Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Вот, – сказал я. – Учитесь: человек сделал себе салат. Не хватает только уксуса, фарфора и лакея!

Промышленники заржали.

Попробовал сушеную рыбу. Мать моя женщина!

– Хороша! – похвалил я, когда челюсть пришла в норму. – А в пушку ее зарядить вместо ядер не пробовали?

Все снова взоржали, аки кони.

– Что вы вашсясьво, кочевряжитесь? Мы всю жизнь юколу эту едим, – сказал молодой промышленник.

– Беда. У вас тут вся трапеза устроена так, чтобы человек заранее привык к смерти и потом шторма не боялся. Вам бы картошечку сюда, жареную. Мммм…

Все недоуменно переглянулись. Похоже, такого зверя они не знали.

Рыжий подвинул мне китятину.

– Ежели юкола тверда, вот это пожуйте. Оно мягкое.

– После юколы вашей и приклад штуцера покажется мягким!

В общем, я ел, грел пальцы у костра, посматривал на крепость и лелеял одну мыслишку.

Вчера в суматохе был потерян один из Лепажей. Это было прям очень печально! Во-первых, лишний ствол в ближнем бою мог сыграть свою роль – точь-в-точь как вчера возле ворот крепости. Во-вторых, Лепажи – это всё-таки дуэльные пистолеты. Их должно быть два!

И тут-то меня начала точить мысль. Может сходить, поискать?

Глава 10

Нет, серьёзно. А чего бы не сходить?

Вряд ли после вчерашнего лютого ливня индейцы там очень уж сильно шарились. Сидят, наверно, в крепости и не жужжат. Конечно если я умудрился посеять пистолет прямо у ворот крепости – тогда всё. Пиши пропало. Но вдруг еще найдется?

Кусков нашёл мне проводника – тощего кадьякца с лицом человека, давно переставшего удивляться глупостям, творимым белыми людьми.

– Место знает, – отрекомендовал его промышленник. – Все окрестности знает, байдаркой править отменно умеет. Зовут Тыгак.

– Отлично. Только если я произнесу неправильно, чур пусть сразу не убивает!

Услышав мою идею, Архипыч схватился за голову:

– Да чтож это такое деется! Батюшка Фёдор Иваныч, ну зачем вам этот пистолет? С кем вы тут дуэли крутить собралися, а? С медведем?

А Ефимка сразу запросился пойти со мной.

– Вашсясьво, зачем вам самим по кустам шарить? Просто покажете, где в тот раз были, да и подождете, а я поищу!

Смотрю, парень молодой, весь горит энтузиазмом. Показать себя охота. Я приметно таким же был в его годы.

Таким же дураком.

– Ладно, с нами пойдёшь. Но геройствовать запрещаю: мы там уже наворочали по самое не балуйся… Короче, берем тебя на вакансию носильщика. Если начнёшь лезть, куда не надо – там и оставлю. А Лисянскому скажу, мол пал Ефим Сергунов смертью храбрых.

Ефимка судорожно кивнул.

– Понял.

Архипыч перекрестил его, потом меня, потом штуцер. Штуцер – особенно старательно.

– Батюшка, вы бы хоть раз с дурью вашей не лезли в пекло!

– Ты что, Захар Архипыч, какой нынче скучный? Может, завидуешь нам? А что, пойдем вместе: приманку из тебя сделаем, как в прошлый раз, на Тенерифе. Пойдешь?

Бедный лакей аж затрясся, так не по душе пришлись ему воспоминания о канарском приключении.

Архипыч возвел очи горе.

– Господи, спаси и помилуй! Ну за что мне граф такой шебутной достался? Не иначе, грехи тяжкие замаливаю!

Но больше к нам не приставал.

Идти решили утром. Я думал, мы прогуляемся примерно по тому же маршруту, каким шел на крепость наш неудачливый отряд. Но Тыгак удивил меня, подогнав ранним утром трехместный каяк. Частично жестами, частично словами он объяснил, что идти тем же путём опасно: надо будет подплыть с другой стороны

В байдарку мы грузились так, будто собирались не на разведку, а украсть у моря собственную смерть и ещё попросить сдачу. Тыгак запрыгнул в нрее первым – легко и непринужденно, как я бы сел за ломберный стол.

А вот нам с Ефимкой пришлось помучиться.

Алеутская байдарка оказалась чрезвычайно узкой и неустойчивой. Намного, намного уже и неустойчивей туристических байдарок! С непривычки я чуть ее не опрокинул. Кадьякец спас положение, энергично работая веслом.

– Ваше сиятельство, не качайтесь, – прошептал Ефимка.

Впрочем, я скоро приноровился. Если умеешь держать равновесие на серфе, к байдарке тоже привыкнешь.

Мы пошли вдоль берега, покачиваясь на невысокой волне. Тыгак ловко, беззвучно опускал в темную пенистую воду весло. Нам он тоже выдал весла, но попытки грести пресек. Оказалось, они нужны для того чтобы поддерживать в узкой лодке равновесие, буквально отпихиваясь от воды, если начинает валить набок.

Берег подошёл из тумана неожиданно близко. Камни, мокрая трава, корни, чёрные стволы. Тыгак ткнул веслом в сторону узкой тени между кустами.

– Там.

Высадились, дружно втащили каяк на берег. Лес встретил мокрой хвоей, запахом грибной гнили. Тыгак шёл первым, бесшумно мелькая между деревьями. Мы с Ефимкой старались выглядеть не хуже, но получалось… как всегда.

Наконец, Тыгак остановился у склона и показал вверх. Между редких деревьев просматривались темные стены тлинклитской крепости. Явственно запахло дымом.

Окинул взглядом окрестности, припоминая, где находился во время штурма. Тыгак с опаской посматривал по сторонам. От крепости доносились обрывки далеких голосов тлинклитов, да и

– Слышь, Ефим. Давай так сделаем: я залезу вон на ту ель, буду тебя прикрывать. А ты поищи вон там и там. Только штуцер потом подай: я с ним не залезу.

Старая, угрюмая ель росла метрах в трехстах от крепости.

Примерившись, я полез на нее, стараясь действовать тихо. С собой прихватил связку линька.

Эх, и неприятно карабкаться на старое хвойное дерево! Я цеплялся, скользил, шипел, ругался одними губами и дважды едва не навернулся вниз. Ель оказалась насквозь мокрая, кора – как спина старого крокодила.

– Давайте, вашсиясьво – прошептал снизу Ефимка, и я скинул ему веревку.

Он закрепил на ней штуцер. Медленно, осторожно я поднял его, устроился поудобнее. Свернул валиком плащ, устроил в развилку сучьев, ствол положил на него, ремнём притянул к суку, чтобы не плясало. Левый локоть упёр в ствол дерева. Приклад к щеке.

Приложил глаз к трубе, и крепость вдруг стала близкой.

Сверху открывался кусок стены, ворота с поврежденным углом. Из серой мути выхватило узкую щель: бревно, чёрное пятно от огня, край бойницы, мокрый настил, чужая рука, исчезнувшая за стеной.

Очень неудобная магия. Повернёшь чуть резче – всё уплыло, моргнёшь – цель пропала. Сердце стучало так, будто нанялось барабанщиком в гвардейский полк

– Видно? – прошептал снизу Ефимка.

– Нормально. Ну иди, ищи.

Парень ушел. Укрываясь в подлеске, он стал обшаривать окрестности в поисках моего Лепажа.

Ну а я остался наверху, рассматривая крепость. Все бы ничего, но налетели комары, да столько, что я вскоре возненавидел ель, крепость, собственную шею и всех людей, которым когда-либо нравилась охота.

Поначалу на стене было пустынно. Затем появился индеец, остановился у повреждённого угла, рассматривая его.

Наведя резкость, я рассмотрел его. Богатый плащ, белый орлиный пух в волосах. Рядом появилось еще несколько воинов. Один наклонился, другой показал на ворота, третий отступил, освобождая место.

Этот тип стоял боком, глядя вниз, туда, где во время штурма мы пытались жечь стену.

И тут я его узнал. Скаутлельт!

Точно, он. Ах ты, зараза!

И вот казалось бы – ну пришли мы искать пистолет. Поискали. Нашли (или нет) и тихонько так растворились в закате. Так нет! Рука сама собой потянулась за штуцером! Сама, клянусь!

Проверил полку. Сухо. Кремень – на месте. Отвел курок назад. Успокоил дыхание.

Не торопиться. Сейчас… Сейчас.

Крест из волосков лёг чуть ниже плеча.

Ветер слабый. Упор держит. Труба, вроде, не сбилась. И дистанция терпимая.

Скаутлельт остановился.

Спуск.

Треньк! Кремень дал искру, полка радостно вспыхнула.

Между этим маленьким огнём и большим ударом всегда есть доля мгновения, в которую человек успевает понять, что он уже всё испортил или всё сделал правильно, но узнать об этом всё равно не может.

Бейкер толкнул в плечо, и дым закрыл мир.

Грохот выстрела разорвал тишину.

Дым уходил медленно, рвано, мокрыми клочьями. В трубе метнулась стена. Бревно. Чёрное пятно. Край настила.

Скаутлельт дёрнулся, словно тело его вдруг забыло, как держится человек. Белый пух над головой взлетел, будто кто-то тряхнул маленькую подушку. Он сделал шаг назад – не по своей воле, а потому что земля под ним закончилась.

И исчез за стеной.

На миг крепость замолчала. После выстрела обычно ждёшь крика, суеты, ответного огня. А тут тишина, как пауза в карточной игре, когда шулер понял, что его поймали за руку, но ещё не решил, что делать дальше: переворачивать стол или хватать канделябр.

Потом на крепостью разнесся дикий вой. Люди заметались по стене. Кто-то бросился к месту, где упал вожак. Кто-то показывал в нашу сторону, другие орали так, будто хотели криком вернуть мёртвого с того света. Хлопнули несколько ружейных выстрелов, пули ушли в лес.

Но вскоре глазастые индейцы заметили выплывшее из ветвей «моей» елки облако дыма и начали стрелять по мне. Одна пуля ударила в ствол ниже меня, вторая – срезала ветку справа. Третья вошла в ствол так близко, что щепка царапнула мне щёку.

Тыгак внизу сказал одно слово.

Его не понял, но смысл был очевиден: валим. Валим, Федя, валим!

Прибежал Ефимка.

– Ваше сиятельство! – прошипел он. – Штуцер извольте!

Вот тут оказалось, что слезать с дерева после удачного выстрела гораздо труднее, чем лезть наверх для него! Быстро отцепил ремень. Ефимка принял Бейкер снизу, обеими руками, осторожно, будто младенца, уже успевшего убить вождя.

– Трубу не стукни!

– Да понял я!

– Понял он. Все всё понимают, пока стекло не хрустнет!

Слез я плохо, почти падением. Ветка хлестнула по уху, сапоги скользили по стволу.

– Скорей, вашсясьво, бегут уже! – паниковал Ефимка.

– Да иду я, иду, – прошипел я, сваливаясь с ели. – Жив?

– Я-то?

– Да не ты. Штуцер!

– Жив, чего ему сделается!

– Тогда и ты пока пригодишься. Лепаж нашел?

– Никак нет, не успел.

– Ладно, ну его к черту. Бежим отсюда нахрен, пока копья задницами не поймали!

И мы бросились наутек. За спиной раздавались крики, в лесу трещали ветки. Иногда хлопало ружьё – в лес, в туман, в страх, в тот самый куст, который, по мнению тлинкитов, только что принес их вождю смерть. Не знаю, гнались ли за нами. Возможно, что и нет: воображение в такие минуты честно работает на все двести процентов, рисуя всякие страсти.

Уже привычно мы прыгнули в байдарку (привычно едва не перевернув ее) и поплыли к Неве. Тыгак, сбросив маску безразличия, теперь смотрел на нас с плохо скрываемым ужасом. Понял, сын лесов, что можем не только утопить, но и пристрелить.

На палубе уже стояли люди. Матросы, промышленники, офицеры – все смотрели то на берег, то на нас.

Ефимка вдруг понял, что сейчас к нам будут очень серьезные вопросы, и что держит он не просто ружьё, а вещественное доказательство барской дурости. Осознав все это, парень попытался спрятать ружье за спину, что ожидаемо не получилось: длинный ствол Бейкера обличающе торчал из-за его спины.

Первым у трапа оказался Лисянский.

Юрий Фёдорович оглядел меня, Ефимку, мокрую одежду, грязь на сапогах, штуцер с трубой и сказал:

– Где вы пропадали, граф?

– Ээээ, ну, гулял. Осматривал берег. А что такого?

Тут (очень вовремя) из крепости донёсся новый приступ индейского воя.

Лисянский перевёл взгляд туда.

– На берегу, кажется, тоже вас заметили. И запомнили не с лучшей стороны!

– Ничего не знаю. Мы вели себя вполне прилично!

– Граф, на моём корабле люди обычно сообщают, куда уходят с оружием.

– Шутите? Тут без оружия и шагу нельзя ступить! Хотите стать моей нянькой?

– Ни в коем случае, – сухо сказал он. – Не хочу поседеть раньше времени.

Повалишин подошёл, осмотрел меня, затем – на штуцер Бейкера.

– Стреляли? Прицел выдержал?

– Что ему будет? Он много крепче, чем моя нервная система.

Лейтенант снова глянул на крепость, где вновь поднялся вой, и воздержался от дальнейших расспросов.

Ефимку тут же окружили матросы, стали шепотом расспрашивать. Парень, став центром внимания, сиял, как самовар и, судя пор всему, болтал лишнего.

Архипыч схватил его за рукав и прошипел:

– Рот закрой, ирод. Герой нашёлся. Сейчас из твоей болтовни всем нам верёвку свяжут.

– Так ведь…

– Молчать!

Подошла Моана, с тревогой заглянула мне в лицо.

– Федя сделать так, что плохой дом кричать?

Успокаивающе обняв ее, склонил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые, цвета воронова крыла, волосы.

– Плохой дом сам начал.

– Федя всегда так говорит, когда сделать хуже.

– Лучше. Ну что ты, глупышка? Все к лучшему!

Кажется, Моана мне не поверила.

– Важный человек? – спросила она.

Я посмотрел на крепость.

– Да.

– Тогда за ним придут тени.

– Так ему и надо.

Всю ночь крепость не спала.

Сначала оттуда неслись крики, затем – вой, потом – отдельные выстрелы. На стенах метались огни. То быстро, будто внутри бегали люди, то медленно, будто кто-то шёл с факелом и не знал, куда теперь податься.

На «Неве» тоже никто толком не ложился. Как будто все что-то предчуствовали.

* * *

К рассвету крики стихли. Не было обычных движений на стене. Не мелькали головы. Не торчали ружейные стволы. Не ругались, не пели, не стреляли в белый свет, не показывали нам, какие мы лохи, а они – молодцы.

Ничего. Только мокрые брёвна, серая утренняя муть и вороны. Над крепостью кружили на удивление много ворон. Слишком много для места, где, по идее, сидит бодрый и боеспособный гарнизон.

Марсовый дозорный первым сказал:

– В крепости тихо. И на стенах никого нет.

– Спасибо, братец, – пробормотал я. – Без тебя мы бы подумали, они там бал дают.

Вороны садились на верх, взлетали, снова садились и вообще вели себя как хозяева.

– Будто пустая, – сказал Повалишин.

Лисянский опустил трубу и посмотрел на меня.

– Любопытное совпадение, граф. Ваш вчерашний осмотр берега – и ночное беспокойство в крепости.

– Юрий Фёдорович, я давно заметил: чем внимательнее смотришь на мир, тем сильнее он всматривается в тебя. Я не виноват, что от этого зрелища его плющит и колбасит!

Капитан сделал сложное лицо и отошел от меня подальше.

Промышленник Кусков, щурясь, все еще внимательно осматривал берег.

– Надо бы проверит, что там происходит. Пойду спрошу правителя, может, даст приказ на разведку сходить!

Он ушел, а через несколько минут на палубу вышел бледный Баранов.

Выглядел он прескверно.

– Как рука, Александр Андреевич? – участливо спросил я его.

– Плохо. Болит. Хоть и прошло навылет, всё одно – больно. Но ничего. Вы лучше дайте посмотреть, что там у диких творится!

Лисянский взял подзорную трубу, Повалишин – свою.

Баранов поморщился от боли и тоже потребовал посмотреть.

– У берега песок посмотрите! – подсказал Кусков. – Если каноэ снимались ночью, следы будут.

Офицеры и промышленники, передавая друг другу подзорные трубы, во все глаза рассматривали крепость. И над палубой все громче раздавались разговоры: крепость оставлена.

– Очень похоже, что ушли они, Александр Андреевич! – возбужденно говорил Кусков. – Вон, воронья сколько налетело! И не видно никого на стенах-то!

– Не единого дымка не вьётся! – поддержал разговор Лисянский. – Очень необычно для жилого места.

Баранов сразу ожил.

– Людей готовить к высадке! Внутрь толпой не лезть. Стрелков высылаем вперёд. Кусков – твоих давай к воде. Господа офицеры, прошу пушки держать наготове. А ну как это засада?

Промышленники зашевелились. На лицах у них появилось то выражение, с каким люди подходят к двери, за которой лежит старый долг. Было сразу понятно: им страшно хотелось продолжить промысел, добыть до зимы еще хоть сколько-то драгоценных морских бобров.

Вскоре от Невы отвалил баркас под командой Повалишина. Подплыли на ружейный выстрел к крепости, помахали белым флагом.

Тихо.

Подплыли ближе, высадились на берег. Пара матросов подошли к стенам, стали разглядывать внутренности крепости через щели в частоколе. Затем замахали руками.

– Ну все, – со слезой в голосе молвил Баранов. – Сбежали-таки, супостаты.

Над палубой вознеслись восторженные крики. Наверное, один я не радовался.

Ушли-то они ушли. А где наши пленные?

Глава 11

Не утерпев, я прихватил с собой Ефимку и следующим рейсом баркаса вместе с Кусковым поплыл к крепости. Пока матросы гребли, проинструктировал их:

– Ходить только парами, внутри не разбредаться. Оружие держать наготове. Не грабить! Кто полезет за добычей раньше команды – сам станет добычей.

Ефимка молча кивнул: после вчерашнего веселья под стеной все стали умнее.

К воротам подошли осторожно. На берегу валялись две выдолбленные из цельного дерева лодки.

– Колоши называют их «баты», – пояснил Кусков. – Эти, видно, рассохлись.

Сначала мы осмотрели индейскую крепость снаружи. Крепость оказалась правильным четырехугольником. Каждая сторона, саженей в тридцать пять, одна обращена на море.

– Не просто так ее строили. Англичане советовали! – пожаловался Кусков.

Почему-то я нисколько не удивился. Выглядело все добротно. Стены сложены из толстых, суковатых лиственничных бревен в два обхвата, местами – и больше. Двенадцатифунтовые ядра «Невы» так ни разу их и не пробили. Кое-где оставили вмятины, выбили щепу, раскололи верхние венцы. И всё. Повреждения – курам на смех, так можно было их годами бомбить.

Внизу шел частокол из таких же бревен, укрепленных снаружи и внутри. К морю выходили одни ворота и две амбразуры. К лесу – еще двое ворот. Хорошая работа. Руки у строителей росли откуда надо.

Ворота оказались приоткрыты. На створках – следы наших топоров, копоть, выбитая щепа. Войдя, сразу наткнулись на мертвых собак. Судя по всему, индейцы перерезали их всех, чтобы не брать с собой в лодки.

Кадьякец сказал что-то тихо, Кусков перевел:

– Чтобы не выли. И следом не шли.

Вот почему на крепости было столько воронья! Вороны нагло при нас клевали мертвых псов, взлетая, лишь когда мы подходили совсем близко. Один особо дерзкий воронюк даже не улетел, когда я пнул его под задницу сапогом. Только отскочил боком и каркнул.

Внутри тесно стояли четырнадцать низких индейских жилищ из бревен.

– Колоши их называют бараборами, – подсказал Иван Александрович.

Мы протиснулись узким грязным проходом между двумя домами. На жердях висели мокрые плащи из шкур, плетеные накидки, детские меховые рубашонки. Внутри было почти пусто – мебели индейцы не знали. У очагов лежали деревянные миски, резные ложки, корзины из корней, берестяные туеса. В углу одной бараборы валялась маска с птичьим клювом и облезлыми перьями.

Люди ушли быстро, оставили много разных вещей. В том числе таких, что глаза отказывались поверить. В первой бараборе нашли мертвого старика. Сухой, маленький, в рваной меховой накидке. Рядом лежала девочка лет пяти. Тоже мертвая. Будто уснула, только глаза открыты.

Ефимка перекрестился.

– Господи…

– Дальше, – сказал я.

– Ходите парами. Живых надо искать. Но будьте настороже – вдруг с ножами кинутся.

Во второй бараборе вновь были мертвые дети. В третьей – две старухи, явно убитые чужой рукой. У четвертой вновь лежали собаки. Всех зарезали. Больших, малых, щенков.

Матрос с «Невы» сплюнул:

– Иродово племя.

Наконец в одной из барабор в дальнем углу нашли живых. Две старухи и мальчик лет трех-четырех. Старухи сидели у стены. Одна закрывала мальца собой, хотя сил в ней осталось меньше, чем в старой тряпке.

Матросы вскинули ружья.

– Оружие вниз, – сказал я. – Это не воины.

– А наши? – зло спросил рыжий матрос.

– Наших они жалели?

– Не дури. Мертвецов здесь и так хватает.

Кусков присел перед ними, заговорил через кадьякца. Старухи отвечали долго, хрипло, по одному слову. Мальчик молчал, затравленным зверьком глядя на Ефимку.

– Воинов нет, – сказал Кусков. – Ушли ночью. После смерти вождя. Пленных здесь давно нет. Увели дальше. Очень далеко. Когда бежали, всех слабых бросили. Обычное дело у нехристей!

В одной из барабор нашли запасы: связки вяленой рыбы, мешки икры, сушеные коренья, деревянные короба с жиром. В другой – три чугунных фальконета и несколько ружей. Ружья были старые, ржавые, с разбитыми ложами. Английские, «Браун Бесс».

Рассматривая фальконеты, я невольно усмехнулся. Англичане явно продали колошам самый лютый хлам, да еще, наверно, взяли за них по весу каланьего меха. Но от этого хлама русские умирали исправно.

Ефимка поднял маленькую меховую рукавицу. Повертел в пальцах и положил обратно. Осмотр закончили через час. Наших пленных тут не было. Крепость была полна еды, ворон и мертвых детей.

К «Неве» мы возвращались молча, в подавленном настроении. Матросы несли ружья и пару связок трофейных ножей. Кадьякцы осматривали баты. Вороны за спиной снова опустились на стены.

Какое всё же мудачье все эти дикари! Они ведь не просто так слили своих нонкомбатантов: хотели побыстрее свалить в туман, вот и бросили своих. А то, что зарезали, – так это они им благодеяние оказали. Тлинкиты уверены, что всех попавших в наши руки будут жестоко пытать. Они бы именно так и сделали. Уроды в перьях.

На палубе меня с нетерпением ожидали. Баранов сидел у борта на складном стуле. Руку ему перевязали, но на ткани снова проступила темная кровь. Судя по всему, он очень страдал от раны. Лисянский стоял рядом, глядя на меня так, будто всё придумывал повод отдать меня под суд и никак не мог его найти.

– Ну? – спросил Баранов.

– Воинов там нет, – сказал я. – Ушли ночью. После смерти вождя – Скатаул-как-его-там-звать. Остались две старухи и мальчик. В бараборах мертвые старики и дети. Много. Собак тоже всех зарезали. Наших никого нет.

Баранов медленно перекрестился.

– Ну, слава Богу, всё разрешилось.

Вот тут меня переклинило.

– Что⁈ Александр Андреевич, ничего не разрешилось.

Он поднял удивленные глаза.

– Как так?

– А пленные? Год назад колоши взяли наших. Женщин, детей. Где они?

Лисянский чуть поморщился. Баранов устало закрыл глаза.

– Если не в крепости, значит, увели.

– Ну, раз увели, значит, надо идти следом?

– Куда? – Туда, куда ушли.

Баранов посмотрел на меня так, будто я предложил догнать ветер и дать ему пару раз в морду. – Граф, у меня всех русских – четыре сотни, на всю Аляску и Архипелаг Александра. И те – не солдаты. Промышленные, топорники, охотники, служители Компании. Военных – нет. Кадьякцев и алеутов намного больше, да только это, знаете ли, не гренадеры. А колоши – сплошь все с английскими ружьями. – Можно придумать, как их прижать! – Придумать можно всё. Людей где взять?

Тут он дернул раненой рукой и сразу побледнел. Кусков, стоявший сбоку, негромко добавил:

– Ваше сиятельство, старухи говорят: пленных давно увели. Не вчера. Далеко. Может, по селениям раскидали. Может, продали куда – южнее по берегу или вглубь континента. У них рабами торгуют часто.

– То есть мы их бросили и забыли, так?

– Нет, – резко ответил Баранов. – Но сейчас погоня в лесу – это людей положить и ничего не найти. Следов мы не найдем. Наши алеуты – морские люди, они леса не знают. А колоши там как дома. Воды, протоки, тропы – всё их.

Лисянский кивнул.

– «Нева» не может высаживать партии в каждую бухту. В море помогу. А в лесу я вам только мишеней индейским мушкетам добавлю.

Сказать было нечего. Ненавижу такие минуты. Вроде все правы, а хочется кого-нибудь ударить.

– Тогда ищем иначе, – сказал я. – Через старух, кадьякцев, торговцев. Кто видел, кто купил, кто слышал. За каждого пленного спросим отдельно.

Баранов покачал головой:

– Спросим. Не забудем, граф. У меня память на такое хорошая. Он помолчал, потом кивнул на трофеи: – Что в крепости?

– Четырнадцать барабор. Запасы рыбы, икры, китового жира, кореньев. Три чугунных фальконета. Несколько ружей. На берегу несколько больших батов. Стены крепкие. Людей там могло сидеть не меньше восьмисот.

Повалишин взял одно из ружей, смерил взглядом, хмыкнул. – Английской мануфактуры, вот и клеймо! Ложа треснула, железо ржавое, но всё равно выстрелит. – Вот именно, – сказал я. – Хлам, только нашему человеку всё равно, из хорошего ружья его убьют или из этой дряни.

Баранов сжал губы.

– Англичанам и бостонцам наплевать, что тут происходит. Они приплывают, продают ружья в обмен на шкуры и уплывают в Кантон. А мы тут остаемся с вооруженными дикарями под боком.

– Думаю, однажды им это дорого обойдется, – добавил Лисянский. – Навалятся на них колоши с ружьями, да и побьют.

Баранов осторожно поправил повязку. Поморщился от боли.

– Запасы и баты отдать кадьякцам. Они вчера кровь проливали, пусть берут. Фальконеты и ружья снять. Старухам дать лодку, воды и еды. Пусть едут куда хотят. Крепость – сжечь.

– Сжечь? – переспросил я.

– А что с ней делать? Жить там никто не станет. Место мертвое. А колошам готовую стену оставлять нельзя.

Сжигать неплохо построенную крепость было жалко. Но, поразмыслив, я признал, что в этом была своя правда. Жить на месте, где когда-то убили детей, конечно, не хотелось. Кроме того, это место было хорошо для индейцев, но для нас оно совершенно не годилось. Русско-американской компании требовалось поселение рядом с бухтой для снабжения с моря.

– Бараборы сжечь надо, – сказал я. – Там жить нельзя. А стены – пригодятся. Лисянский повернулся ко мне.

– Зачем?

– Капитан, такие бревна жечь – просто грех. Там отменный лес, который уже срублен, обтесан и сложен. Можно их просто разобрать, связать в плоты, отбуксировать к новому месту. Пойдет нам на частокол, казармы и амбары.

Баранов прищурился.

– А вы хозяйственный, граф!

– Вы еще не знаете, насколько!

– Иван Александрович, – Баранов обернулся к Кускову, – а вы что скажете?

Кусков рассудительно пожал плечами. – Бревна годные, большие. Если шлюпками плоты буксировать, быстро перевезем, новую крепость быстрее поднимем. Всё легче, чем заново рубить.

– Возни на неделю, – возразил Лисянский.

– Рубить такие же – добрый месяц,

– ответил я. – Только еще инструмента кучу угробим. А тут склад готовый, на халяву. То есть – бесплатно.

Лейтенант Повалишин снова оглядел ружье.

– Фальконеты снимем. Бревна можно скатить к воде.

Баранов молчал. На лице у него ходила боль. Потом он выдохнул.

– Добро. Бараборы сжечь. Тела убрать. Запасы и лодки передать кадьякцам, стены разбирать. Лучшие бревна – к новому месту. Кусков, распорядитесь. И смотрите, чтобы трофеи не растащили раньше описи. А то у нас каждый второй православный человек при виде чужого добра делается язычником.

– Это не язычество, Александр Андреевич, – возразил я. – Это хозяйственность!

Баранов хотел усмехнуться, но вместо этого скривился от боли. Лисянский заметил страдания правителя.

– Вам надо лечь. С такой рукой вы дождетесь горячки!

Баранов махнул здоровой рукой. – Сейчас всё решим, и пойду отлеживаться. На «Неве» у вас тесно – перейду на компанейскую галеру. Там у меня хоть каюта есть. Затем он пристально посмотрел на Лисянского:

– Капитан, могу я узнать, каковы ваши дальнейшие намерения?

– Зимовать пойду в Петропавловск, – сказал Лисянский. – Судно требует приведения в порядок, да и провианта там больше. Ни к чему вас отягощать!

Баранов перевел взгляд на меня.

– А ваши, граф?

Ожидая ответа, Лисянский смотрел в мою сторону как будто бы без особого интереса, но я ясно почувствовал жгучее желание от меня избавиться.

– Пожалуй, здесь пока останусь, – помедлив, ответил я.

– При Компании? – уточнил Баранов.

– Ну да. Я ведь акционер, не из последних!

Он коротко кивнул.

– Да, я получил письмо камергера Резанова. Тогда праздным гостем вы здесь не будете. Мне дельные люди ох как нужны!

– А я и не собирался бездельничать!

– Вот и славно. Давайте так: будете комендантом нового места, граф! Пока я лечусь, военная часть – на вас. Караулы, пушки, охрана рабочих, порядок при высадке и перевозке. Иван Александрович ведет хозяйство. Работаете вместе. Отвечаете оба.

Кусков поклонился.

– Слушаюсь, Александр Андреевич.

– Сколько людей? – спросил я.

Баранов усмехнулся краем рта. – Уже деловой разговор. – Без цифр командовать могут только дураки и поэты.

– Русских при мне около четырех сотен, – повторил он. – Все сплошь промышленные, служители, охотники. Половина разбросана по всем Алеутам, половина будет здесь, на Ситке. Кадьякцев и алеутов много больше, пожалуй что до десяти тысяч, только держать их надо через своих начальников-тойонов. Ружей мало. Порох надо очень беречь. Подробности даст Иван Александрович.

– Кто тут есть из военных?

Тут правитель тяжело вздохнул.

– Да, собственно, никого и нет. Мы гарнизон не можем содержать, так что ни одного солдата или армейской команды у нас не имеется. Вся оборона – на наших промысловиках! Единственный флотский офицер, что будет у вас в подчинении – лейтенант Сукин. На него и возложите батареи и охрану.

Встав, правитель пошел к штормтрапу. Его пытались взять под руки, но Баранов помощь отверг, прошел сам, хоть у самого борта всё-таки вцепился в поручень. Лицо Александра Андреевича стало белым, как его нелепый парик.

Перед сходом он обернулся.

– Поторопитесь с постройкой нового города, граф. Зима на носу, надо ставить хорошие жилища. Назовем его Ново-Архангельском. Надеюсь на вас!

– Всё будет сделано, – обещал Иван Александрович.

– Смотрите, граф. Новое поселение нам надо не завтра. Сегодня!

Баранова спустили в шлюпку, отплывавшую на компанейскую галеру. Лисянский ушел к своим делам, Повалишин занялся пушками – часть орудий решено было передать Баранову для оснащения оборонительных батарей. Я остался с Кусковым у борта. С этим человеком мне предстояло творить великие дела, и мне, само собой, захотелось познакомиться с ним поподробнее.

– Как думаете, Иван Александрович, колоши вернутся?

– Когда «Нева» уйдет – попробуют. Не завтра, так чуть позже.

– Мстить за Скаут… За вождя?

– И за него тоже. Но больше – чтобы отбить этот берег. Они считают это место своим, хоть по сути своей такие же пришельцы, как мы. Тлинкиты всегда жили в лесах, а побережье принадлежало алеутам.

– Ну, так или иначе, если у них такие претензии – значит, вернутся. Выходит, первым делом мы ставим батареи. Жилье – потом.

Кусков кивнул. Хороший человек. Понимал, что крыша над головой полезна только тем, у кого голова еще на плечах.

– Правильно, места гиблые, безопасность прежде всего. Рабочие партии отправлять только с прикрытием. В лесу одиночек резать будут.

– Нужны парные караулы и дозорные вышки. Особенно тщательно смотреть ночью – наверняка будут к нам подбираться. Для работ у меня есть запас пил и топоров, а также гвозди. Закупил по случаю в Англии. Стратегический запас, мать его.

Кусков посмотрел на меня с легким удивлением.

– Вы предусмотрительны, граф!

– Да бросьте. Сюда чего ни вези, всё нужно будет. Кстати, с провиантом у вас что?

– Плохо.

Блин. Лучше бы он начал юлить. Когда русский хозяйственник говорит «плохо», значит, реально уже полная задница!

– Насколько?

– Кадьякцы запасов почти не сделали. Они и так-то люди легкомысленные, а тут их еще и вечно гоняли на промысел: Компания требует бобров, а не полные кладовые. У промышленных тоже негусто. Трофейная рыба поможет, но ненадолго.