Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Баранов ждал меня на берегу, темнее тучи. Рядом с несчастным видом плёлся Кусков.

– Фёдор Иванович, – без предисловий начал Баранов, – вы – граф, офицер и человек несомненно храбрый. Однако правитель здесь я и посему впредь требую мои распоряжения соблюдать.

Ну вот, мораль читает… А я этого с прошлой жизни терпеть не могу. И Федя, кстати, тоже.

– Постараюсь. Только вот ваши распоряжения отчего-то мешают мне добывать для вас рыбу, лодки и пленных!

Начальник поджал губы.

– Давеча я запретил нападать на тлинкитов. А сейчас вы привезли мне ещё одиннадцать душ!

– Вношу поправку – вы запретили убивать. А я, как благородный человек, ни одного не убил!

– Вы этим гордитесь?

– Безмерно. Такая умеренность – редкость для меня, и определенно должна быть отмечена приказом по колонии!

Кусков опустил глаза. Баранов шумно выдохнул.

– Фёдор Иваныч, миленький! – уже взмолился Баранов. – Ну вот зачем, зачем вы их взяли? Что нам, забот других нет?

Вместо ответа я показал ему компанейский нож и медный крест, найденные у пленных.

– Это нашли у женщин. Нож наш. Крест тоже, сами понимаете, не тлинкитский. Значит, где-то ещё есть русские пленники!

Баранов взял крест рабочей рукой, рассмотрел и бросил Кускову:

– Зови толмачей.

Вскоре приступили к допросу. Воинов подводили по очереди и заставляли отвечать на одни и те же вопросы. Тыгак говорил с ними на своём наречии, Мезенцев более-менее связно переводил на русский.

Первые двое изображали невинных рыболовов. Третий тоже пытался, но его выдали английское ружьё, боевой нож и свежий шрам.

Постепенно сложилась следующая картина: к клану Котлеана пленные не принадлежали, но в нападении на русскую крепость участвовали. После победы добычу и людей разделили. Одних оставили на Ситке, других обменяли соседям, а третьих увели на материк.

– Сколько наших еще живо? – спросил Баранов.

Мезенцев переговорил с пленником.

– Точно знает про одну женщину и двух мужчин. Их увели к людям за большой рекой.

– Где именно?

На вопрос о реке пленный сперва только развел руками.

Позже выяснилось, что до той реки требовалось пройти несколько переходов вдоль берега, а потом ещё куда-то вглубь материка. Названия Тыгаку ни о чем не говорили.

Дальше Мезенцев выдал кое-что поинтереснее. Выслушав алеута, он кивнул и повернулся к нам:

– Тут у нас история поинтереснее! Пленный утверждает, что он – племянник старейшины, которого капитан Хейг пригласил на бриг торговать. Как только несколько вождей поднялись на палубу, англичане отобрали у них оружие и заперли в каюте. Поставили условие: хотите получить старейшин обратно – привезите русских пленников.

Кланы быстро собрали, кого смогли найти и доставили на корабль. Хейг людей принял, заложников отпустил, а потом с жаром объяснял нам, что купил «товар» за собственные деньги.

– И ничего им не заплатил? – переспросил Баранов.– Ничего, – ответил Мезенцев.

– Вот сукин сын.

– Напротив, очень способный коммерсант, – заметил я. – Получил товар бесплатно, а настоящему владельцу выставил счёт.

Да уж, знакомый типаж. В Москве 90-х таких сперва выбирали в управление банком, а потом странным образом находили в реке.

Женщин допрашивали отдельно. Та, что с крестом, подтвердила: он принадлежал русской пленнице. Она была жива и здорова, когда её продали другому клану. Нож пришёл оттуда же, в обмен на рыбу и шкуры.

Подробностей они не знали, но главное совпадало: одна женщина и двое мужчин оставались где-то на материке.

Когда последних пленников увели, Баранов долго вертел крест в пальцах.

– Выходит, не зря ходили, – сказал он наконец. – Простите меня великодушно, Фёдор Иванович. Поторопился я на вас пенять. Вы всё сделали правильно.

Чтож, дело понятное. Хоть Баранов был купцом, авторитетным правителем огромного края и человеком старше меня вдвое, но я был графом. В этом мире подобные различия ещё что-то значили.

– Пустое, Александр Андреевич.

Угол его рта дёрнулся.

– Но и вы меня поймите. Частокол недостроен, пушки без начальника, а вы с лучшими стрелками по островам ходите. Вернётесь с рыбой – хорошо. А если приведёте за собой всю тлинкитскую землю?

Тут он был, конечно, прав, возразить нечего. Пока Баранов ходил с подвязанной рукой, Кусков занимался стройкой, а батарея в моё отсутствие оставалась на попечении Господа Бога да артиллерийской прислуги.

– А где этот лейтенант? – спросил я. – Как его… ах да, Сукин. Вы ведь обещали его мне в помощь.

– Иван Андреевич на «Святом Рафаиле» патрулирует берег, смотрит за промыслами. Скоро должен вернуться, если погода позволит.

– Отлично, посажу его на батареи. Пусть следит за караулами, обучает расчёты и не даёт людям палить по чайкам.

Баранов обещал по возвращении судна определить лейтенанта мне помощником по военной части. Наконец появится человек, которому можно было оставить пушки и не гадать, продали их, утопили или разобрали на печные заслонки.

На прощание Александр Андреевич крепко пожал мне руку.

– Довольно нам зубы показывать. Приходите вечером на новоселье и девушек своих приводите.

– Обеих?

– Здесь не Петербург, граф. Никто вас не осудит. Тут лишняя пара рук – милость Божья.

* * *

К новоселью собирались так, будто шли не в соседний дом, а на приём к губернатору.

Моана выбрала тёмное платье и долго спорила с Теей из-за бус. Тея же, напротив, меры не знала и хотела надеть всё сразу. Я ограничился чистым кафтаном, шёлковым платком и остатками одеколона. Взял с собой бутылку вина и лучшего лосося из сегодняшней добычи.

На краю света приличный ужин переставал быть удовольствием – это был единственный способ не одичать окончательно.

В доме Баранова уже вовсю топили печи – пахло свежей сосной, дымом, рыбой и пирогами. В горнице на стене рядом с иконами висели два ружья и компанейская ведомость – вот он нехитрый аляскинский уют.

– Проходите, соседи, – встретил нас Баранов. – Коли дома рядом поставили, придётся дружить.

– До первого забора, Александр Андреевич. Потом начнутся пограничные споры.

– Ничего, калитку оставим.

– К вашему погребу?

– Кусков, ты слышал? Завтра же ставишь забор! Без калитки!

Анна Григорьевна вышла из-за печи. Я уже видел её на галере возле раненого Баранова, но тогда было не до знакомства. Невысокая, широколицая женщина с тяжёлой чёрной косой. Говорила она по-русски чисто, лишь чуть медленнее нас.

Моану и Тею оглядела внимательно, но без тени неприязни.

– Мёрзнете, поди?

Моана призналась, что мёрзнет всегда. Через минуту Анна уже показывала ей танаинскую меховую рубаху, а Тея щупала вышивку и расспрашивала, чем красят нити.

Женщины ушли к сундукам и почти сразу забыли о нашем существовании.

– Чую, против нас сговариваются! – подмигнул я Баранову.

– Быстро они!

– Теперь глаз да глаз….

Сели за стол. Баранов предложил выпить сперва за новый дом, потом за найденных пленников. Третья чарка появилась уже без официального повода, что делало её особенно честной.

Разговорились.

Александр Андреевич рассказывал, как зимовали на Алеутах в землянках, как охотились на Командорах, как промышленные делили последнюю муку, а потом дрались насмерть из-за каланьей шкуры. Говорил как есть, без хвастовства.

– Сколько теперь калана на Командорах? – спросил я.

Баранов замолчал.

– Мало.

– На Алеутах?

– И того меньше.

– Видите, как? Теперь выбиваем здесь. А дальше куда?

Он поморщился и налил ещё.

– Думаете, я не вижу? Калан плодится медленно, а алеуты на него охотятся без разбора: детёныш, самка – всех изводят. Промысел уходит всё дальше, людей надо больше, расходов больше. Ещё лет десять – и возле старых поселений брать будет нечего!

– Предприятие выходит замечательное. Каждый год продаём один из собственных станков и хвалимся выручкой.

– А чем платить людям? Чем суда снаряжать? Чем товары покупать? – Баранов в отчаянии развел руками. – Пайщики дохода ждут, в их числе сам государь император. Нельзя перед ним в грязь лицом ударить.

– Государь далеко. Калан ближе, потому и страдает.

Баранов усмехнулся, но как-то невесело.

– Вы умный человек, граф. И смётка у вас есть. Не только где взять, видите, но и что после останется.

– Отнять нетрудно. Труднее сделать так, чтобы через пять лет осталось, что отнимать.

Он кивнул.

Как оказалось, о новых доходах Баранов думал давно: рыба, лес, торговля с Кантоном. Но всё это требовало времени, людей и вложений. Мех же давал деньги сразу, но быстрая выгода имеет свойство также быстро заканчиваться – нужен был товар, который не исчезнет после пяти удачных сезонов.

– Золото попадалось? – спросил я.

– Нет. Сказки слышал, но сам не видел.

– А серебро?

– Тоже нет.

Моана в это время рассматривала украшение Анны: тяжёлые красноватые пластинки, нанизанные на ремешок.

– Это медь? – спросил я.

Анна сняла монисто и протянула мне одну пластину. Неровный кусок металла был расплющен камнями, просверлен и отполирован.

– Откуда?

– Издалека. От большой реки.

– Медной, – пояснил Баранов. – Местные иногда приносят самородки – бывают с кулак и больше. Сами не плавят, так куют.

Услышав такое, я рассмотрел монисту внимательнее. Пластина была тяжёлая, почти чистая, без вкраплений.

Интересно… Если дикари добывали металл без шахт и печей, природа уже сделала половину работы. Оставалось найти склад и договориться с охраной.

– Надо будет разузнать, – сказал я.

– Сначала здесь не сгинуть бы. Несмотря на все ваши усилия, граф, провианта нам не хватит. Голод нас ждет! – невесело сообщил Баранов.

Впрочем, после четвёртой чарки разговор от неприятных деловых тем перешел к семейным. Баранов назвал Анну женой, а потом, словно вспомнив что-то, добавил:

– Хотя законная-то у меня в России осталась.

Я с любопытством посмотрел на него.

– То есть вы, получается, двоеженец?

Анна даже не подняла головы. Значит, знала.

Баранов вздохнул.

– Все тут этак маются. Жена за морем, письма по два года ходят, а я ведь живой человек – вот, грешным делом, и взял Анну.

– Удобно, однако.

– Осуждаете?

Оглянулся на Моану и Тею.

– В моем-то положении? Ни в коем случае.

Баранов рассмеялся. Анна тоже. Моана не поняла слов, но поняла, что речь о ней, и погрозила мне пальцем.

Уходили за полночь: Анна дала девушкам меховые рукавицы и велела заходить ещё. Баранов вызвался проводить меня до крыльца.

– Надо нам, Фёдор Иванович, о хозяйстве отдельно поговорить.

– Поговорим, но без пайщиков и императора – они только мешают.

Он усмехнулся.

За один вечер выяснилось, что Баранов разоряет природу, живёт с двумя жёнами и думает на десять лет вперёд.

Для государственного деятеля набор качеств был почти образцовый.

Утро началось с расплаты за гостеприимство Баранова.

Голова гудела, почти как от гвардейской жженки, а вставать из-под тёплых шкур не хотелось даже под дулом пистолета. Моана принесла горячий отвар, а Тея сообщила, что настоящий воин не должен проигрывать вину, и обе выглядели предательски бодрыми.

В дверь просунулся Ефимка.

– Ваше сиятельство, старый колоша вернулся.

– Передай, что приёмная откроется после завтрака.

Однако пришлось срочно приходить в себя и одеваться.

Старик ждал за частоколом под присмотром караула. Промокший, усталый, но держался так, будто это мы пришли просить у него аудиенции. Тыгак выслушал длинную речь и перевёл:

– Люди придут. После полдня. Много главный человек. Хотят женщина, дети, мужчины назад.

– А наших привезут?

Тыгак переспросил.

Старик ответил коротко.

– Нет. Ваши далеко. Другие люди.

– Прекрасно. Значит, требовать умеют, а платить – нет. Передай: пусть приезжают. Во время переговоров стрелять не будем.

Обещание вышло достаточно миролюбивым и ни к чему лишнему не обязывало.

У Баранова собрались Кусков, Мезенцев и Тыгак. Начальник выглядел лучше меня, что было несправедливо: пил он накануне не меньше.

– Раз хотят говорить, надо мир устраивать, – сказал Баранов. – Вернут наших, мы отдадим их людей.

– Они наших уже продали.

– Пусть ищут. Дадим срок.

– А пока заложники останутся у нас.

– Останутся.

С этого мы начали единодушно, но дальше пошли разногласия.

Я предложил объявить весь архипелаг русским владением, велеть вооружённым тлинкитам убраться на материк, ловушки взять себе и перестать бить калана на островах. Пленных же вернуть только после выдачи всех русских и алеутов. Если они их не найдут – увезём заложников за море.

Баранов посмотрел на меня долгим взглядом.

– Вы мир хотите заключить или сразу следующую войну объявить?

– Хороший мир отличается от войны тем, что враг выполняет требования добровольно.

– Это покорение, а не мир.

– Название можно выбрать поприятнее.

Он покачал головой.

– Послы не властны над всеми кланами. Тем более над теми, кому ваших людей продали.

– Тогда пусть выкупают. Не наша забота, сколько рук прошёл краденый товар.

Спорили недолго. Сошлись на том, что заложников пока не отдаём, требуем вернуть всех пленников и сообщить, куда увели остальных. Вооружённые партии с Ситки должны уйти, ловушки на острове – наши.

– Условия объявлю я, – предупредил Баранов.

– Разумеется.

Он посмотрел подозрительно.

– И добавлять ничего не станете.

– Пока не понадобится.

На этом совет пришлось закончить.

По дороге к батарее вспомнил о ружьях. Архипыч с Ефимкой устроили мастерскую под навесом. На столе лежали три ствола с нашей волосяной нарезкой, длинная оправка, резцы и ветошь, чёрная от нагара.

– Ну?

Ефимка вздохнул.

– Стрелять лучше стали. Только после пяти выстрелов, сами понимаете, чистить надо. А глубже резать опасно.

Архипыч ткнул пальцем в тонкий ствол.

– Этот, ежели ещё железа снять, не врага убьёт, а стрелка.

Осмотр подтвердил худшие ожидания: один ствол годился, второй был изношен у казны, третьего истончился металл. Остальные компанейские ружья оказались ещё тоньше.

– Новые пока не режьте. Только толстые стволы. К каждому подобрать свою пулю и заряд. После четырёх выстрелов – чистка.

– А глубже как? – спросил Ефимка.

– Пока никак.

Лучшее ружьё отдал Мезенцеву, два других – надёжным стрелкам. Сам взял штуцер. Из всех наших технических достижений он по-прежнему оставался самым надежным.

К полудню расчёты стояли у пушек, промышленные вычистили оружие, пленных увели подальше от берега. Баранов вышел в парадном кафтане и парике, привязанном тесёмками. Парик напоминал дохлого кота, зато выглядел экзотично. Почти как мой цилиндр, и придавал происходящему официальный характер.

За мысом послышался протяжный многоголосый крик, тут же показались тлинкитские лодки. Вёсла входили в воду разом, на носах стояли вооружённые люди в перьях и медных украшениях. Они пришли диктовать свои условия – равно как и мы.

Интересно, чья возьмет. Сейчас за моей спиной стояла дюжина пушек, три недоделанных ружья и начальство с котом на голове. В целом, бывало и хуже. Посмотрим, какие карты у дикарей…

Наконец, из-за мыса вышли три большие баты. Шли они строем, весло к веслу. На носу каждой стояло по человеку, остальные отвечали ему хором. Крик катился над водой, ударялся о лес и возвращался эхом. Звучало грозно, хотя ни одного понятного слова я не разобрал.

– Военная песня? – спросил я.

Тыгак покачал головой.

– Говорят имена. Отцы. Деды. Кто кого убил.

В лодках сидело около двух десятков вооружённых мужчин. На головах белел орлиный пух, лица были размалёваны красным и чёрным. Несколько воинов носили на груди большие красноватые пластины – не монеты и не бронзовые бляхи, а целые листы меди, неровные, тяжёлые, подвешенные на ремнях.

Вчера я держал в руках монисто Анны Григорьевны, а сегодня медь уже сама плыла ко мне в руки.

Баты остановились у берега, и воины, попрыгав в воду, вытащили лодки на гальку. Первым на берег сошёл грузный мужчина лет пятидесяти. На нём было шерстяное одеяло с английской каймой, а на груди висела самая большая медная пластина. Волосы его были так густо посыпаны пухом, будто он заснул в курятнике.

– Каунхан, – тихо сказал Тыгак. – Главный стахинцев. Это клан такой у колошей.

Каунхан приблизился на двадцать шагов и остановился. За ним выстроились старейшины и молодые воины. Особенно старался один – высокий, сухой, в медном нагруднике. Он улыбался, разглядывая поселение, словно уже прикидывая, где лучше поджечь.

Навстречу вышел Баранов, и Каунхан начал речь.

Говорил долго. Иногда указывал на поселение, иногда – на море. Воины за его спиной одобрительно гудели.

Тыгак переводил отрывками, Мезенцев складывал их в связные фразы.

Русские, оказывается, напали на мирных людей. Убили мужчин, пришедших за рыбой, захватили женщин и детей, отняли весь улов и оружие. Каунхан доказывал, что так обращаются только с рабами и требовал немедленно вернуть всех пленных и имущество.

Про разрушенную крепость и наших пленников он как-то забыл.

Баранов выслушал до конца.

– Теперь передай ему моё слово, – сказал он Тыгаку.

Он напомнил о крепости, об убитых русских и алеутах, о женщинах и детях, уведённых после нападения. Напомнил, что люди Каунхана участвовали в бою и делили добычу. Потом указал на недостроенные дома.

– Они хотят своих людей. Мы хотим наших. Пусть вернут пленных, тогда станем говорить об освобождении их родичей.

Перевод занял втрое больше времени. Видимо, в тлинкитском языке для слова «вернуть» существовало множество оттенков, ни один из которых им не нравился.

Каунхан ответил коротко и зло.

– Говорит, у них нет русских, – перевёл Мезенцев. – Их отдали другим кланам. Некоторых продали далеко на материк. За чужих людей Каунхан отвечать не будет.

– Его клан участвовал в нападении? – спросил Баранов.

– Да.

– Добычу получил?

Тыгак задал вопрос. Каунхан нахмурился, но подтвердил.

– Тогда пусть найдёт, кому продал. Выкупит и привезёт. Мы подождём.

Баранов огласил условия спокойно, без угроз. Тлинкиты должны были разыскать русских и алеутских пленников, сообщить, куда увели остальных, не появляться с оружием на Ситке и оставить здешние ловушки русским. До возвращения наших людей заложники оставались в Ново-Архангельске.

Каунхан выслушал и расхохотался.

Его люди поддержали.

– Ситка принадлежала их отцам, – перевёл Мезенцев. – Их отцы ставили ловушки, когда русских здесь не было. У вас только этот берег, а дома и пушки не делают остров вашим.

Баранов начал отвечать, но высокий молодой воин перебил его. Он показал на пустую бухту, где ещё недавно стояла «Нева», потом развёл руки.

– Кораблей нет, – перевёл Тыгак. – Русские не могут владеть даже всей Ситкой. Как будут владеть другими островами?

Вот тут я вмешался.

– Передай, – сказал я Тыгаку, – что не только Ситка, но и все острова вокруг принадлежат русскому государю. Их воины должны уйти на материк. Ловушки останутся нам, а калана здесь бить больше не позволим. Пленных вернём, когда получим всех наших людей.

Мезенцев кашлянул.

– Фёдор Иванович…

– Переводи.

– А ежели не найдут ваших?

– Тогда их родичи отправятся за море. Будут жить там, куда продали русских.

Баранов повернул ко мне голову. По взгляду было ясно: он прекрасно помнил моё обещание ничего не добавлять.

Я тоже помнил. Но тут, извините, форс-мажор.

Когда перевод закончился, тлинкиты заговорили все разом. Каунхан поднял руку, заставляя остальных замолчать.

Затем начал медленно излагать свою позицию. Русских мало. Их частокол не закончен, а пушки стоят в одной бухте. Тлинкитские лодки могут прийти к любому острову, к любому берегу. Если русские хотят владеть архипелагом, пусть поставят пушки на каждом мысе.

Высокий воин ударил кулаком по медной пластине.

– Говорит, русские пули ему не страшны, – перевёл Тыгак. – Медь хранит воина.

Это было уже интересно.

– Спроси, откуда металл.

Воин ответил не сразу. По его словам, медь пришла от большой реки. Её передавали из рук в руки, от одного клана к другому, но точного места он якобы не знал.

Судя по всему, это та самая Медная река, что уже известна Баранову.

– А пластина действительно защищает от пули?

Тлинкит снова ударил по ней и оскалился.

– Тогда пусть даст проверить.

По рядам послов прошёл ропот. Молодой воин сначала решил, что его вызывают на поединок, и охотно шагнул вперёд. Когда Тыгак объяснил условия, улыбка погасла.

Отступить он уже не мог.

Пластину сняли. Она оказалась размером с две ладони, неровная, толщиной местами в добрую монету. Никаких следов плавки. Большой самородок просто расплющили ударами, просверлили и подвесили на кожаных ремнях.

Медь здесь было не украшением на шею – с ней можно было бы наладить производство. Без рудника, печей и европейских мастеров.

Я велел поставить толстую сосновую доску в семидесяти шагах и повесить пластину на неё. Тлинкиты следили за каждым движением. Молодой владелец доспеха пытался держаться насмешливо, но уже не бил себя в грудь.

Взял штуцер. Медленно зарядил, показал пулю, забил её шомполом.

Лёг на одно колено и поймал пластину в прицел. Красноватый металл блестел на тёмной доске.

Выстрел.

Дым на мгновение скрыл мишень. Когда его снесло ветром, медный лист ещё качался на ремнях.

В центре зияла рваная дыра. Края металла загнуло внутрь, а пуля вошла глубоко в сосну.

Тлинкиты замолчали.

Несколько воинов невольно прикоснулись к своим нагрудникам. Молодой хозяин пластины подошёл к доске, снял её и долго смотрел на отверстие.

Я забрал у него доспех, осмотрел и вернул.

– Медь хорошая, – сказал я. – Для украшения.

Тыгак перевёл. Теперь никто из дикарей уже не улыбался.

Баранов воспользовался тишиной:

– Верните наших людей. И тогда ваши женщины и дети останутся живы и вернутся домой.

Каунхан переглянулся со старейшинами. На мгновение показалось, что вид пробитого листа меди привел их в чувство.

Но высокий воин не собирался отступаться. Подняв пластину, он показал на отверстие, затем на – мой штуцер.

– Говорит: ты умеешь стрелять, – перевёл Тыгак. – Но ты один.

Воин указал на промышленников с обычными ружьями.

– У них нет таких.

Другой молодой посол засмеялся и добавил длинную фразу.

– Англичане вернутся, – передал Мезенцев. – Привезут много ружей, пороха и железа. Тогда медь им не понадобится.

Чистое бахвальство. Хейг едва унёс отсюда ноги, а в тлинкитских рассказах он уже возвращался во главе арсенала.

Но тут тлинкиты попали в точку.

Штуцер у меня был один. Ещё три ружья с «волосяной» нарезкой годились для хорошего стрелка, но не меняли соотношения сил. Да и больших русских кораблей в бухте действительно не осталось.

Баранов предложил дать кланам срок на поиски наших людей. Но Каунхан требовал сначала вернуть женщин и детей. Я отказался – в ответ он не признал ни русского права на архипелаг, ни нашего права на ловушки.

Переговоры зашли в тупик.

И тут с наблюдательной площадки закричали:

– Парус!

Все разом повернулись к морю.

Над дальним мысом показались верхушки двух мачт. Судно шло ещё далеко, флага было не разобрать.

Тлинкиты оживились.

Высокий воин первым закричал:

– Англичане!

Остальные радостно подхватили. Каунхан расправил плечи, молодые послы снова заулыбались. Неизвестный корабль уже успел стать английским и почти выиграть за них переговоры.

Баранов стоял в недоумении: никаких кораблей он не ждал. Похож, дело и вправду клонилось не в нашу пользу.

Подняв штуцер, я посмотрел через оптическую трубу.

Длинный бушприт и мачты, резко наклонённые назад.

Знакомо. Очень знакомо!