Текст книги "Чокнуться можно! Том 3 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 18
Я впервые получил подобное сообщение. Ни в этой жизни, ни в прошлой такого со мной ещё не случалось. Я пока не получил никаких объяснений, от системы, но создаётся впечатление, будто произошло что-то непоправимое. Нечто настолько опасное для меня и моего организма, что я рискую потерять всё, чего добился.
В этот момент в кабинет вошла Полина. Она сразу же заметила, что со мной что-то не так.
– Алексей Сергеевич? – нахмурилась она. – С вами всё в порядке? От меня не заразились случаем?
– Мой иммунитет вам не пробить, Полина Викторовна, – через силу усмехнулся я. – Всё хорошо, просто задумался на счёт одного пациента.
Я мысленно потребовал объяснений от системы. Немотивированная тревога продолжала нарастать. Казалось, что сердце бьётся уже не в грудной клетке, а прямо в горле под кадыком.
/Синхронизация носителя с системой нестабильна./
/Прогнозируемое время до полного разрыва совместимости: 8–10 часов./
Система не врала, и не преувеличивала. Не знаю, что за ошибка произошла, но она и в самом деле критическая.
Я перечитал эти строки несколько раз, во рту пересохло. Восемь часов… Ещё немного и я потеряю систему, которую так долго тянул к пику её возможностей. И никаких объяснений – почему это произошло.
И проблема ведь не только в том, что я из-за рассинхронизации могу лишиться своих способностей. Плевать на них, если уж дело пахнет жареным. Главная проблема в том, что отключение от системы потенциально может привести меня к гибели.
Именно поэтому я так рьяно пытался повысить совместимость и стабилизировать её на ровном уровне. Она слишком тесно связана с моей нервной системой. Исчезнет система – и я могу получить необратимые повреждения головного мозга.
Нельзя этого допустить.
Что пошлоа не так? Почему нейроинтерфейс сломался?
Первой мыслью был орден. Тот самый дистанционный контракт, который я заключил пару дней назад. Я ведь ощутил, как система синхронизирует меня с кем-то на расстоянии. Может, дело в нём? Может, глава целителей как-то повлиял своей магией на мой нейроинтерфейс? Что-то подкрутил, или попросту уничтожил уже имеющиеся связи?
Но эту версию я сразу же отмёл. Обычно, когда система чувствует хоть какой-то минимальный подвох, она сразу же сама себя блокирует и высылает мне сообщения. Но во время заключения договора ни единого предупреждения, ни намёка на угрозу не было. Наоборот, я тогда отчётливо почувствовал, что намерения у ордена чистые. Если бы контракт нёс опасность, нейроинтерфейс заорал бы об этом ещё тогда, а не сейчас, во время обеденного перерыва.
Но что тогда? Может, система перегрелась, потому что я переборщил с уровнем совместимости? Выжал из системы в той амбулатории больше, чем она способна вынести, и надорвал её?
Тоже мимо. Система сама вела меня к максимуму всё это время. Она поощряла каждый шаг наверх. Глупо думать, что финальный рывок её угробил. Она хотела этого рывка точно так же, как и я.
Я снова заглянул в строку и наконец заметил то, на что ранее не обращал внимания. Система всё-таки выдала краткий отчёт о критической ошибке.
И ситуация запуталась ещё сильнее.
/Источник сбоя: внутренний конфликт носителя./
/Локализация: подсознательный уровень./
Внутренний конфликт на подсознательном уровне? Даже не смотря на опыт работы психиатром, я совершенно не понимаю, что имеет в виду система.
Какой ещё конфликт? У меня впервые за долгое время всё устаканилось. Оксану я отговорил от глупостей, с Леной помирился, Макса вытащил из его прошлого, вышел на орден лекарей. Жизнь наладилась, никаких проблем нет. Какой ещё, к чёрту, подсознательный конфликт?
– Я пойду к заведующему, разберусь с льготными препаратами, – предупредила Полина. – Если понадоблюсь – звоните.
– Иди-иди, – кивнул я. – Ты ещё не восстановилась, так что не перерабатывай. Геройство сейчас ни к чему.
Она ушла, а я остался наедине со своими мыслями. Пытался продумать хоть какой-то план действий. Понять, что за конфликт назрел внутри меня.
Так бы и просидел до вечера, если бы в дверь ординаторской не сунулся Бахаев.
Наш нарколог выглядел, как всегда, помятым. Хотя, учитывая, какой образ жизни он ведёт – ничего удивительного тут нет.
– Алексей, выручай, – затараторил он прямо с порога. – Тут дело такое. Мне сегодня надо пораньше свалить, обстоятельства кое-какие возникли… Понимаешь? А на вечер записан хроник, алкаш со стажем. Капельницу надо поставить, да пообщаться с этим товарищем. Не примешь за меня? У тебя ж язык подвешен, ты с такими умеешь…
Я повернул к нему голову.
И в этот момент что-то внутри меня загорелось. Такое ощущение, будто лёгкие обдало пламенем. Я ещё даже ничего ответить Бахаеву не успел, ни одной мысли толком не сформулировал. Но произошло то, чего я сам от себя не ожидал. Мой взгляд автоматически впился в Бахаева так, что тот осёкся на полуслове и попятился к двери.
Понятия не имею, что я сейчас за гримасу такую изобразил, но нарколога она до дрожи напугала.
– Ладно, ладно, – он поднял руки, будто сдаётся. Нервно рассмеялся. – Сам приму, чего ты так реагируешь! Как волк дикий, чесслово!
Он выскользнул за дверь и тут же прикрыл её за собой.
Вокруг повисла тяжёлая тишина, которую нарушало только моё надрывное дыхание. Сердце продолжает колотиться, а жар в груди всё ещё не спадает.
И что это сейчас, чёрт подери, было?
Почему я так на него посмотрел? Такое чувство, будто… Будто я был готов глотку ему перегрызть.
Я ведь на самом деле не злился на Бахаева. Мне не трудно принять его пьяницу. Я уже сто раз выручал коллег и сам часто получал от них помощь. Это – абсолютно нормальные отношение между коллегами в медицинской организации. У меня нет ни единой причины смотреть на него так, будто он какой-то предатель или враг народа!
Я чётко осознавал, что случилось несколько минут назад. В моём сознании появилась острая потребность. В тот миг, когда Бахаев попросил принять своего пациента, во мне проснулась жуткая звериная злоба. Желание не только отказать в помощи, но и раздавить коллегу. Поставить его место и показать, кто здесь хозяин.
И тут до меня наконец дошло.
Это ведь был не я.
Это снова ОН… Снова ЕГО повадки. Александр Борзов. Прежний хозяин этого тела. Уголовник, садист, и просто конченая сволочь, в чьей шкуре я живу в течение последнего года.
Я ведь чувствовал эти вспышки и раньше. Редко, на краю сознания, но всё же они проявлялись. Желание ударить, унизить, причинить боль возникали всегда, когда что-то шло вразрез с «понятиями» моего предшественника. Но я научился подавлять посылы его подсознания.
Однако сейчас воля этого давно ушедшего человека полезла из меня с удвоенной силой.
Я снова взглянул на системной сообщение.
/Источник сбоя: внутренний конфликт носителя./
Вот он… Тот самый конфликт. Вот о чём система твердила!
Видимо, когда я поднял совместимости почти до максимального значения, где-то в подсознании открылся канал. Путь прямо к обрывкам личности Борзова. И через него полезло то, что система всё это время старалась сдерживать. Очаг его памяти. Повадки, инстинкты и рефлексы уже погибшего человека.
Теперь понятно, почему совместимость застряла на субмаксимальной отметке и не достигла ста процентов.
Эта недостающая сотая процента – и есть Борзов. Система, добравшись до максимума, попыталась выскоблить прежнего владельца. Но это и стало её главной ошибкой. Она не справилась, надорвалась. А очаг от этой попытки, наоборот, проснулся и попёр наружу.
И больше всего эта ситуация меня напрягает тем, что я пока что понятия не имею, как с этим бороться. Это ведь не пациент, который пришёл ко мне на приём. На этот раз я должен справиться с самим собой. Враг сидит внутри меня. И он от меня неотделим.
Хотя… Нет уж. Я не сдамся. Никогда не сдавался и сейчас не позволю какому-то поганому уголовнику сожрать меня изнутри.
Я – психиатр. Если я умею вправлять чужие мозги, то справлюсь и с собственными. Главное, ни в коем случае не паниковать, и не сдаваться.
Я мысленно заговорил сам с собой, как заговорил бы с пациентом на приёме.
«Эта злость не твоя. Ты не желаешь зла Бахаеву. Ты, как и всегда, лечишь людей. Это твоё призвание – помогать людям. Злоба принадлежит не тебе, она чужая. Это отпечаток, остаточный признак старого хозяина тела. Назови его и отдели от себя».
Так, как я делал с женой Щербакова. Та же самая методика.
На пару секунд полегчало. Жар в груди притих.
Но это состояние продлилось недолго. Через несколько минут в голове промелькнула мысль, которую я сам лично не думал.
«А может, оно и к лучшему, что он просыпается? Может, хватит уже сюсюкаться со всеми подряд? Сколько можно прогибаться под заведующих, под коллег и пациентов. Нужно поставить всех этих людей на место. Так, как я это умею. Промыть им всем мозги – делов то!»
Я аж вздрогнул. Затряс головой.
Нет, стоп. Это снова его мысли!
Следующие двадцать минут я сидел и повторял про себя одни и те же предложения. Ковырялся в собственных мозгах и вычленял внедрённые мне устои.
В конце концов заметил, что сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось. Я снова заглянул на показатели нейроинтерфейса.
/Стабилизация частичная./
/Прогнозируемое время до полного разрыва совместимости: до 00:00./
Полночь, значит…
Я лишь отсрочил неизбежное. Хорошо, можно считать это маленькой победой. Но расслабляться рано. Метод работает со скрипом, одними внутренними монологами я не обойдусь.
Только вот к концу дня всё кончится. Если я не разберусь с этим окончательно, в полночь система разорвёт совместимость, а дальше – два варианта. Либо я умру, либо растворюсь в остатках личности предшественника.
И, честно говоря, я не уверен, что второй вариант лучше первого.
Едва я немного отдышался, как зазвонил внутренний телефон. Я снял трубку.
– Алексей, ты? – голос Жарова звучал озадаченно. – Слушай, подойди в терапию, в стационар, а? Тут странная штука творится. Заведующая отделением не понимает, что происходит. Я, честно говоря, тоже. Глянь свежим глазом.
– Что опять у вас стряслось?
– На словах не объяснишь. Сам увидишь. Подойдёшь?
– Иду, – я с трудом сдержал чуждое мне раздражение, и положил трубку.
И снова в голове ядовитая мысль.
«Делать им нечего, дёргают по любому чиху, сами ни на что не способны, дармоеды…»
Я собрался с силами и зашагал в терапевтический корпус, на ходу продолжая внутреннюю борьбу. И с каждым шагом понимал, что держать оборону выходит всё труднее.
Жаров поджидал меня в коридоре.
– О, быстро ты, – он пожал мне руку. – Пойдём, покажу. Только тихо, не спугни.
– Кого не спугнуть-то? – не понял я.
Вместо ответа он поманил меня за собой и подвёл к застеклённой двери холла, где пациенты обычно коротали свободное время. Диванчики, пара столиков, телевизор под потолком, кадка с засохшим фикусом в углу.
За одним из столиков сидели две женщины.
– Вон те две, – шепнул Жаров. – Поступили позавчера, обе по терапии. Одна с обострением панкреатита, вторая с гипертоническим кризом. Обеим лет по сорок, вроде. Точно не больше! И вот уже второй день с ними чёрт-те что творится. Медсёстры жалуются, заведующая жалуется, а я, честно, даже подходить к ним опасаюсь. Глянь, ты по этой части спец.
Я присмотрелся.
/Сканирование. Объект 1./
/Аффект неустойчивый. Перепады настроения в течение суток: выраженные. Маркеры: ускорение речи, переоценка собственных возможностей, сниженная критика./
/Сканирование. Объект 2./
/Аффект ровный. Психопатология не выявлена. Маркеры: повышенная внушаемость, склонность к магическому мышлению./
Любопытно. Вот так комбинация!
Первая женщина, худощавая, с короткой стрижкой, в одной майке, несмотря на больничную прохладу, говорила без умолку, размахивала руками и то и дело подскакивала на месте. Глаза у неё блестели лихорадочно, движения были резкие, порывистые.
Вторая, полная, рыжая, с пышной химической завивкой, восседала напротив с колодой карт. Раскладывала их на столике с важным видом, что-то приговаривала, водила пальцем над картинками и поглядывала на соседку с видом оракула.
– Лизонька, тебе казённый дом выпадает, – протянула она. – Вон, гляди, бубновая дама легла, а рядом крести. Это, значит, к перемене места и к большим хлопотам. А вот тут король пиковый, тёмный человек. Он тебе врать будет, ты ему не верь.
– Какие хлопоты, Зин, ты что несёшь! – худощавая эмоционировала так, что от её голоса даже стёкла дрожали. Слишком уж она какая-то… заведённая. – У меня всё прекрасно! У меня вообще всё теперь прекрасно будет! Я как выйду отсюда, я бизнес открою, я тебе говорила? Свечки лить буду, ароматические, по сто рублей продавать буду, я уже всё придумала, рынок прощупала, я в этом гений, понимаешь, гений!
У меня аж голова закружилась от её монолога. Тараторит так, что уши вянут.
– Дура ты, прости господи, а не гений, – невозмутимо отозвалась рыжая и шлёпнула новую карту. – Вон, семёрка пик. Пустые хлопоты тебе и разорение.
– Сама дура! Гадалка базарная! – Лиза вскочила, едва не опрокинув столик. – Сидит тут, людям головы морочит своими картонками!
Я наблюдал за этим спектаклем с возрастающим интересом. И, что характерно, чем дольше смотрел, тем спокойнее становилось у меня внутри. Гневные мысли отступили, будто их и не было. Стоило мне сосредоточиться на чужой психике, на загадке, которую надо распутать, как собственная буря притихла.
Любопытная закономерность. Надо запомнить.
– Ну, что скажешь? – спросил Жаров. – Может, обеих в Саратов, к психиатрам, а?
– Не торопись, – я качнул головой. – Тут две разные истории. Их вообще нельзя в одну кучу валить.
– В смысле две?
– В прямом. Рыжая твоя, Зинаида, психически здорова. Абсолютно.
– Здорова? – Жаров вытаращился на меня. – Она вторые сутки на картах гадает и людям судьбу предсказывает!
– И что с того? – я пожал плечами. – Гадание на картах не диагноз. Это образ мышления, привычка, вера, называй как хочешь. Магическое мышление встречается у уймы абсолютно нормальных людей. Зинаида просто скучает в палате и развлекается, как умеет. Заодно соседку заводит, потому что видит, что та ведётся.
Я указал взглядом на худощавую женщину, которая ненадолго успокоилась и принялась что-то лихорадочно черкать в своём блокноте.
– А вот Лиза, твоя вторая пациентка, это уже по моей части. И тут всё гораздо серьёзнее.
Я вошёл в холл, Жаров двинулся следом, держась на полшага позади.
– Здравствуйте, – я улыбнулся и присел на свободный стул неподалёку от пациенток. – Меня Алексей Сергеевич зовут. Я психотерапевт. Можно к вам присоединиться?
– Психотерапевт? – рыжая Зинаида оживилась и сгребла в кучу свои карты. – О, видать по нашу душу прислали. Ну давайте, доктор, присаживайтесь. Карты, может, вам раскинуть?
– Чуть позже, – мягко отказался я. – Сначала с Лизой поговорю, если она не против.
– А чего мне быть против! – Лиза вскинула голову, её глаза горели. – Поговорим! Вы знаете, у меня грандиозные планы! Я тут лежу, время теряю, а мне работать надо, у меня идей миллион! Я ночами не сплю, мне не до сна, мне творить надо!
/Эмоциональный фон: возбуждённый. Скачки идей. Снижение потребности во сне. Грандиозные планы./
/Предположительно: маниакальная фаза./
Картина начала складываться.
– Лиза, и давно у вас энергия бьёт через край? – спокойно спросил я.
– Дня три, наверное, – она задумалась на секунду и тут же снова затараторила. – А что? Это же здорово! Я наконец-то живу! Вот раньше, месяц назад, я вообще с кровати встать не могла, лежала пластом, выла в подушку, думала, всё, конец, незачем жить. А теперь меня прёт, понимаете? Я – королева мира! Прёт меня! Прёт!
Вот оно. Месяц назад лежала пластом и не хотела жить. А сейчас королева мира и спит по два часа. Как нельзя кстати подходит присказка: «Тут и к гадалке не ходи!».
Диагноз ясен.
/Анамнез указывает на чередование фаз: депрессивная – маниакальная./
/Высокая вероятность: биполярное аффективное расстройство./
Другими словами, старая добрая «биполярка». Человек живёт в метаниях между двумя крайностями. И это сильно истощает организм. Здоровый человек всегда находится в балансе между страданиями и пиком удовольствия.
– Лиза, – заговорил я, – а тот, прошлый месяц, когда вы с кровати встать не могли, такое ведь не первый раз было, верно? Бывало, что вас то вниз тянет так, что свет не мил, то наоборот, вверх несёт, как сейчас?
Она осеклась. Было заметно, как в её глазах появилось осознание. Повезло – она всё-таки решила прислушаться к моим словам. До таких пациентов не всегда удаётся достучаться сразу.
– Бывало, – призналась она. – Я думала, это характер у меня такой. То расклеюсь, то разойдусь. А мать вечно говорит, что я просто истеричка! Мол, придуриваюсь я!
– Вы не истеричка, – твёрдо сказал я. – И не придуриваетесь. У этого есть своё название. И, более того, есть лечение.
Я повернулся к Жарову, который слушал, приоткрыв рот. Он сработал оперативно. Уже отвлёк Зинаиду – увёл её в процедурные кабинет, чтобы ей там давление померили и вкололи витамины. Нельзя, чтобы она слушала мой разговор с этой пациенткой.
– Биполярное аффективное расстройство, – пояснил я. – Раньше его называли маниакально-депрессивным психозом. Человека в таком состоянии качает между двумя полюсами. То глубокая депрессия, когда нет сил жить, то мания. Как сейчас, когда энергия бьёт ключом. Обычно, сон в таком состоянии не нужен, а планы – один грандиознее другого. И знаете, что самое опасное в мании?
– Думаете, я могу стать буйной? – напряглась женщина.
– Нет, опасно не буйство, а вот эта склонность переоценивать себя. В таком состоянии люди берут безумные кредиты, бросают семьи, лезут в авантюры. Вы вот уже решили свой бизнес на свечках ароматических открывать.
– И по сто рублей каждую продавать! – гордо вставила Лиза.
– Всё это, конечно, здорово и интересно. Но через неделю фаза сменится, накатит депрессия, и вы будете лежать пластом. И думать о том, что ваш бизнес прогорел, как эти самые свечки. А депрессивные состояния очень опасны. Но мы с вами этого не допустим.
Я не стал излишне пугать пациентку, но в уме держал, к чему может привести депрессия. А список там обширный. От тяжёлых состояний, когда человек вообще подняться не может, до ситуаций, когда пациент начинает вредить самому себе.
– Но вы говорите – это лечится? – уточнила Лиза.
– Лечится, – подтвердил я. – Не за день, конечно. Но при правильно подобранной терапии человек живёт нормальной полноценной жизнью. Главное, поймать вовремя и не запускать.
Я включил гипнотический режим, и придал своему голосу ровную убаюкивающую глубину.
– Лиза, послушайте меня внимательно. То, что вы сейчас чувствуете – подъём и лёгкость – это всё не по-настоящему. Не думайте, что это – ваша сила. Проблема в том, что это болезнь под силу маскируется. Можно сказать, что она даёт вам крылья, чтобы потом резко сбросить вниз. Поэтому сейчас, прошу вас, не надо принимать поспешных решений. Никаких бизнесов, кредитов и всего прочего. Дайте себе паузу. Договорились?
/Воздействие принято. Уровень возбуждения снижается./
Она моргнула. Лихорадочный огонь в глазах поугас, плечи опустились.
– Договорились, – выдохнула Лиза. – А то меня и правда несёт куда-то… Сама себя не узнаю.
– Я возьму вас к себе на учёт. Будете регулярно наблюдаться. Ничего страшного в этом нет. Подберём терапию. Я назначу вам нормотимики, чтобы выровнять эти эмоциональные качели. Нормотимики – это препараты, которые стабилизируют настроение. Наша задача – сделать так, чтобы больше не было никаких взлётов и падений. Согласны на такое?
– Конечно, – закивала она. – Спасибо вам большое! Мне никто раньше не объяснял… Все только пальцем у виска крутили.
– Теперь объяснили, – я поднялся. – До встречи. После выписки из стационара обязательно запишитесь ко мне. Зовут меня Борз…
Я осёкся.
Твою ж… Да что я такое несу? Чуть не назвал фамилию своего предшественника. Благо, никто этого не заметил.
– Астахов Алексей Сергеевич, – поправил себя, а затем последовал в коридор вместе с Жаровым.
– Слушай, ну ты даёшь, – он покачал головой. – Я думал, что они обе с приветом, а оно вон как оказалось… Спасибо, что выручил. Уже не первый раз спасаешь.
Жаров хлопнул меня по плечу и ушёл по своим делам, а я остался стоять в коридоре.
И вот тут меня снова накрыло.
Стоило отвлечься от пациенток, как буря внутри поднялась с новой силой.
«Благодарит он, видите ли! А сам ни на что не способен. Бестолочь… И как таких только к пациентам допускают? Только спихивать и способны…»
Я уловил закономерность.
Пока я работаю и копаюсь в чужой психике, Борзов отступает. Концентрация на пациенте глушит его. Но стоит мне освободиться, и пламя вспыхивает снова.
Я заглянул в интерфейс.
До разрыва остаётся всё меньше. Время выходит. Очевидно, долго я так не протяну. Подавлять вспышки усилием воли я могу, но это – не лечение. Нужен какой-то радикальный метод. Что-то, что займёт меня целиком и надолго.
И, кажется, я уже знаю, что можно предпринять!
Действенный метод подвернулся сам.
Я едва дошёл до ординаторской, как меня перехватила старшая медсестра терапии, замотанная женщина с пучком седеющих волос.
– Алексей Сергеевич, золотой вы наш, выручайте, – заговорила она с ходу. – У нас на сегодня дежурного в стационаре нет. Совсем нет. Кто в отпуске, кто на больничном, а Жаров десятый день кряду дежурит, его уже по закону ставить нельзя. Терапевтов свободных ни одного. А вы ж у нас и психиатр, и общую терапию имеете, можете как обычный доктор подежурить. Все остальные отказались. Прошу вас, останьтесь на ночь.
В другой день я бы, может, и отказался. Дежурство после полного рабочего дня штука выматывающая. Но сейчас я смотрел на эту просьбу совсем иначе.
Целая ночь среди пациентов. Целая ночь работы, которая глушит Борзова. Если я весь остаток отпущенного срока буду занят больными, если ни на минуту не дам себе отвлечься, то, может, и протяну до утра. А может, и сам с собой за это время разберусь.
– Останусь, – твёрдо сказал я.
– Ой, спасибо вам! – медсестра прижала руки к груди. – Вы наш спаситель!
«Спаситель, ага. Глупая баба! Не понимает, что я просто бесхарактерный болван, который никому отказать не…»
– Ой, да заткнись ты! – прошептал себе под нос я.
Не удержался.
Каким же безмозглым человеком был этот Борзов. Не видит разницу между бесхарактерностью и желанием служить своему делу. Более того, обрывки его памяти ещё не осознали, что я остаюсь на дежурстве, чтобы бороться со своим главным врагом.
И это мне только на руку.
Дежурный врач, которого я сменял, сдал мне отделение часам к шести вечера. Пробежался по тяжёлым пациентам, показал, кто на каких препаратах сидит, отдал ключи и умчался домой. Я, наконец, остался один.
Вечер закрутил меня сразу. Поступил мужичок с подозрением на прободную язву. Я возился с ним, вызывал хирурга, оформлял перевод. Потом одной старушке с одышкой стало хуже, и я корректировал капельницу. Следом приёмный покой, потом обход, потом снова приёмный.
Я бегал по корпусу, заполнял истории, выслушивал, осматривал пациентов, и в этой круговерти Борзов почти не подавал голоса. Работа держала меня на плаву.
За окнами стемнело. Наконец, в стационаре стало тихо. Все пациенты были стабилизированы, а дежурные медсёстры разошлись по постам. Я заварил кофе, присел в ординаторской, чтобы перевести дух и заглянул в интерфейс.
/До полного разрыва совместимости: 2 часа 40 минут./
Почти десять вечера. Быстро время пронеслось.
Проклятье… Метод работает, но медленно. Борзов притих, но не исчез. Пока что я не продвинулся дальше. Нужно менять тактику. Иначе…
В дверь ординаторской постучали. И через мгновение ко мне заглянула молоденькая медсестра.
– Алексей Сергеевич, тут пациент один просит подойти. Из третьей палаты. Он днём сегодня поступил, ещё до вас. Жалуется на головную боль. Говорит, намного хуже стало.
– Что за пациент? – спросил я.
– Да я толком и не знаю, им первая смена занималась, – ответила она. – Там невролог историю болезни не закончил ещё оформлять, а система тормозит. Но у пациента голова перебинтована, травма какая-то. Палата третья. Сходите? Он прям очень настойчиво просит.
– Конечно, сейчас проведаю его, – кивнул я.
По пути меня кольнуло какое-то странное предчувствие. Снова поднялся уровень тревоги, но я списал его на усталость и на Борзова, который то и дело подкидывал мне ложные мысли.
Я толкнул дверь третьей палаты и вошёл внутрь.
Палата одноместная, освещена только тусклым ночником у изголовья. Странно… Кровать почему-то застеленная и при этом пустая. Никакого пациента в ней нет.
Я шагнул внутрь и в этот момент за моей спиной тихо клацнула дверь. И следом, очень в ночной тишине, лязгнула щеколда. Очевидно, меня только что закрыли изнутри. Пациент затаился в углу, а я его не заметил. В темноте было плохо видно, а система сильно вымоталась из-за постоянной борьбы с Борзовым.
Я резко обернулся.
Позади меня стоял знакомый силуэт. Голова действительно перебинтована, вот только, подозреваю, что эта травма – лишь прикрытие.
Рядом со мной стоял настоящий Астахов. Тот, кто теперь по документов зовётся Александром Борзовым.
И в руке у него поблёскивал нож.
– Здравствуй, доктор, – произнёс он спокойно. Даже умудрился выдавить из себя отвратительную ухмылку. – А я заждался уже.
/Объект. Эмоциональный фон: холодная решимость. Подавленная ярость. Уровень угрозы: критический./
Я медленно поднял ладони, показывая, что в них пусто.
– Голову-то зачем себе расколотил, болезный? – спокойно спросил я, указав взглядом на бинт. – Неужели только для того, чтобы сюда лечь?
– А как иначе? – он усмехнулся, не опуская ножа. – Просто так в стационар не положат. Пришлось попросить своих ребят. Помогли, приложили чем надо, и очень аккуратно. Побаливает, зараза, зато теперь повод есть в больнице полежать – травма головы, наблюдение. Уж больно мне захотелось встретиться с тобой именно здесь. Мы ведь, получается, оба врачи. Захотелось мне поставить точку в наших с тобой проблемах. И мы с тобой тут одни в одной палате. А за окном – ночь. Идеальное стечение обстоятельств, правда?
Он совсем спятил… Пока что нет времени анализировать его мысли. Нужно думать!
Дверь заперта на щеколду изнутри. Окно глухое. Медсестра на посту в другом конце коридора, не докричишься. А даже если и смогу позвать на помощь… Нет. Нельзя этого делать. У него нож. Я не собираюсь рисковать коллегами. Любой, кто сюда сунется, окажется под лезвием.
– Слушай, – я постарался придать голосу усталую обыденность. – Ты что, опять из-за денег припёрся? Опять двадцать пять! Я тебе сто раз говорил, и ещё раз скажу. Денег ты не получишь. Серьёзно, ты задолбал уже с этими деньгами.
– Деньги? – к моему удивлению, он рассмеялся. – Нет, не в них дело. Я уже понял, что вытрясать их из тебя бесполезно.
– Тогда зачем ты здесь?
– Я пришёл за справедливостью, – улыбка тут же сползла с его лица. – Я ведь долго тебя оставить пытался. Честно. Думал – всё. Плюну, забуду про тебя. Начну жизнь заново. И вроде начал, но… Что-то не получается. Какой-то незакрытый гештальт. Не выходит жить спокойно. Сижу ночами и думаю… Ты ведь у меня всё забрал. Имя моё носишь. Жизнь мою живёшь! Зараза, причём так живёшь, как я ни разу бы не сумел. Тебя тут на руках носят. Лучший доктор Тиховолжска, спаситель! А я кто? Я с бандой шляюсь. И меня это устраивает, понимаешь? Меня просто бесит, что ты, пользуясь моим именем, смог достичь того, чего не достиг я. Поэтому пора поставить точку в этой истории. Сегодня же.
Он сделал шаг ко мне, перехватил нож поудобнее.
И в эту секунду я понял, в какой ситуации оказался. Всё гораздо хуже, чем видится.
Передо мной стоит человек с ножом. И он пришёл за расплатой.
А внутри меня – другой враг. Борзов. Прежний хозяин этого тела уже почуял опасность. Его звериная сущность хлынула наружу с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Он жаждет крови.
«Бей первым. Сломай его. Размажь по стене. Ты сильнее. Ты всегда был сильнее».
И самое ужасное – с каждой секундой мне всё больше хотелось его послушаться.
Я меж двух огней. Один хочет меня убить. Другой хочет, чтобы убил я.
А до полуночи остаётся менее двух часов.
