Текст книги "Друид. Вне времени (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Дорога у вас, барон, чудная, – сообщил он вместо приветствия, оглядываясь на лес за воротами. – Возница божился всеми тотемами, что от станции сюда полдня пути, я же не из Саратова к вам, а из самой столицы. А доехали мы часа за три. Я уж грешным делом подумал, что задремал и проспал полдороги.

– Здешние дороги гостей любят, – уклончиво ответил я, отметив про себя, что лес и тут расстарался. – Особенно тех, кого ждут. Рад, что вы приехали. Признаться, не думал, что сможете. Праздники всё-таки, святое время.

– Что ж не смочь-то? – старик отмахнулся свободной рукой. – Семьи у меня нет, студентов распустили, лаборатория заперта. Так что делом хорошим займусь, оно мне вместо застолья. Тем более, как я понимаю, пациентов в это время у вас не будет.

– Всё правильно. Разъехались до единого, – подтвердил я.

– Ну, значит, хотя бы план перестройки составить сумеем без суеты.

– Какой план? – я склонил голову набок. – Я планирую за эту неделю уже возвести четыре корпуса.

Гладышев посмотрел на меня по-настоящему ошалелыми глазами. Он даже саквояж опустил на землю, не отводя взгляда.

– Вы шутите? Четыре корпуса за неделю? Господин Дубровский, у нас в Саратове один флигель при клинике третий год достраивают.

– Ни капли не шучу. Пойдёмте, покажу вам ваши комнаты, а дальше мы всё прикинем.

– Нет, подождите, – старик упрямо мотнул головой и подхватил саквояж обратно. – Комнаты никуда не денутся. Я хочу увидеть санаторий. Про него такие слухи ходят в последнее время, что я всю дорогу извёлся.

– Какие же? – поинтересовался я.

– Да вот дошла до меня легенда, что чуть ли не ритуалы на удачу вы тут проводите, – Гладышев прищурился, и в глазах его заплясал знакомый исследовательский огонёк. – Целые вечера, говорят, устраиваете, с сияющим лесом и загадыванием желаний. Один мой пациент, коллежский асессор, клялся, что его свояченица после вашего вечера выиграла тяжбу, которую вела шесть лет. Я, конечно, половину списал на дорожные байки, но дыма без огня не бывает.

– А, такое тоже было, – подтвердил я, и брови профессора поползли вверх. – Расскажу за ужином, история того стоит. Ну, раз санаторий, то санаторий. Архип, отнеси, пожалуйста, вещи гостя в его комнату. А я пойду покажу хозяйство.

Архип подхватил саквояж, крякнул от его веса и покосился на меня с немым вопросом, не кирпичи ли возит уважаемый гость. Я сделал вид, что взгляда не заметил, и мы с Гладышевым двинулись к санаторию.

Профессор вертел головой на каждом шагу. Показывал я коротко, без парадных речей. Главный корпус с приёмной и палатами, где в опустевших коридорах гулко отдавались наши шаги, купальни с четырьмя купелями, грязевые ванны у восточного крыла. Гладышев щупал стены, нюхал воду, заглядывал в каждую нишу и через десять шагов останавливался, чтобы задать очередной вопрос. Отвечал я охотно, потому что вопросы были дельные, врачебные, безо всякой праздности.

У купелей профессор задержался дольше всего прочего. Присел на бортик, опустил в воду ладонь, замер, потом поднёс мокрые пальцы к лицу и долго рассматривал их, шевеля губами.

– Тёплая, а не греется ничем, – пробормотал он. – И покалывает. Знаете, как покалывает, господин Дубровский? Как гальванический ток самой малой силы, только мягче. Я такую воду один раз в жизни встречал, на кавказских водах, и там за неё дерут втридорога.

– Здесь она бесплатная, – ответил я. – По крайней мере, для персонала. Успеете ещё накупаться, Тимофей Петрович, поясницу вашу мы этой водой и возьмём.

К соляной пещере вела свежая тропа с деревянными ступенями, и по ним старик спустился сам, отказавшись от моей руки, только кряхтел на каждом повороте. Зато внизу, в белом соляном зале, он умолк на целую минуту. Стоял, запрокинув голову, дышал полной грудью и слушал, как оседает под сводами тишина.

– Дышится как в юности, – сказал он наконец, и голос его в пещере прозвучал гулко. – Лёгочный корпус стройте ближе всего к этой тропе. Больной с одышкой лишнюю сотню шагов вам не простит.

У главного корпуса я остановился и развернул перед ним лист с планом, который набросал ещё на прошлой неделе.

– Думаю, что здесь у нас будет основная лечебница, – сказал я, обводя рукой существующее здание. – Приёмная, общие палаты, лаборатория, купальни при ней. А дальше мы возведём четыре корпуса, как вы и говорили. Как и сказали, ближе к пещере будет лёгочный корпус. Подле него – кумысная площадка у степной кромки, кибитки и табун я уже сговорил. Суставный корпус, при нём грязи и кабинет гальванизации. Нервный корпус, его поставим дальше всех, в тихой стороне, у сосен. И дамский корпус, с отдельным двором и своим распорядком. Купальни остаются общим сердцем, через них пойдут все. Плюс зал лечебной гимнастики и растиральные при купальнях, как вы велели.

Гладышев взял план, и руки его, я заметил, чуть подрагивали. Он водил пальцем по наброску, шевелил губами, пересчитывая помещения, и лицо его светлело с каждой секундой.

– Всё по уму, – проговорил он наконец. – Всё, как я говорил, и даже толковее. Прицельные корпуса, общая вода, движение… Гальванизацию куда думаете ставить?

– В суставный корпус, отдельным кабинетом. Ток дадут провода от общей сети, бригада электрификации всё разведёт.

– Правильно, только кабинет берите с запасом, вдвое больше, чем кажется нужным, – Гладышев постучал пальцем по плану. – Помяните моё слово: через год к этому кабинету очередь встанет, подагриков в губернии больше, чем чиновников. Господин Дубровский, да за такой план иные казённые курорты душу бы заложили. Одного не пойму: неделя. Ну хоть убейте, не пойму. Тут работы на два года!

– Стены мне вырастит лес, – просто ответил я. – Вы всё увидите своими глазами, для того я вас на эту неделю и звал. Так что проблема не в постройке зданий. Даже не в мебели и не в электрификации, поскольку у меня уже есть проверенные бригады, они смогут вовремя приехать и всё подключить. Проблема в другом, Тимофей Петрович.

– Уже догадываюсь о чем вы. Продолжайте, – кивнул он.

– Проблема в проверенных людях. В лекарях и персонале. Вот этого мне категорически не хватает.

– Понимаю, понимаю, – закивал Гладышев. – В письме вы ведь о том же самом и писали. Так я поспрашивал у знакомых, как вы и просили. Несколько готовы пойти помощниками: сиделки опытные есть, фельдшер отставной, банщик лечебный с двадцатилетним стажем. Человек пять я сумел уговорить. Ещё трое, думаю, ответят после праздников.

Я пару недель назад отправлял Гладышеву письмо с просьбой помочь в поиске персонала. Он согласился, но не за деньги, а за услугу. И я принял его условия.

– Пять человек – это уже хлеб, – искренне сказал я. – Жалованье положу выше городского, жильё дам при санатории, отдельный флигель для персонала у меня в том же плане стоит. Люди, которым хорошо живётся, работают на совесть.

– Вот с такими условиями они у вас и корни пустят, – одобрил профессор. – А лекарскую часть кто у вас ведёт? Неужто вы сами?

– Елизавета Павловна, наша целительница, и её отец, Павел Демьянович, лекарь с большим стажем. На них сейчас всё и держится, оттого мне и нужны люди: двоих на пять корпусов не растянешь, как ни крути.

– С Елизаветой Павловной вы меня познакомьте непременно, – оживился Гладышев. – Целительница, о которой даже в Саратове говорят с уважением – это, знаете ли, редкость. У нас многие женским рукам доверять не спешат, и зря, скажу я вам.

– Конечно, за праздничным ужином и встретитесь. А завтра уже сможете начать говорить о делах. Если не боитесь, что боги покарают.

– Боги благие дела и в праздники одобряют, – чуть улыбнулся Гладышев. – Так, на чем я остановился? А, точно. Вот с лекарями туговато, сами знаете. Не смог найти. Готовый лекарь при месте сидит крепко, с места его не сорвёшь. Вам бы в академию какую обратиться, за молодыми. Только это надо было делать по весне, когда выпуск. А сейчас осень, только начало набора, все разобраны.

Он умолк и задумался на пару секунд, глядя куда-то вверх.

– Хотя… – протянул Гладышев и медленно повернулся ко мне. – Есть у меня один вариант. Но он вам точно не понравится, господин Дубровский.

Глава 12

Смотря на высокие мрачные стены, я во всей красе осознал, что именно Гладышев имел в виду под фразой «он вам точно не понравится». Потому что обитель встретила нас глухим камнем без единого окна на нижних ярусах, воротами из морёного дуба в железных полосах и сторожевыми башнями по углам. Строили её явно с оглядкой на средневековые крепости. Только вместо знамён над башнями торчали гладкие медные шпили, и воздух вокруг них едва заметно дрожал, как над раскалённой печью. Даже голые осенние поля вокруг лежали как-то особенно тихо, будто и им рядом с этими стенами полагалось молчать. Ехали мы сюда почти день, и всю дорогу навстречу нам не попалось ни одной живой души, если не считать казённого обоза с капустой.

– Уверены, что они нас примут в праздники? – уточнил я.

Несмотря на то, что по пути мы обговорили все моменты от и до, чем ближе мы подъезжали к обители, тем больше у меня зарождалось сомнений и вопросов.

– В праздники они нас не только примут, но и скидку сделают, – Гладышев поднял вверх указательный палец.

Палец при этом заметно дрожал, и я ещё раз отметил про себя, что надо поскорее познакомить профессора с нашими «фирменными» купелями. Обещанного отдыха старик так и не получил, и виноват в этом был исключительно его собственный характер.

После того, как он озвучил свою идею и я согласился, мы утвердили схему перестройки санатория и отправились на праздничный ужин. А на следующее же утро двинулись в путь.

Я предлагал Гладышеву остаться хотя бы на день, отдохнуть, поправить здоровье. Но профессор отказался наотрез, даже дослушивать не стал. Сказал, что сначала дело, а потом уже отдых, и аргументировал это тем, что у него огромные планы на праздники, и начинать их с отлёживания он не собирается. Я его прекрасно понимал, потому что сам был в точности таким же человеком.

К слову, праздничный стол накануне удался на славу: Степан превзошёл себя, тотемы у крыльца получили свои плошки, а за столом собрались все, кто остался в поместье на праздники. Гладышев за этим ужином познакомился с Лизой лично, и целительница очаровала старика с первых же минут. Он вызнал у неё всё про купели, про травяную лабораторию, про то, как она выхаживала самых тяжёлых, слушал, подавшись вперёд и позабыв про жаркое, а потом весь вечер осыпал её комплиментами, да такими витиеватыми, каких я от сухого учёного и не ждал. Дошло до того, что свою поясницу он пообещал доверить «только этим золотым рукам и никаким иным», на что Лиза рассмеялась и назначила ему первую купель сразу по возвращении. Признаюсь, я даже немного приревновал, хотя ревновать к семидесятилетнему профессору было по меньшей мере глупо.

Увидев всё это, Ярина насупилась ещё сильнее. Она сидела на дальнем краю стола, к разговорам почти не присоединялась и ушла первой, не дождавшись чая. Последнее время она вообще редко уходила со своих земель, хотя я не раз приглашал её в дом. А теперь мне и вовсе начало казаться, что и зимовать она будет там, у себя, вместе со своими фамильярами. И надо с этим как-то разбираться.

Гладышев тем временем подошёл к воротам и постучал тяжёлым дверным кольцом. Звук вышел гулкий, и где-то за створкой ему ответили шаги. Открылась узкая калитка в воротах, и к нам вышли двое стражников в серых мундирах. Первый, постарше, встал напротив нас, второй пристроился сбоку с раскрытым журналом и походной чернильницей на ремне.

– Кто такие будете? – спросил первый.

Мы представились по всей форме, с титулами и званиями. Второй стражник всё это время записывал в журнал, скрипя пером, и по его скучающему лицу было понятно, что гостей тут видят нечасто, а интересных гостей не видят вовсе.

– По чью душу? – задал первый следующий вопрос.

– Брат и сестра Бельмонтовы, – сразу ответил Гладышев.

Перо второго стражника замерло на половине строки. Глаза его наконец сделались из безучастных заинтересованными, и он поднял их от журнала, разглядывая нас уже по-настоящему.

– Какой вам к ним интерес? – спросил уже второй.

– Долг их выкупить хочу, – ответил я сразу, поскольку именно об этом мы с Гладышевым и договаривались.

Первый стражник помотал головой, и в этом жесте читалось скорее сочувствие, чем запрет.

– К распорядителю я вас пущу, не пустить не имею права. Но он вам их не отдаст.

– Как это не отдаст, если попали они сюда по воле долга и отрабатывают? – спросил я. – Долг выплачен, человек свободен, так закон писан.

– Это уже другая история, и не мне вам её рассказывать, – стражник отступил в сторону и махнул рукой в глубину. – Проходите.

Мы вошли, и настроение моё ощутимо ухудшилось. Переговоры, к которым тебя готовят словами «он вам их не отдаст», лёгкими не бывают.

Впрочем, одним настроением дело не ограничилось. Стоило мне переступить порог калитки, как силы мои резко угасли. Я повёл взглядом по внутренним стенам и почувствовал чутьём причину: в кладку, на уровне человеческого роста, были врезаны тонкие артефактные полосы, и бежали они по кругу всего двора, ныряя в башни и выныривая из них, замыкаясь в единый контур. Такие же полосы, только чаще, опоясывали и главное здание.

– Чувствуете? – тихо спросил Гладышев.

– Да. Но я не весь иссяк, – так же тихо ответил я, прислушавшись к себе. – Противостоять бы смог при нужде.

– Вы сильный маг, – Гладышев понизил голос ещё сильнее. – Вас бы сюда и не отправили. Для таких, как вы, предусмотрена одна тюрьма, в Сибири. Заметьте, всего одна такая на всю Империю, которая способна сдерживать магов, подобных вам.

Я мысленно отметил себе эту подробность и другую, которая напрашивалась сама. Сюда, за эти контуры, отправляли необязательно тех, кого стены должны погасить полностью.

Главное условие тут было иное: чтобы человек сделался неопасным. Под это условие прекрасно подходили и целители: боевого профиля у них нет, а ослабленный целитель для стражи не страшнее обычного арестанта. Дешёвая тюрьма для дорогих людей, если называть вещи своими именами.

Один из стражников повёл нас через двор к главному зданию, к тюремному смотрителю. По дороге я смотрел по сторонам и складывал картину. Двор был вымощен серым камнем, вдоль стен тянулись глухие двери с волчками, у дальней стены прогуливалась по кругу вереница арестантов в одинаковых холщовых робах, и над каждым, приглядевшись, можно было различить слабую рябь воздуха: контур давил на всех разом.

Весёлого в этом месте не было ровным счётом ничего, и даже праздничная гирлянда из еловых лап над входом в главное здание выглядела тут как насмешка.

Смотритель принял нас в кабинете на втором этаже. Кабинет этот удивил меня казённой роскошью: ковёр поверх каменного пола, часы с боем, на стене писанный маслом портрет государя. Хозяин кабинета оказался полным мужчиной с багровым лицом и коротко стриженной седеющей головой, и сидел он за столом так плотно, будто врос в кресло. Табличка на столе сообщала, что зовут его Фрол Игнатьевич.

– С Тотемной неделей вас, Фрол Игнатьевич, – начал я с положенного. – Пусть боги будут щедры к вашему дому: Житень к столу, Словен к делам.

– И к вам пусть будут благосклонны, – отозвался смотритель.

Ответил он как положено, слово в слово по обычаю, только вот голос его при этом был явно недобродушным, и благосклонности в нём слышалось не больше, чем в скрипе тюремных ворот.

– С чем пожаловали? – сразу перешёл он к делу.

– Брат и сестра Бельмонтовы, Варвара и Вениамин, – Гладышев выложил на стол заранее заготовленную бумагу. – Арестованы за долги, содержатся у вас. Мы желаем выкупить их долг полностью и забрать обоих.

– Нет, – тотчас отрезал смотритель.

Сказал он это без раздумий и без сожаления. Я напомнил себе, что в переговорах, тем более таких, вежливость стоит дешевле всего, а даёт больше всего, и наклонил голову.

– Позвольте поинтересоваться о причинах? Долговой арестант выкупу подлежит, это прописано в уложении.

Смотритель откинулся, и кресло под ним застонало.

– В первую же ночь своего пребывания эти двое мне чуть стражника не угробили. Поэтому они уже месяц в карцере сидят. А он месяц в лечебнице лежит и со дня на день умереть должен. Вот помрёт, и пойдут ваши лекари не за долги сидеть, а за душегубство. Какой уж тут выкуп.

Услышав это, мы с Гладышевым молча переглянулись. Всей истории мы, конечно, не знали, но кое-что я знал твёрдо. У лекарей так заведено, что пациента они не убьют, эта наука вбита в них глубже всякой присяги. А эти двое были лекарями и, по словам Гладышева, далеко не слабыми. Если стражник и умирал, то, скорее всего, просто их сил не хватило вылечить, если посланы они были с таким условием к нему. Или им не дали сил своих применить, что в стенах с гасящими контурами звучало куда правдоподобнее.

– Фрол Игнатьевич, – Гладышев поднялся со стула. – Я Гладышев Тимофей Петрович, профессор медицины, справьтесь обо мне в любой саратовской клинике. Господин Дубровский тоже лекарскому делу обучен. Позвольте нам осмотреть вашего стражника. Мы вас не обманем.

– Может быть, получится человека с того света вытянуть, – поддержал я, поскольку и сам планировал провернуть нечто подобное, но профессор меня опередил.

Гладышев, конечно, приврал насчёт моей обученности, но для дела, и поправлять его я не стал. В конце концов кое-какие лекарские знания у меня теперь и правда имелись, пусть об их происхождении этому кабинету знать было незачем.

Смотритель хмыкнул и посмотрел куда-то в окно, за которое уже цеплялось низкое осеннее солнце. Думал он долго, и по его лицу было видно, что предложение легло ему одновременно и поперёк, и на руку.

– Ну, коли получится, – проговорил он наконец, – хорошо. Тогда, так и быть, подумаю над тем, чтобы выпустить из карцера этих двоих. Если вины на них нет, рассмотрим выкуп. А ежели умрёт стражник, то я признаю, что эти двое сгубили его. При свидетелях признаю, при вас же.

Сказал он это с таким нажимом на последних словах, что я окончательно понял: история тут явно нечистая, и смотрителю в ней отведена роль судьи. Человек, которому нечего прятать, не торгуется исходами наперёд.

– Согласны, – ответил я. – Ведите.

Лечебница при остроге занимала низкую пристройку у северной стены. Стражник находился в дальнем углу, за ситцевой занавеской. Молодой парень, лет двадцати пяти, осунувшийся до восковой желтизны. Дышал он редко и тяжело, губы его отливали синевой, а на табурете у койки стояла миска с нетронутой кашей.

Лекаря во время праздников здесь не водилось, а присматривали за ним обычные слуги.

– Второй месяц уже пошёл, как вот так тает, – буркнул смотритель из-за наших спин. – Тюремный лекарь руками разводит. Говорит, сердце барахлит, а с чего – понять не может.

Я присел у койки и взял парня за запястье. Пульс под пальцами шёл редкий, с провалами, будто сердце через раз забывало ударить. А дальше я прикрыл глаза и потянулся к больному тем самым чутьём, которое подарили мне зелёные камни.

Знания отозвались сразу, услужливо и охотно. Изнутри картина читалась ясно: сердце парня работало под гнётом, его будто держала за узду чужая горькая сила, разлитая по крови. Сила эта была отравой, причём отравой знакомой, растительной природы, и я почти видел её след: вяжущий, травяной, поднимающийся от желудка.

Наперстянка, как подсказали мне чужие знания без единой запинки. Сушёный лист, растёртый в порошок.

Пока я осматривал пациента, смотритель вышел. И я улучил момент.

– Отравление, – объявил я профессору. – Растительное. Наперстянка, судя по всему, в питьё или в пищу попала. Оттого и сердце сбоит, и желтизна, и сил нет. А магией его похоже и вовсе не лечили, либо делали это очень неумело, потому и затянулось настолько болезнь.

– Наперстянка? – Гладышев уже сам держал парня за запястье, вслушиваясь в пульс. Потом оттянул больному веко, вгляделся и медленно кивнул. – Сходится, да не всё, – Тимофей Петрович опустил руку больного на одеяло и нахмурился. – Отравили-то его месяц назад, если смотрителю верить. А наперстянка из тела за пару недель выходит, даже при слабом сердце. Он либо в первые дни помереть должен был, либо давно на ногах стоять. Почему же не встал?

Вместо ответа я оглядел табурет у койки. Рядом с нетронутой кашей стояла аптечная склянка из тёмного стекла, на четверть пустая, с казённой биркой на горлышке. Я поднял её, вытащил пробку и повёл носом. Запах был тот самый, горьковато-травяной, который только что учуял в крови больного.

– Вот почему, – я протянул склянку профессору. – Сердечные капли. Лекарь ваш увидел, что сердце сбоит, и добросовестно лечил его по науке. Наперстянкой. Тем же самым листом, малыми долями, месяц подряд. Добивали парня не близнецы, Тимофей Петрович. Его «долечивало» казённое лекарство.

Гладышев понюхал склянку, и лицо его пошло пятнами.

– Дигиталис при отравлении дигиталисом… – проговорил он сквозь зубы. – Да за такое из лекарей гнать надо поганой метлой. Хотя откуда ему знать, он же не яд видел, а слабое сердце. Вот теперь сходится всё.

Через пару минут смотритель вернулся, и я был готов назначить лечение:

– Фрол Игнатьевич, распорядитесь: нужен крепкий отвар дубовой коры, самый густой, какой сварят, и поить его этим отваром каждые два часа. И капли эти больше больному не давать ни в коем случае, – указал я на склянку.

Смотритель захлопал глазами, но распоряжение отдал без единого спора. Пока бегали за корой и варили отвар, я держал ладонь на груди парня и потихоньку, сквозь глушащий контур, вливал в его сердце каплю за каплей своей силы, ровно столько, чтобы оно не забывало ударять. Работать в этих стенах было всё равно что дышать через мокрую тряпку, но на такую малость меня хватало.

Первую кружку отвара парень выпил через силу, вторую уже сам, придерживая её трясущимися руками. А ещё через час, к концу нашего пребывания в лечебнице, он впервые открыл глаза по-настоящему, обвёл нас мутным взглядом и попросил есть. Синева с губ сошла, пульс выровнялся и окреп, и даже восковая желтизна на скулах стала отступать, уступая место обычной бледности.

– Жить будет, – подытожил я. – Отваром поить неделю, кормить жидким, на службу можно не раньше, чем через месяц. Вот видите, Фрол Игнатьевич? Никакой вины.

– Вижу, – неохотно признал смотритель.

Признание далось ему тяжело, это было заметно по тому, как побагровела его шея. Он отвернулся к двери и отдал стражникам распоряжение: «Тех двоих из карцера выпустить и держать в приёмной, пусть ждут».

Дальше начались переговоры касательно цены, и вот они затянулись. Деньги долга по здешним временам выходили огромные, почти немыслимые. Я мысленно перевёл их на цены моего прошлого мира, и выходило сильно больше миллиона. Годовое жалованье хорошего лекаря тут считали сотнями, и эту тысячу сто близнецы отрабатывали бы до глубокой старости, тем более что отработка у них была особая.

Как объяснил мне по дороге Гладышев, в остроге имелась отдельная комната, где линии в стенах были устроены наоборот: не гасили магию, а позволяли ей течь в одно русло. В этой комнате арестанты-маги заряжали казённые артефакты изо дня в день, под расписку и учёт, и каждый заряженный артефакт списывал с долга копейки. А эти двое за месяц в карцере не отработали ещё ни гроша.

– Тысяча сто по книге, – смотритель постучал пальцем по странице. – Да только книга книгой, а расходы расходами. Содержание, охрана, карцер опять же, лечение стражника, беспокойство всему острогу. Кладите тысячу четыреста, господа, и разойдёмся добрыми знакомыми.

– Тысячу сто, – ответил я. – Ровно по книге. Карцер и беспокойство, Фрол Игнатьевич, это следствия истории, в которой мы с вами сегодня уже разобрались, и счёт за них я бы на вашем месте выставлять поостерёгся. А лечение стражника вы получили даром, от профессора медицины и барона, и в любой клинике вам объяснят, сколько такое стоит.

Торговались мы долго и без всякого удовольствия. Смотритель заходил то с расходов, то с бумаг, то с намёков на долгие согласования, которые могут растянуться и на месяц. Гладышев в торге не участвовал, сидел в стороне и наблюдал за нами.

Я стоял на сумме долга, как стоят на меже, и на каждый его заход отвечал спокойным перечислением того, что уже сделано для острога сегодня. К концу второго часа мы сошлись на том, что я даю на двадцать рублей больше за неудобство, либо не даю ничего и уезжаю писать письма. Смотритель раскраснелся до свекольного оттенка, засопел, но согласился.

Я отсчитал тысячу сто двадцать рублей, получил расписку с печатью, выкупную бумагу на обоих и вольную отметку в долговой книге, которую проверил лично, до последней буквы.

Брата и сестру вывели во двор уже в сумерках. И я смог рассмотреть их только в свете фонарей. Были они на удивление похожи, и с первого взгляда становилось ясно: близнецы, редкий случай, когда они разнополые. Одинаковый разворот бровей, одинаковые серые глаза, одинаковая манера держать подбородок чуть выше, чем позволяет положение.

Девушка была сама по себе очень красивой брюнеткой, это читалось даже сейчас, сквозь месяц карцера: волосы её висели грязными прядями, лицо было серым от каменной пыли, а на скулах лежали тени. Брат выглядел не лучше, только держался на полшага впереди сестры, привычно, как держатся те, кто всю жизнь заслоняет.

Кандалы с них сняли тут же. Кузнец сбивал заклёпки, близнецы стояли молча, и только по тому, как оба одинаково растирали освобождённые запястья, было видно, что месяц в железе они запомнят надолго.

– Пригляд за ними нужен, – тихо сказал мне Гладышев, перед тем как сесть в повозку.

– Это я понимаю, – так же тихо ответил я. – Особенно после случая со стражником.

Ведь что с ним было на самом деле, смотрителю мы не сказали. Также списали на больное сердце.

Я усадил брата и сестру в повозку сразу, не задерживаясь во дворе ни одной лишней минуты. С крыльца нам вслед смотрел Фрол Игнатьевич, и взгляд его багрового лица я чувствовал спиной до самых ворот.

Наш кучер тронул лошадей, решётка осталась за спиной, и глухие стены острога поползли назад. Сила возвращалась ко мне с каждой саженью, и по тому, как разом выпрямились спины близнецов, я понял, что чувствуют они сейчас то же самое.

Варвара прикрыла глаза и подставила лицо ветру, Вениамин сжал и разжал пальцы, глядя на собственные руки так, словно проверял вернувшийся инструмент.

– Мы всё честно отработаем, – сразу заявила девушка.

– Варя… – брат дёрнулся её остановить, но не успел.

– Что «Варя»? Я двадцать два года Варя, – отрезала она, не поворачивая головы. – Людям, которые платят за нас тысячу сто рублей, положено сказать это сразу, а не мяться, как ты любишь.

– Положено сначала узнать, зачем мы им понадобились, – процедил Вениамин. – А потом уже раздавать обещания на годы вперёд. Тебя один раз уже подвела эта привычка: говорить раньше, чем думать.

– Меня подвела твоя привычка верить бумагам, – огрызнулась Варвара. – Напомнить, чья подпись стояла первой?

Они сцепились взглядами поверх моей головы, и по напряжению было понятно, что перепалка эта идёт у них не первый год и закончится нескоро. Даже голоса у близнецов в споре звучали одинаково, с одной и той же упрямой ноткой.

– Отработаете. В этом можете не сомневаться, – серьёзно ответил я и подождал, пока оба взгляда, одинаково серых и настороженных, сойдутся на мне. – Но перед этим рассказывайте: зачем вы стражника отравили?