Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Наконец внутри появились четыре едва заметные винтовые борозды. Не нарезы настоящего штуцера – скорее длинные царапины. Но пулю они, возможно, хоть немного закрутят.

Через день ружьё вынесли на испытание.

Пулю подобрали плотно, с промасленным пластырем. Заряжалась она тяжелее обычной, но шомполом проходила.

Первый выстрел лёг почти в середину доски, второй – на ладонь ниже. Для вчерашнего гладкоствола – почти чудо.

Увы, вскоре чары рассеялись. После пятого выстрела начались неприятности: нагар забил мелкие борозды и пулю пришлось загонять ударами деревянной колотушки.

Архипыч наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

– Говорил я, не надо было ствол царапать.

– И что именно ты говорил?

– Что добром не кончится.

Удобная позиция. Её можно применять к любому моему начинанию и почти никогда не ошибаться.

Ствол прочистили и ружьё снова било заметно кучнее обычного, однако полноценного чуда не произошло. Для долгой перестрелки оружие не годилось: быстро загрязнялось и медленно заряжалось, зато первый точный залп давало.

Переделывать все ружья времени не было. Опытный образец оставил Мезенцеву, ещё два велел начать – остальным должно хватить пристрелки и правильных пуль.

Людей собрали вечером.

Русские стояли отдельно от алеутов и кадьякцев, на лицах которых читалось сомнение. С тлинкитами они воевали давно и хорошо знали, чем заканчивается встреча байдарки с большой батой.

Мезенцев переводил мою речь по частям.

– Тлинкиты не сильнее вас. У них просто больше лодки и привычка нападать первыми.

Алеуты недоверчиво переглянулись.

– На этот раз первыми будем мы. Они выйдут на берег. Их бата останется пустой. Вы её захватите.

Один пожилой алеут что-то резко сказал.

– Говорит, потом тлинкиты придут мстить, – перевёл Фрол.

– Они и сейчас вас убивают. Только бесплатно.

Мезенцев замялся, потом всё-таки перевёл.

Несколько алеутов усмехнулись.

– Лодка останется вам, – добавил я. – И часть оружия. Но главное – сами увидите, что тлинкиты тоже падают от пули и сдаются, когда бежать некуда.

Мои слова оказались для публики убедительнее. Мы разделили отряд на три группы, лучших стрелков оставили со мной – нам предстояло нанести удар первыми.

Тыгак с шестью алеутами занимал место у баты. Их задача – перерезать путь к воде и захватить лодку целой. Мезенцев с промышленниками перекрывал тропу в лес.

– Стрелять только после моего выстрела, – предупредил я. – По лодке не бить. Сдавшихся не резать. Несколько человек нужны живыми.

Тыгак, услышав перевод, снова провёл пальцем по горлу.

– Не всех, – повторил я. – Хотя понимаю, что так проще.

Перед отходом появился Кусков.

– Баранову всё-таки не скажете?

Люди уже рассаживались по байдарам. Порох лежал в сивучьих мешках. Запасные ружья и веревки для пленных сложили на дно.

– Скажу после.

– Когда поздно будет возражать?

– Когда будет что показывать.

Байдары мягко отошли от берега. За спиной гасли огни Ново-Архангельска. Впереди нас ждали чёрное море, чужой остров и люди, который пока ещё считали себя хозяевами побережья. Разведка закончилась, дальше начиналась та часть, за которую в девяностые пришлось бы объясняться перед милицией, прокуратурой и конкурирующей братвой.

До острова дошли затемно.

Вёсла обмотали тряпьём, чтобы не стучали о борта, порох спрятали в сивучьи мешки. Люди молчали. Даже самые разговорчивые вдруг вспомнили, что язык – орган нежный и перед стрельбой совершенно необязательный.

Перед серьёзной стрелкой в девяностые было так же. В машине пахло табаком и оружейной смазкой, все смотрели в окна и делали вид, будто едут обсуждать аренду склада.

Тыгак вёл нас между чёрными островками, то и дело поднимая ладонь, чтобы остановить гребцов. В этот момент вокруг слышались только плеск воды и тяжёлое дыхание людей. Большие байдары мы спрятали за мысом и двинулись к ловушке пешком по берегу.

Все разошлись по своим местам: Тыгак увёл алеутов к будущей стоянке баты, Мезенцев с пятью промышленниками лёг выше тропы, со мной по-прежнему оставались стрелки.

Я устроился за выворотнем. Под локтем мокрый мох, за воротник капала вода. Штуцер лежал на корне. Кремень проверил трижды.

Ждали долго, так что пальцы начали мёрзнуть. Один из людей рядом давился кашлем, зажав рот рукавом. Другой едва слышно шептал молитву, причём всё время перескакивал с Богородицы на Николая Угодника. Видимо, решил распределить риски между несколькими ведомствами.

Вода дошла до большого камня, и Тыгак показал условный знак: пора. Все замерли в ожидании. Пальцы на спусковых крючках побелели от холода, но ни один не убрал руки. Я окинул взглядом напряженные лица, н. В прошлой жизни приходилось участвовать и не в таких передрягах.

Интересно, что сказали бы ребята из 90-х, увидев эту картину: вместо тонированных машин – байдарки, вместо гаражей и складов – холодный берег и тлинкиты за мысом.

Вскоре из-за мыса донёсся плеск весел, показался резной нос, а за ним – длинный тяжелый корпус баты.

Глава 17

Вражеская бата уверенно шла к берегу. Вскинув штуцер, я через прицел пересчитал противников. Всего было одиннадцать воинов: трое с ружьями, остальные с луками, копьями и ножами. Гребли слаженно, без суеты – шли, как к себе домой, и, очевидно, подвоха не ждали.

Илюк, лежавший в двух шагах, едва заметно подался назад. Замечательно, бой ещё не начался, а моё воинство уже пятится. Да уж, вояки из алеутов те ещё.

Наконец, бата колошей ткнулась носом в гальку, и двое тлинкитов спрыгнули в воду, чтобы подтянули её выше на берег. Тем временем остальные разобрали корзины и растянулись вдоль берега: часть двинулась к ловушке, двое остались у лодки, один – с ружьём – неторопливо оглядел взглядом опушку.

Я держал его на мушке, но пока не стрелял. Тыгак со своей группой ещё пробирался вдоль кромки леса. Начни мы сейчас – тлинкиты одним рывком столкнули бы бату на глубину, и поминай как звали. К тому же дырявить шальной пулей лодку, которую я собирался забрать себе, было бы просто глупо.

Наконец шестеро отошли к плетёным корзинам: один полез в воду, двое принялись выбирать рыбу. Теперь между ними и лодкой открылся пустой прогал.

И тут старший что-то заметил. Он замер, присел, тронул пальцами примятый мох и поднял голову, посмотрев прямо в нашу сторону.

Дальше ждать было нельзя.

Я прижал щёку к прикладу и посмотрел на него в прицел. Тлинкит оказался так близко, что я мог разглядеть его мокрые чёрные волосы, красную полосу на скулах, бахрому шерстяного одеяла с английской каймой, кожаную сумку с зарядами. Мои пальцы уже тянулись к курку.

Плавно отжав спуск, я выстрелил.

Отдача сбила прицел, дым закрыл берег. Когда ветер разогнал белое облако дыма, черноволосый уже лежал без движения на кольях рыбной загородки.

Грохнул общий залп.

Одно ружьё дало осечку, другое плюнуло пулей в верхушки елей. Зато у корзин рухнули двое, ещё один сел на землю, зажимая живот. Картечь прошлась по тем, кто кинулся к лодке.

Берег заволокло дымом.

– Вперёд!

Ответные выстрели ждать не пришлось – из-за корзин сверкнула вспышка. Гаврила дёрнулся и повалился на бок, я заметил побагровевший от крови рукав у плеча.

Как оказалось, я тоже был желанной мишенью – мимо со свистом пролетела стрела, впившись в корень дерева у самого моего лица, и мелко задрожала – будто злилась, что промахнулась.

Со стороны тропы выстрелило ружьё Мезенцева – в той стороне раздались крики. Значит, путь в лес был отрезан.

У баты уже шла своя война.

Двое лодочников столкнули нос с гальки. Один подхватил копьё и пошёл на Илюка. Тот попятился, запнулся о камень, но устоял, Тлинкит почуял слабину и рванул вперёд. В последний миг Илюк ушёл вбок, перехватил обеими руками древко и навалился на него всем телом. Они сцепились. Вовремя подоспевший Тыгак ударил тлинкита под колено, и тот рухнул на гальку.

Добивать врага Илюк не стал. Тлинкит отпихнул ногой копьё, кинулся к воде, первым вцепился в высокий борт баты и закричал своим.

Алеуты рванули следом.

Одного лодочника сбили прикладами, второго прижали к земле и скрутили. Теперь между тлинкитами и морем стояли люди, которые ещё утром боялись этой лодки как огня.

Трое воинов попытались прорваться к берегу. Один метнул копьё – оно свистнуло над головой алеута и с треском вошло в борт.

– Лодку не портить! – заорал я.

Да уж, очень своевременное распоряжение. Кругом резали друг друга, а меня заботила сохранность новой собственности. Однако это было единственным на поле боя, что я мог проконтролировать.

Штуцер был разряжен. Отбросив его в мох, я выхватил «Лепаж» и выстрелил высокому тлинкиту в бок. Едва не успев добежать до баты, он после выстрела сделал ещё шаг и ткнулся в гальку у самого носа лодки.

Из дыма показались люди Мезенцева, несколько наших уже перезаряжали ружья. Значит, тропа осталась за нами.

Оставшиеся тлинкиты увидели связанную пару у лодки, мёртвых у ловушки и направленные на них стволы. Один ещё держал лук, другой пытался загнать заряд в ружьё.

Свирепо вращая глазами, Тыгак выкрикнул несколько гортанных слов. Я не понял ни одного, но смысл был понятен каждому: оружие на землю – останетесь живы. Раненый лучник первым разжал пальцы. Лук упал в грязь, следом за ним полетел нож. Последний стрелок посмотрел на незаряженное ружьё, на нас – и положил его на камни.

Пятеро лежали мёртвыми. Шестеро остались живы: двое были ранены, двоих скрутили у баты, ещё двое сдались сами. Пленных связали одной верёвкой. Один алеут уже присел над убитым и потянулся ножом к волосам.

– Не трогать!

Он недовольно обернулся.

– За этого я платить не буду. Иди ищи Котлеана.

Нож исчез.

Гаврилу перевернули на спину. Пуля прошла плечо навылет, однако кость, к счастью, была не задета. Мезенцев, пользуясь народным методом, плеснул на рану ромом.

Гаврила заорал так, что с берега подлетели чайки.

– Жить будешь, – сообщил Фрол.

– После твоего лечения – не уверен.

Его перевязали и уложили в нашу байдару.

Трофеи вышли знатные: три ружья, луки, копья, ножи, корзины с рыбой и большая исправная бата. Я прошёлся вдоль борта: широкое днище, высокий нос, места для гребцов. Фальконет сюда просился сам.

Лодку ещё не довезли до дома, а я уже вовсю представлял, как перестрою её в боевую. Вечная история: не успеешь оформить новую собственность, как руки чешутся её улучшить.

Пленных усадили на дно, а лодкой управляли алеуты. Илюк встал к кормовому веслу – сперва он дёргал им неуверенно, потом поймал ход и начал коротко покрикивать на гребцов.

Первой в бухту Ново-Архангельска вошла трофейная бата.

На берегу закричали женщины, дети побежали вдоль воды, а промышленные побросали работу и потянулись к пристани.

Кусков встретил нас без улыбки.

– Александр Андреевич вас ждёт.

– Он уже знает?

– Пока только догадывается. Но уже очень сердит.

Вокруг баты тем временем собиралась толпа. Каждый участник похода уже излагал собственную версию боя, понемногу умножая число лично побеждённых врагов. Победа ударила людям в голову быстрее рома. К вечеру одиннадцать тлинкитов обещали превратиться самое малое в полсотни.

Следующим утром меня разбудил мощный, густой, с переборами и загибами поток русского мата. Нападение тлинклитов? Пожар? Англичане?

Перебирая в сонной голове все возможные варианты, я поднялся и выглянул в окно. Всё оказалось куда проще: у соседнего дома рабочие таскали мебель.

Натянув халат, сунув ноги в меховые туфли и прихватив с печи кружку горячего пойла, похожего на какой-то отвар, я вышел на крыльцо. После вчерашней стрельбы хотелось провести утро спокойно: в тепле, с олениной и без людей, имеющих право отдавать мне приказы.

Однако, как это часто бывает, судьба распорядилась иначе.

Кусков руководил разгрузкой. С галеры несли постель, стол, оружейный ящик и кипы бумаг. Посреди всего этого действа стоял Архипыч с таким лицом, будто к нам подселяли не правителя Русской Америки, а средних размеров татарскую орду.

– Александр Андреевич переезжать изволят, – сообщил он. – Море штормит, на галере ему с раненой рукой тяжко. Теперь, батюшка-граф, начальство у вас под боком.

Прекрасно. Дом строили для укрепления колонии, а получили круглосуточный надзор.

Баранов оказался лёгок на помине – вышел из-за угла, придерживая подвязанную руку. Выглядел он скверно: серое лицо, мокрый кафтан, уставшие глаза, которыми смотрел на меня недовольно.

– Вот, переезжаю. Благо вашими с Кусковым стараниями дом готов, – степенно произнес он. – Принимайте соседа, граф.

– Рад безмерно. Теперь, ежели стану нарушать ваши распоряжения, далеко ходить с докладом не придётся.

– О том и речь!

Прежде чем идти внутрь, он глянул в сторону пристани. Возле захваченной баты толпился народ: алеуты щупали борта, промышленные примерялись к трофейным ружьям, а двое незнакомых мне бородачей уже просились в следующий поход.

Вчера охотников приходилось собирать по одному, а сегодня они являлись сами – с оружием и желанием кого-нибудь убить. В девяностые это называлось расширением штата.

– Вчера у нас была охотничья партия, – заметил Баранов. – Сегодня, гляжу, уже войско.

– Пока только заготовка. Половину ружей опасно давать людям.

– Вот это меня и успокаивает. Пройдемте-ка ко мне!

Мы зашли внутрь. В новом доме пахло сырой древесиной и дымом. Сундуки ещё не распаковали, бумаги кучами лежали прямо на столе, в углу стояли три ружья. Печь вот-вот начинала разгораться.

Баранов опустился на лавку, поморщился и указал мне на другую. Кусков остался у двери.

– Наслышан я о ваших подвигах. Спору нет, сделано лихо, – начал правитель. – Бату взяли, людей не потеряли. Алеуты теперь знают, что тлинкитов можно бить.

– Я старался.

– Перестарались. Почему напали без дозволения?

Ну, начинается.

– Тлинкиты должны были уйти с Ситки. Вместо этого явились вооружённой партией и продолжили хозяйничать на наших берегах – я просто сократил их численность.

– Пятеро теперь точно никуда не уйдут. Ещё шестеро едят мой хлеб.

– Зато новая лодка ест мало.

Кусков отвернулся, пряча кашель. Баранов оставался серьёзен.

– Вы видите один удачный бой. Я же вижу недостроенное поселение, пустые склады, больных людей и несколько тлинклитских кланов, которые могут разом вспомнить о родстве. «Нева» ушла, стены у нас не готовы. Соберут они три сотни воинов – и вашей новой лодкой мы разве что заткнём брешь в частоколе.

– Если оставить им ловушки, они спокойно прокормят три сотни воинов.

– Знаю.

– Тогда надо отнимать промыслы.

– Не надо.

Сказано было тихо, без напора, но так, что даже печь затрещала потише.

– Одна засада ещё сойдёт за урок, – продолжил Баранов. – Вторая – станет войной. Вы рисковали двадцатью людьми, а я по вашей милости теперь рискую всем Ново-Архангельском.

– Зато первый урок они усвоили прекрасно.

– Вы всё верно рассчитали, Фёдор Иванович. Кроме одного. Решать, когда Компания начинает войну, будете не вы. Больше тлинкитов не стрелять.

– Даже если явятся сюда?

– Нападут – защищайтесь. Но никаких засад, ловушек и новых смертоубийств. Это приказ.

– Приказ понял, Александр Андреевич.

Он помрачнел ещё сильнее.

– Отчего мне от вашего согласия еще тревожнее, чем от споров?

– Это все от недостатка доверия к молодому поколению. Смотрите на вещи шире, Александр Андреич!

– Не играйте словами, граф.

– Помилуйте. Я этим живу!

И, нижайше поклонившись Баранову, я отправился к себе.

Пленных Баранов велел нам держать под охраной, не калечить и кормить. Допросить – позже, через толмача. Разумеется, отпускать он никого не собирался: для обмена живой тлинкит куда полезнее мёртвого.

* * *

Во дворе меня уже ждали Тыгак, Мезенцев и Илюк. За ними топтались новые охотники. Тыгак махнул в сторону моря.

– Остров. Ловушка. Много рыба.

– Он её ещё в прошлый раз приметил на соседнем острове, – пояснил Фрол. – Следов там достаточно, а вот кто ходит – толком не разглядели.

К полудню мы уже отходили от берега.

Конечно, я прекрасно помнил указание Баранова. Но помилуйте, называть это нападением было бы верхом несправедливости! Нападение предполагает злой умысел, а у меня имелись исключительно хозяйственные цели: изъять незаконный промысел, прервать снабжение противника и задержать владельцев до выяснения обстоятельств.

В девяностые ради таких формулировок люди держали юристов, прокуроров и отдельный конверт для судьи. Здесь же я обходился Мезенцевым.

– Александр Андреевич ведь прямо запретил нападать, – напомнил он, устраиваясь в бате.

– Нападать на тлинкитов.

– А мы куда идём?

– Рыбу ловить. Там чьи-то ловушки стоят, а нам нужен провиант. А если там окажутся тлинкиты… ну, будем считать, что они сами напросились!

Фрол покачал головой.

– Когда-нибудь, Фёдор Иванович, вас за буйство повесят.

– Вздор! Вешают за шею, а не за буйство! Если за буйство вешать – оно у меня, хоть и здоровенное, все одно не выдержит!

Все громко захохотали, и больше к этому вопросу не возвращались.

В этот раз за вёсла снова сели алеуты. Илюк совсем освоился и стоял у кормы с таким видом, будто трофейная бата досталась ему в наследство от прадеда. Вчера он боялся подойти к её борту, а нынче покрикивал на гребцов и морщился, когда кто-нибудь сбивался с ритма.

Соседний остров лежал недалеко от нас, и мы уже могли различать местность – серый берег, полностью покрытый еловым лесом, вдоль которого выделялись изгибы узкой бухты. Ловушка оказалась крупнее прежней: в длинных плетёных стенах корзины уже билась рыба. Серебристые спины заполоняли мелководье, чайки с дикими криками кружили над устьем, готовые присвоить весь улов себе.

Я с трудом пробрался вдоль плетёной стены, увязая сапогами в мокром песке.

– Вот это уже промысел, – пробормотал я под нос.

За один отлив здесь набиралось больше рыбы, чем мы добывали за несколько дней охоты. Котлеан мог терять людей, ружья и лодки, но океан исправно кормил его воинов.

Надо бы уничтожить его снабженца.

Лодки мы спрятали за мысом. Мезенцев с пятью промышленными перекрыл тропу. Тыгак, Илюк и алеуты залегли ближе к берегу. Как и в прошлый раз, компанию мне составляли лучшие стрелки.

– Без команды не палить, – предупредил я. – Брать больше живыми. Ловушку не ломать, рыбу уже можете считать моей.

– Компанейской, – поправил Мезенцев.

– Фрол, не порть хорошее дело своей мелочностью!

Ждали недолго.

В лесу затрещали ветви, сквозь которые показалось много людей. Мои войны взвели курки.

Первым показался долговязый подросток с коротким копьём. Он оглядел бухту и уверенно шагнул к воде.

За ним также уверенно вышла женщина с большой корзиной за спиной.

Потом еще одна.

Ещё две. Старик. Второй мальчишка. Дети.

Итого на берег вышли четыре женщины, двое подростков, четверо ребятишек и младенец, привязанный к материнской спине. Глядя на индейских скво, я впервые приметил, почему наши называют тлинклитов «колошами» – у каждой в нижней губе имелась небольшая, но заметная деревянная вставка. Из настоящего оружия у них были с собой только два копья и ножи. Остальной груз составляли корзины и деревянные крючья. Было понятно, что они прибыли не воевать, им нужен был только улов.

Слева тихо щёлкнул курок.

– Не стрелять.

Мезенцев повернул ко мне голову.

– Не тех поджидали, – с досадой прошептал он.

– Ничего. Эти нам тоже пригодятся.

Тлинкиты нас пока не замечали и безмятежно занимались своими делами. Женщины принялись вытаскивать корзины из воды, подростки залезли в ловушку по колено, а дети неуклюже собирали рыбу из мелких луж. Один мальчишка ухватил крупную рыбину, получил хвостом по лицу и под общий смех сел в прибрежную пену.

Вдруг мальчишка заметил на песке след сапога. Он присел на корточки, потрогал влажную землю и окликнул старика.

Тот подошёл, посмотрел на след, и тут же, выпрямившись крикнул что-то своим. Подростки мигом схватили копья, женщины прижали детей к себе и попятились к лесу.

Просекли, сукины дети.

Дальше прятаться смысла не было. Поднявшись, я вышел из укрытия с пистолетом в руке.

– Передай им, чтобы сложили оружие, – попросил я Тыгака.

Тот выкрикнул несколько слов. Старик ответил резко, с нескрываемой злостью. Один подросток, видимо решив, что смерть лучше плена и уж точно лучше послушания старшим, бросился на Илюка.

Илюк отвёл копьё прикладом, подсёк мальчишке ноги и прижал коленом к земле.

Второй рванул к воде. Алеуты встретили его у самой кромки.

Старик ещё держал копьё, пытаясь защитить стоявших вокруг него женщин и детей. Разумеется, он понимал, что находится в незавидном положении, и его копье выглядело жалко против пятнадцати наших ружей. Он бросил оружие первым.

– Взрослым руки связать, – приказал я. – Женщин не трогать. Детей от матерей не отнимать. И смотрите мне, не озоровать! Кто полезет под юбки – по шею в песок закопаю и так оставлю.

Перевод Мезенцева вызвал смешки. Но алеуты смотрели на пленников с тем выражением, с каким человек глядит на давно задолжавшего соседа.

Рыбу выгребли всю. Корзины вытащили, крючья и ножи собрали, но ловушку ломать не стал. Хорошее предприятие грех уничтожать до смены владельца.

При досмотре у одной женщины нашли русский нож с клеймом Компании. На шее другой, под меховой рубахой, висел медный православный крест.

– Откуда?

Тыгак перевёл.

Женщина молчала. Старик отвёл взгляд.

– Ещё раз.

Услышав ответ, Мезенцев посерьезнел и нахмурился.

– Говорит, дали люди из крепости.

– Какие люди?

Снова молчание.

Значит, наши пленники живы или, по крайней мере, были живы недавно. Похоже, нам с тлинкитами будет о чем потолковать!

Старика развязали. Он растирал затекшие запястья и смотрел на меня так, будто уже выбрал для меня способ смерти.

– Передай Котлеану, – сказал я. – Женщины и дети останутся живы, у нас их будут кормить. Условие такое: он возвращает всех русских и алеутов – и тогда получает своих. Полезет отбивать силой – получит их скальпы.

Тыгак переводил долго – куда дольше, чем я говорил. Явно добавлял что-то от себя. Судя по лицу старика, вышло убедительно.

Ему оставили копьё и пару рыбин.

– Зачем кормить эту сволочь? – спросил один из промышленных.

– Чтобы дошёл быстрее. Голодный посланник думает о еде, сытый – о поручении.

Пленников посадили в бату, рыбу сложили вокруг корзинами. Лучшего лосося я велел отложить в домой.

Мезенцев покосился.

– Для общей кухни?

– Разумеется. Моей общей кухни. Там Моана, Тея, Архипыч и я. Коллектив немалый.

Возвращались мы без особого триумфа.

После первой победы люди хвастались и спорили о трофеях, теперь рядом сидели женщины, дети и связанные подростки. Даже самые бойкие из промышленных прикусили языки.

Впрочем, я был уверен, что результат того стоил. Теперь дело было за малым – уладить всё с Барановым.

Когда бата вошла в бухту, Александр Андреевич уже стоял на крыльце нового дома. Увидел женщин, детей, корзины – и меня.

Даже с воды было видно, как он прикрыл ладонью глаза.

Вообще, приказ я выполнил буквально до йоты: ни один тлинкит убит не был.

Оставалось убедить уже Баранова в том, что именно это он и имел в виду во время нашего разговора.

Интерлюдия.

Эскадра командора Фрейзера третий день стояла на внешнем рейде Кеалакекуа – того самого залива на Сандвичевых островах, где когда-то окончил свой земной путь капитан Кук.

Командор был в плохом настроении. Накануне его посетил местный английский агент, Джон Янг, и битый час жаловался на того самого наглого русского графа.

Он рассказал ему, что Толстой успел очаровать Камеамеа: обещал вернуться с оружием и товарами, толковал о торговле с Кантоном и оставил при короле француза Кабри. Этот дикарь вмешивался в советы, рассказывал о русских кораблях и уверял, что сандалом выгоднее торговать напрямую, без английских посредников.

– Камеамеа без ума от этого негодяя, – процедил Янг с нескрываемым раздражением. – Король даже считает дни до его возвращения.

Командор как раз вспоминал эти слова, когда ему доложили о визите капитана Хейга.

Хейг выглядел так, будто только что вырвался из русского плена: небрит, с красным лицом, кафтан будто в спешке застёгнут не на те пуговицы.

Фрейзер принял его в кормовой каюте.

– Коммодор, – начал Хейг, едва закрылась дверь, – на Ситке совершено нападение на британское торговое судно!

Фрейзер указал на кресло.

– Ваш корабль цел?

– Цел, но дело не в этом!

– Команда?

– Никто не погиб, но…

– Груз?

Хейг замялся.

– Часть нашего груза…она была отнята силой.

– Какая часть?

– Рабочие.

Фрейзер молча ждал.

– Несколько русских, алеуты… женщины, дети. Я приобрёл их у тлинкитов совершенно законно.

– Документы?

– Какие документы могут быть у дикарей!

– Тогда что именно делало сделку законной?

Хейг побагровел.

– Я заплатил.

– Понятно. А русские отказались признать вашу покупку?

– Они навели на меня береговые орудия! Их шлюп перекрыл выход из бухты. Этот сумасшедший граф явился на мой бриг, устроил допрос, а после потребовал освободить людей без всякого возмещения.

– Вы потребовали выкуп?

Капитан назвал сумму.

Фрейзер чуть приподнял бровь.

– За людей, похищенных тлинкитами на русской территории?

– Но я понёс расходы!

– Уверен, русские высоко оценили вашу деловую хватку.

Хейг не уловил насмешки.

– Я заявил, что британский капитан не терпит угроз. Тогда батарея дала выстрел, а шлюп приготовился открыть огонь. Более того, этот негодяй Толстой, совершеннейший дикарь, по какому-то нелепому недоразумению носящий титул графа, наставил на меня пистолет! Мне пришлось уступить, чтобы не подвергать опасности команду.

– Разумное решение. Кто, вы говорите, у них командовал?

– Граф Толстой, сэр.

Фрейзер перестал вертеть в пальцах перо.

– Имя полностью!

– Фёдор Иванович Толстой. Совсем молодой еще наглец, а ведёт себя там как генерал-губернатор!

На мгновение каюта исчезла. В памяти всплыло зелёное сукно клуба «Уайтс». Раздался выстрел – и карта оказалась разрезана надвое. Русский нахально расплылся в улыбке и пообещал в следующий раз перебить мачту.

Потом – пролив Дрейка. Треск дерева, крики на палубе, фок-мачта «Кастора», уходящая в пену.

Фрейзер положил перо.

– Рассказывайте подробнее. С самого вашего прихода на Ситку.

Хейг увидел во Фрейзере сообщника и заговорил охотнее. Теперь он начал описывать не собственные убытки, а русское поселение.

Выяснилось, что Толстой отвечал за батареи, промышленные исполняли его команды, а алеуты ходили за ним вооружёнными. Баранов был ранен и почти не покидал галеру. «Нева» по приказу графа заперла выход из бухты. Берег процветал – на нем росли дома, склады и укрепления.

– Толстой остался на Ситке? – спросил Фрейзер.

– Когда я уходил, русские корабли готовились к отплытию, а граф и не думал собираться, напротив – строился и набирал людей. Судя по всему, он намерен там править.

Фрейзер снова вспомнил рассказы Янга. Вчера он не придал им должного значения и видел в них лишь свару двух чужеземцев за влияние при дворе островного короля. Теперь же жалобы Янга и Хейга сошлись в одну картину.

Похоже, всё это время граф потихоньку собирал вокруг себя целую тихоокеанскую империю. На Гавайях – продовольствие и сандал, в Кантоне – серебро и товары, а на Ситке – меха и удобная опора на североамериканском побережье. Русская экспедиция уйдёт, а Толстой останется. И тогда у него будут укрепления, люди, связи с местными королями и путь от русских колоний прямиком к Китаю.

И всё это – во время британского крейсерства, которое должно было не допустить такого развития событий.

– Почему вы пошли сюда, а не в Кантон? – спросил Фрейзер.

– Хотел найти британский военный корабль. После случившегося на Ситке…

– Понятно.

Хейг явно принял это за сочувствие.

– Я рассчитываю, сэр, что вы восстановите честь Королевского флота и нашего флага!

Фрейзер поднял на него тяжёлый взгляд.

– Честь флага не пострадала, капитан. Вы попытались продать русским их же соотечественников и уступили, увидев пушку.

Хейг вскочил.

– Сэр!

– Сядьте.

Голос коммодора не стал громче, но капитан подчинился.

Фрейзер вызвал Филлипса.

Старший лейтенант вошёл с папкой судовых ведомостей под мышкой.

– Сэр?

– Поднять карты северной части океана. Пополнить воду и провизию. Готовить эскадру к переходу на Ситку.

Филлипс не двинулся с места.

– Немедленно, сэр?

– Как только корабли будут готовы.

– На Ситке зима.

– Мне известно.

– При всём уважении, сэр… Северные штормы уже начались. Карты побережья ненадёжны, безопасных стоянок почти нет. «Кастор» только закончил ремонт рангоута, а у Короны в северной части Тихого океана ни одной своей гавани. В тех водах потерянная мачта может стоить целого фрегата!

Фрейзер поднялся и подошёл к карте.

– Дойти мы можем?

– Можем, сэр.

– Тогда готовьте корабли.

– Дойти мы можем, – повторил Филлипс. – Но не поручусь, что дойдёт вся эскадра.

Хейг попытался вмешаться:

– Коммодор, русские не ожидают нападения! Если выступить сейчас…

Фрейзер порывисто обернулся.

– Ваш опыт морской войны, капитан, ограничивается торговлей пленниками и позорным бегством под предупредительным огнём. Приберегите советы для купцов Сити.

Хейг замолчал.

Филлипс развернул карту северных широт.

– Даже если доберёмся, сэр, атаковать укреплённую бухту придётся при коротком дне, туманах и постоянном ветре. Повреждённый корабль отводить будет некуда. Мы рискуем потерять фрегат или шлюп, не выстрелив по русским ни разу.

Фрейзер смотрел на цепь островов, уходящую к северу и погрузился в раздумья. Толстой был там. Почти без кораблей, с недостроенным поселением и горсткой людей. Сейчас его можно было просто раздавить.

Но погубить эскадру ради одного человека и подарить русским победу без боя… Долгий ремонт в Вальпараисо из-за сломанной мачты он уже выдержал. Второй раз остаться без такелажа, да ещё в северной части Тихого океана, где у Короны не было ни одной опорной точки… Нет. Игра не стоила свеч.

– Большие корабли останутся здесь, – решил Фрейзер. – До окончания зимних штормов.

Филлипс кивнул.

Шлюп «Клео» подготовить к отдельному выходу. Как только погода установится, пусть идёт на север. В бой не вступать. Мне нужны сведения о батареях, кораблях, численности русских и самом Толстом. Пусть осмотрятся, разузнают обстановку и попробуют связаться с тлинкитами.

Затем он повернулся к Хейгу:

– Вы передадите командиру шлюпа всё, что знаете о Ситке.

– А возмещение моих потерь?

– Составьте прошение. Особенно подробно остановитесь на законности приобретения женщин и детей. В Лондоне любят занимательные истории.

Хейг понял наконец, что аудиенция окончена.

Когда он ушёл, Фрейзер снова склонился над картой. Ещё вчера Толстой был для него всего лишь неприятным воспоминанием и личным врагом. Сегодня же у него было своё поселение на Ситке, дружба с Камеамеа, свой человек при гавайском дворе и, судя по всему, налаженная дорога в Кантон.

Погоня идет уже слишком долго. Пора с этим кончать.