я его с чердака доходного дома, куда Слава провёл меня дворами.

Я ждал увидеть осаду, костры, оцепление, зевак. Ничего этого не было, улица жила обычной жизнью. И только сам дом Штерна стоял мёртвый. Сад за оградой осыпался весь разом, будто там наступила поздняя осень. Вдоль аллеи темнели разбитые куклы, я насчитал одиннадцать, и вокруг каждой расплывалось пятно серого песка. По ограде, через каждые десять шагов, висели чужие артефакты. Медные обручи. Видимо, это защита, чтобы из дома никто не мог выйти.

– А город? Да, это окраина, но всё же… – рассуждал я. – Две недели здесь ломают частный дом. Куда смотрит город?

– Я тут разузнал кое-что, – заговорил Виктор. – Дом напротив, с зелёными ставнями. Снят целиком месяц назад, вывеска гласит, что торговая контора закупает воск. Внутри я насчитал восьмерых, и на приказчиков они не похожи. Говорят, работают они ночами. Соседям наплели в три короба, а полицию подкупили.

О том, что тут происходит, не знает никто. Только мы.

Значит, из дома Штерн не выходил. Да он и не выходил вовсе. Лизу он снял с дороги не выходя из дома. С помощью магии времени.

Отчаянный ход, стоивший ему последнего запаса, и сделан он был затем, чтобы затащить сюда меня.

Норов же дом не штурмовал, он вскрывал его бесшумно, чтобы город не прознал. Две недели работы, и, судя по разбитым куклам, этой ночью они наконец вошли внутрь. А позвать на помощь Часовщику было некого. В его дела никто по своей воле не полезет, да и сам он посторонних сюда не пустит.

Я спустился с чердака и выпустил крысу.

– Подвал, – сказал я ей. – Дверь с тремя замками. Посмотри и вернись.

Вернулась она через сорок минут, и я накрыл её ладонью.

Подвальный коридор, дверь целая, все три замка на месте. Перед дверью трое чужих, и иней покрывал их лица. Морозная вязь Часовщика взяла плату с тех, кто первым дотянулся до замков, и после этих троих желающих трогать дверь не нашлось.

Лежали они не первый день, и это разом объяснило мне всё.

Дом держит не хозяин. Его держит остановленное внутри время. Пока Штерн стоит наверху, механизм заведён и работает сам. Чужого пускает в сени и коридоры, дальше никак. Норовские за две недели отгрызли только наружный обвод, а те трое, что полезли к замкам, так у них и остались.

Отпускает механизм раз в сутки, когда оживает хозяин. Вот чего они ждут. Того часа, когда крепость на шестьдесят минут сделается обычным домом, и можно будет забрать разом всё. И подвал, и запасы, и Лизу.

На этот же час позвал меня и Часовщик. Хорошо ещё, что ослабший Тенелист не вернулся к своей работе, иначе Штерн бы тут точно не выстоял.

Выше, на первом этаже, в комнате без окон, крыса видела Лизу. Живую, в перчатках, над раскрытым ларцом, и за спиной у неё стояла кукла. Лиза работала.

Я снял ладонь с крысы, и произнёс:

– Начинаем. Виктор, Слава, займётесь защитными контурами. Колоду с духом несите следом, к чёрному ходу.

Медные обручи на восточном участке ограды Виктор со Славой сняли руками, один за другим. Снаружи снять их было нетрудно, а потому мы вошли в мёртвый сад без проблем.

Палая листва глушила шаги лучше любого ковра. Первую пару сторожей сняла Тишь. Оба сразу же окаменели.

– Умница, – шепнул я. – Продолжай в том же духе.

Вторым входом, конюшенным, нас повёл Виктор. Дверь там выломали до нас, а в тамбуре ползли к проёму две разбитые куклы, силясь загородить его собой. Другой обороны у дома не осталось.

Я присел над той, у которой повреждена голова, и вылил ей на щёку три капли живых слёз. Фарфор порозовел, и в мёртвых глазах проступило осознанное.

– Ваш хозяин мне должен. Дом ваш мне не нужен. Я хочу спасти своего человека. А потом отвечай, где ещё есть чужие? Те, кто вторглись до нас.

Марионетка подняла руку, показала вглубь дома и трижды растопырила пальцы. Пятнадцать, считая тех двоих, что уже лежали в саду. Потом рука поднялась к потолку, к хозяину. До его часа оставалось двадцать минут.

У чёрного хода колоду ставили вчетвером, и Фома, упёршийся в неё плечом, сопел громче всех.

– Барин, а мне-то при ком нынче быть? – спросил он, отдуваясь. – При зверушке этой лесной или при «барской забаве»?

Барской забавой он всегда называл Данилу. Считал, что я с огненным магом просто развлекаюсь.

Данила шагнул к нему прежде, чем я успел сказать хоть слово, и я придержал парня за плечо.

– При Даниле, – ответил я. – Если он после колдовства ослабнет, за его здоровье отвечаешь ты. И отвечаешь головой, понял?

Фома хотел ответить, поймал мой взгляд и передумал.

Крышку откинули, Миха материализовал своё тело, а я положил ладонь ему на загривок.

– Вниз по чёрной лестнице, до конца. Дверь с тремя замками, перед ней трое мёртвых, их не трогай. Ложись и держи. Полдня твои, страж, и ни минутой больше.

Он ушёл в дом бесшумно, при всём своём весе.

Мы же вошли через людскую, и в большом зале нас встретили. Норовских там оказалось шестеро, с магическими щитами. Егеря сразу же скрылись за косяками, и началась перестрелка.

Увязли бы мы тут надолго, если бы не Данила.

Белый огонь прошёл через зал слизнул щиты и погас, а следом Грач с остальными принялись защёлкивать наручи на безоружных. Данила стоял в дверях, белый, как его собственное пламя.

– Один раз атаковал. Всё, возьми перерыв, – сказал я ему. – Дыши, как я учил. Второй удар без моего слова не трать.

Лизу я нашёл в комнате без окон, заставленной ларцами. На пороге меня повело, будто я шагнул из воды на сушу. Воздух внутри стоял и держал, как кисель. Вот она, граница, за которую чужим ходу нет.

Меня порог пропустил, и объяснение этому было только одно. Хозяин назначил мне час в собственном письме, а званого гостя дом чужим не считает. Штерн просчитал даже эту мелочь.

Лиза обернулась, и во взгляде её я прочёл радость. Ни растерянности, ни испуга.

– Долго, – сказала она. – Я тут со вчерашнего дня считаю запасы его энергии, Всеволод, и знаешь, что скажу? Дно. Живого времени на неделю, и он это знает. Он приходил ко мне в свой час. Извинился. Представляешь, украл меня с дороги и извинился по всей форме!

– Да плевать на Часовщика. Ты сама-то цела? Они сюда заходили?

– Пробовали дважды, дальше порога не пустило. Больше не суются, только орут из коридора, чтобы я вынесла ларцы сама. И вскрывать подвал велели не сейчас, а как пробьёт час. Сева, они все тут ждут часа дня.

– Знаю. И я тоже.

– Тогда выведи меня отсюда, остальное обсудим потом.

Я вывел её через людскую, сдал с рук на руки Славе и вернулся в зал.

Потому что часы, которых в этом доме было не меньше дюжины и которые все стояли, вдруг пошли. Все разом.

Он спустился по парадной лестнице с последним ударом, и я впервые увидел, как Часовщик живёт. Дом очнулся, и уцелевшие куклы вставали прямее.

– Барон, – сказал фон Штерн, останавливаясь на третьей ступени. – Вы пунктуальны. Редкое достоинство.

– Вы украли моего человека. Редкая глупость.

– Согласен по обоим пунктам. – Он обвёл взглядом зал, окаменевших вдоль стены, моих егерей за косяками, песок от разбитых кукол. – Вы привели войско. Подпись вышла бы вам дешевле.

– Я вам обещал в этом самом доме, что случится, если вы тронете моих.

– Обещали. А я вам обещал, что своего добьюсь. Мы оба держим слово, барон, в этом наша общая беда.

И тут между нами встал третий.

Норов вышел из бокового коридора шагом человека, у которого всё по плану, и встал так, чтобы видеть нас обоих.

Вот мы и собрались в одном месте. Два человека, стремящихся к бессмертию. И внутри меня сидит ещё один такой же, похожий на них.

– Господа, – сказал Севастьян Лаврентьевич Норов. – Оба моих должника в одном зале. Йозеф, отдайте то, что унесли, и я оставлю вам дом, ваш час и даже доброго барона с его войском.

– Оно не ваше, – ответил Штерн.

– Оно наше общее. Мы вместе его нашли и вместе поставили в дело, – помотал головой Норов.

– Отойдите, Севастьян. У меня час, и тратить его на вас я буду очень неохотно. Зато очень быстро.

Норов улыбнулся и опустил ладонь к полу.

Паркет от коридора до подвальной двери посерел и пошёл трещинами. Полоса шагов в двадцать, и по ней из коридоров двинулись оставшиеся семеро, двумя группами. Шли они не к нам. Они шли к подвалу.

Грач выстрелил с колена. Пуля не долетела, осыпавшись на серые доски ржавой пылью.

Круг мёртвого. Такой же выжгли на моей поляне, только тот был кольцом, а этот дорогой. И проложили его там, где я не хозяин. Друид держит живое, а на мёртвом я слеп, туда ни корня не пустить, ни травинки.

– Виктор! Пол! – крикнул я.

Виктор ударил обеими руками сверху вниз. Половицы вздыбились от стены до стены, снизу пошла земля, и дорога разорвалась поперёк. Двое передних повалились, остальные встали.

– Дальше не могу! – крикнул Виктор от косяка. – Земля под ней дохлая, барин! Не отзывается, как в стену бью!

Норов даже не обернулся. Серое поползло по свежему излому, затягивая его, и через десять секунд дорога снова была цела.

Штерн сошёл со ступеней прямо на серое, и мёртвая полоса его не тронула, ведь он и сам находился на грани между живым и мёртвым. Движения его рассмотреть я не смог. Он моментально оказался в середине первой группы, и группы этой тут же не стало. Четверо легли, где стояли. А Часовщик уже стоял у трёх последних, и с каждым рывком серебра в его волосах прибавлялось.

Вот и всё. Он седеет. Тратит последние крупицы силы.

Всё пошло не по его плану.

Норов не думал драться сам. Он стоял у стены со своими часами и ждал, пока истечёт время. Своих людей ему было не жаль. Они изматывали Штерна, которому осталось всего минут сорок. Пока что он выигрывает. Но большой ценой.

Норов вёл своих к подвалу у меня на глазах, а я мог только смотреть.

И тогда я сделал то, что сам себе недавно запретил.

Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.

Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.

От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.

А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.

Что, если выпустить её всю разом?

Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.

– Кирсанов! – крикнул я. – Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!

Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.

– Живи, – сказал я саду.

И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.

Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.

Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.

Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.

А Норов попятился.

Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.

Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.

И не успел.

– Данила. Давай! – велел я. – Ещё одна атака, вторая!

Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.

Данилу повело сразу, он сел и завалился на бок, а Фома оказался при нём раньше, чем я успел оглянуться. Он тащил парня за шиворот к окну и не видел, что от лестницы к ним идёт последний из уцелевших, успевший выпутаться из серого. Кричать было поздно.

Фома его всё-таки заметил. И сделал единственное, чего я от него не ждал, потому что холодное оружие у Фомы всегда шло хуже всего в пятёрке егерей. Он бросил Данилу, встал над ним и пошёл на мага с ножом, который держал явно неправильно.