Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Не тратя времени, я тут же поплыл на корабль. Понятно было, что стреляли с берега – на корабле проделать это незаметно было бы чрезвычайно сложно.

Еще по пути я думал, что предпринять. И, поднявшись на борт, уже знал, что делать.

Пока баркас еще курсировал туда-сюда между шлюпами, я перебрался на «Надежду». Крузенштерн встретил меня с иронией:

– Что, граф, передумали? Решили сбежать от своего гарема?

– Нет, просто вспомнил одно недоделанное дело. Где этот алкаш Кабри?

Француз нашелся в кают-кампании.

– Месье, – тут же взял я его в оборот – вам получается крайне ответственно дело. Тут есть один сукин сын по имени Джон Янг. Надо бы им заняться. Как вы это умеете. Копните поглубже, раздобудьте его подноготную, мутите народ. А меня поминайте в хорошем ключе. Все понятно? Тогда – вон на берег!

Жан-Жак поначалу сопротивлялся. Пришлось присовокупить к напутствию бочонок французской водки.

Уладив это дельце, я вернулся на Неву. И вот Гавайи остались за кормой. Тёплая вода, цветы, Камеамеа, сандал, коровы, женский смех, мокрые доски и пуля в моём цилиндре – всё это медленно проваливалось за линию горизонта, будто мне приснился дивный сон.

Жизнь на «Неве» начиналась просто прекрасно. Первые дни океан ещё был теплым и ласковым. Ветер дул, солнце грело, летучие рыбы выскакивали из воды, матросы поминали гавайских женщин. Моана и Теа ходили по палубе босиком и презрительно смотрели на наши сапоги.

– Север близко? – спросила Моана.

– Нет ещё.

– Тогда море доброе.

– Море доброе до поры до времени. Увидишь еще!

Сначала просто похолодало. Потом исчезли летучие рыбы. Потом солнце стало показываться реже, а снасти перестали сохнуть.

Палуба всё время была влажной. Доски скользили. Ветер полез под воротник и там поселился. Туман низко висел над водой, не исчезая даже от ветра. Морось не падала, а будто росла прямо из воздуха.

Моана впервые замёрзла по-настоящему. Не «о, ветерок», не «вечером прохладно», а так, чтобы островная гордость села в угол и потребовала одеяло.

Теа укуталась во всё, что нашла, и смотрела на серый океан с изумлением и обидой.

– Это тоже море? – спросила она через Моану.

– Северное море, – сказал я.

Теа подумала и вынесла приговор:

– Плохое море.

Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:

– Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.

По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит – чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,

Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.

Но все равно, воровать у казны не следовало.

* * *

Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше – горы, местами – со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.

Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.

– Там живут люди? – спросила она.

– Живут.

– Зачем?

Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.

Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.

Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен – слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.

Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.

Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь – сядешь брюхом или подставишься.

Сразу было заметно: крепость не русской постройки.

Юрий Федорович долго смотрел в трубу.

– Толково! Не дураки строили.

– Что, крепко?

– И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.

У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:

– Неужто колоши наших с острова выбили?

Никто не ответил.

На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.

– Без команды не стрелять.

Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.

Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.

Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

– Наши вы? – крикнул он хрипло.

– Русские! – ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

– Где Баранов? – спросил он сразу. – Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

– Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

– Когда?

– Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.

– Рассказывай по порядку, – приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

– По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

– День был обыкновенный, – начал рыжий. – Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

– Сколько их было? – спросил Ратманов.

– Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

– Бабы вниз побежали, – продолжил промышленник. – Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

– Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

– Какой Михайла? – спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

– Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.

Вот оно.

Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.

– Стрельнули по нему, – сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. – Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.

– Не колдовство, – сказал я. – Доспех.

Рыжий кивнул.

– Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.

– Англичане были? – спросил он.

Промышленники переглянулись.

– Были, – сказал рыжий. – Как не быть. Только как шум поднялся, они из казармы шмыг. Мы сперва думали: к оружью побегли. Ан нет!

– Куда?

– К амбару со шкурами. Видали их. Замки сбивали. Бобровые шкуры им дороже христианской души оказались.

На палубе кто-то выругался.

Архипыч, стоявший за моей спиной, перекрестился и сказал сквозь зубы:

– Аглицкая порода. И у края света кошель найдёт.

Я промолчал.

Стоило добраться до края света, как англичанин опять оказывался если не у пушки, то у мехов.

Промышленник продолжал:

– Ружья у колошей тоже не с неба. Аглицкие капитаны да американцы им навозили. Хейли, говорят, больше прочих старался. Порох, свинец, ружья. А потом, поди, удивляются: отчего русскому человеку в грудь прилетело.

– Это ты сам видел? – спросил Ратманов.

– Что сам, что от беглых слышал, что на пепелище нашли. Ружья не наши. Пули – тоже не молитвой отлиты.

Лисянский кивнул.

– Дальше.

Рыжий сжал шапку так, что пальцы побелели.

– Дальше пожар. Стены занялись. Казарма дымом пошла. Мы из окон били, пока можно было. Потом дым такой, что глаз не открыть. Бабы внизу молчат, ребятишки тоже, будто Господь им рты рукой закрыл. Мужики прощаться стали.

Он замолчал. Никто его не торопил.

– Потом старшой наш крикнул: «За топоры!» – продолжил рыжий. – Ружья уж не поспевали. Дым, крики, стены горят, колоши лезут. Мы топорами их встретили. Русский мужик топором не хуже молитвы владеет. Они попятились было, да куда там. Много их было!

Молодой промышленник тихо добавил:

– Маски у них крепкие. По иной ударишь – треснет, а не развалится. А под маской морда живая, злая.

– Потом они стволы в окна сунули, – сказал рыжий. – Из ружей, что агличанами дадены. Медведникова в грудь уходили. Шишкина следом. Один наш с верхних перил прыгнул, ногу зашиб. Его догнали… – он осёкся. – В общем, не ушёл.

Этого хватило. Подробности были лишние. Они и так стояли между нами, как кровь на снегу.

– Башня ещё держалась, – сказал третий промышленник, до того молчавший. – Захар Лебедев там был. Часовой. Из пушки бил, покуда порох был. Потом пушка смолкла. Мы думали – всё. А он из ружья. Потом секирой. Долго к нему пробиться не могли.

– Уцелел? – спросил Ефимка.

Мужик посмотрел на него.

– Живым с башни сбросили.

Ефимка опустил глаза.

Северная вода плеснула о борт. Ветер дёрнул дымок над далёкой крепостью.

До этого мне казалось, что Русская Америка пахнет мокрой хвоей и рыбой.

Оказалось – дымом, ромом и кровью.

– Женщины? – спросил Лисянский.

Рыжий тяжело выдохнул.

– Кого нашли – в полон взяли. Кадьячек, баб. Может, кто в лес ушёл, Бог ведает. Да только многих увели. Потому Баранов и требует вернуть. Не за шкуры одни дело.

– А склады?

– Разбили. Ром пили тут же. Плясали. Шкуры делили. Коров, что были, копьями перекололи. Судно наше почти готовое сгорело. Годами строили, а ушло за вечер.

Лисянский отвернулся к берегу.

Ратманов спросил уже делом:

– У нынешней крепости сколько ружей?

– Много.

– Пушки есть?

– Слыхали, есть малые. Да и ружей хватит. Место у них хитрое. Кораблём близко не подойдёшь.

– Пленные где?

– Может, в крепости. Может, по селениям. Без Баранова не скажем.

Я вмешался:

– Где сам Баранов?

– Силы собирает. Кадьякцев, алеутов, наших. Кусков должен подойти. Байдарки идут. Без Александра Андреевича тут ничего не решить. Он старшин знает. Он и миром пробовал бы, и войной сумеет.

– Жив он? – спросил я.

Рыжий посмотрел прямо.

– Баранов? Такого, ваше сиятельство, не всякая смерть с первого разу возьмёт.

Это мне понравилось.

Хозяина Русской Америки я ещё не видел, но первое представление вышло хорошим.

Лисянский велел промышленников накормить, перевязать и дать им место отдохнуть. Те пошли не сразу. Стояли, смотрели на пушки «Невы», на матросов, на лесистый берег. Будто проверяли: хватит ли всего этого, чтобы вернуть мёртвым хоть какой-то смысл.

Когда их увели, на палубе остались мы с Лисянским.

Вдали стояла тлинкитская крепость. Низкая, тёмная, молчаливая. У берега скользнули длинные пироги. Дым поднимался ровной ниткой.

Каланы подождут. Кантон подождёт. Даже мой сандал на Гавайях подождёт.

А вот эта крепость ждать не будет. Если её оставить, завтра здесь будет не Русская Америка, а чужая лавка с русскими костями под полом.

– Сначала найдём Баранова, – сказал Лисянский.

– Да, – ответил я. – А потом решим, сколько пороха стоит право называться хозяевами этого берега.

Глава 7

После рассказа промышленников настроения на «Неве» резко изменились.

До того офицеры обсуждали, как быстро нас загрузят мехом каланов, и успеем ли мы до зимы отбыть в Кантон. Матросы, понятное дело, обсуждали вино и баб – не сократят ли выдачугорячительного и насколько доступны будут местные индианки.

Теперь все изменилось: по правому борту стояла чужая крепость, все пересказывали и обсуждали рассказы выживших, канонир и боцман проверяли порох и ружья.

Лисянский собрал офицеров, решать, что делать. Решили, что надо сначала встретиться с «правителем».

– Без Баранова начинать нельзя, – сказал Юрий Федорович. – Ни переговоров, ни тем более штурма. Надо принять на борт спасшихся, подготовить место высадки на берегу и держать людей в готовности ко всему.

Все его поддержали. Месть – вещь хорошая, а в этих диких местах – даже, пожалуй, необходимая. Только война – дело не быстрое. Надо все подготовить, продумать и разведать.

Лисянский, надо признать, действовал быстро и довольно толково. Юрий Фёдорович мне по-прежнему не нравился, но показал себя распорядительным и жестким командиром.

Прежде всего, нашли подходящее место для сбора на берегу. Выбрали такое, чтобы «Нева» могла прикрыть высадившихся на берег огнем из пушки, а лодки промышленников – людей на воде.

Лейтенант Повалишин осмотрел берег в трубу – мокрый, неровный, утопающий в тумане.

– Ничего, подойдет! Здесь можно вытаскивать байдарки, а шалаши станут выше. У леса выставим караул. Припасы – поближе к воде. И смотреть в оба! Крепость колошей неблизко, но пироги могут выйти из-за мыса.

Лисянский приказал приготовить баркас с фальконетами. На берег отправили четыре малые пушки, отряд вооружённых матросов, запас сухого пороха, и ясный приказ: не задираться, но своих прикрыть.

Промышленников накормили, перевязали, дали отдохнуть. Они всё равно ходили по палубе и смотрели на крепость. Матросы уже слышали их рассказы, много чего додумали сами, и от этого по кораблю поползли страшные слухи.

Моана подошла ко мне у борта, коснулась плеча.

– Федя теперь воевать?

– Сначала ждать.

Она нахмурилась.

– Это плохо?

– Тяжелее. В бою хотя бы понятно, кто хочет тебя убить.

Теа сидела, завернувшись в одеяло, и следила за лесом. На холод она уже почти не жаловалась. После рассказа о женщинах в плену северный ветер стал для неё мелочью.

К вечеру туман над водой начал темнеть.

Сначала впереди заметили движение. Я решил, что это птицы или мусор. Потом лейтенант Арбузов поднял трубу и сказал:

– Лодки!

Одна. Вторая. Потом ещё и еще.Из серой воды выходила длинная цепь низких лодок. Они шли почти беззвучно, как будто сами были частью тумана.

Ударили в рынду, подняли тревогу, но промышленники быстро успокоили капитана.

– Это наши, русские и кодьякцы. Видишь, лодки какие? Низкие, кожаные, сверху будто кожухом покрыты. Это алеутские лодки, «байдарки» называются. Быстрые – ух!

С передовой байдарки выстрелили в воздух. С «Невы» ответили сигнальными ракетами. В сумерках огонь ушёл вверх, красно вспыхнул над водой, на миг осветил мокрые лица, лес, мачты и тёмную крепость вдалеке.

Передовая партия подошла к борту. Человек двадцать русских, десятки байдарок, кадьякцы, алеуты, несколько старшин. Все мокрые, усталые, но собранные и злые. Возглавлял их промышленник Кусков – невысокий, крепкий мужик с проседью в густых волосах. Поднявшись на палубу, он поклонился Лисянскому и доложил коротко:

– У меня двести промысловиков. Передовая часть со мною пришла. Часть отстала. Караул нужен крепкий: колоши за нами вовсю глядят.

– Баранов где? – спросил Лисянский.

– Александр Андреевич на подходе. На шлюпе «Ермак» идут, чай завтрева будут. Без него, ваше благородие, здесь ни мира, ни войны не сладить.

Я оглядел Кускова.

Блеска в нём не было никакого. Зато было главное качество местной власти: он выглядел человеком, который может заставить мокрых, голодных и злых людей всё-таки идти дальше.

– Что скажете, толковый у вас начальник? – спросил я.

Кусков посмотрел на меня, прищурился.

– Александр Андреевич-то? – сказал он. – Он, ваше сиятельство, такой, что и море сперва подумает, прежде чем его утопить!

Ответ мне понравился.

Ночь прошла в плеске вёсел и коротких окриках. Постоянно подходили все новые байдарки. Их вытаскивали на берег – никакой возможности разместить всю эту ораву на шлюпе не было. Лисянский приказал поднять фонари на мачтах.

– Запоздавшие будут подходить всю ночь.

Люди разводили костры, сушили одежду, развешивали мокрые вещи, заворачивали ружья, ругались, искали своих, падали спать прямо рядом с лодками.

Архипыч, глядя на всё это, сказал:

– Это, батюшка, не войско. Мокрая ярмарка какая-то.

– Привыкай, старый. Тут, видно, так и живут: полжизни на суше, полжизни – в воде.

Он замолчал.

Утром я сошёл на берег с Лисянским, Повалишиным и Кусковым.Наш лагерь буквально был набит людьми – алеутами и русскими. Одни ставили шалаши, другие варили какую-то рыбную бурду. Кто-то чинил байдарку, кто-то спал, уткнувшись лицом в мешок.

Кадьякцы держались своими группами. Невысокие, жилистые, скуластые, с тёмными прямыми волосами, украшенными перьями. Одеты пёстро: у кого поверх меховой рубахи болталась русская поддевка, у кого на плечах длинная кожаная парка, на некоторых – тонкая непромокаемая камлейка из кишок морского зверя. На ногах – мягкие сапоги, местами с тёмными кожаными подошвами; у некоторых из голенищ торчала сухая трава, видимо, служившая им в качестве портянок. У старших попадались украшения: костяная серьга, бусина у уха, тёмная вставка под нижней губой. На одном лице я заметил тонкие татуированные линии у подбородка; у другого – синие точки на щеке.

Мое внимание привлекли байдарки. Вот уж не думал что эти хлипкие на вид лодки, на которых я в юности пару раз сплавлялся по тихим среднерусским рекам, были созданы для океана! Заметив мой интерес, ко мне подошел Кусков.

– Дивитесь, ваше сиятельство? Байдарки тут незаменимы. Корабль не везде подойдёт, баркас не везде пройдёт. А они пролезут. Тихо, мелко, быстро. Кадьякцы на них оченно ловко плавают. Даже ночевать в океане на плаву решаются.

Лисянский распорядился отправить вооружённый баркас к проходу, откуда должны были подходить отставшие. Четыре фальконета, матросы с ружьями, приказ держаться на виду и не подпускать тлинкитские пироги к одиночным байдаркам.

Кусков одобрил.

– Ситкинцы любят отставших щипать. Прямо на силу не всегда идут, а слабое место видят скоро.

Тут от воды донёсся крик. Сначала один, потом сразу несколько.

На дальнем проходе замелькали байдарки. Одна шла криво. Другая отставала. За мысом показалось движение – длинные тлинкитские пироги. Люди на берегу вскочили.

– Колоши! – крикнул кто-то.

– На отставших ударили!

Лагерь мгновенно перестал быть лагерем.

Люди хватали ружья. Кадьякцы бросились к байдаркам. Русские промышленники побежали к воде. Вожди закричали своим идти на подмогу.

Капитан Лисянский резко повернулся к баркасу.

– Фальконеты к бою. Живо!

Фальконетный баркас успел вовремя.

Тлинкитские пироги уже тянулись к отставшим байдаркам, как волки к овцам. С баркаса грянул первый фальконет.

Звук ударил по туману, по воде, по лесу. Дым развернуло ветром. Ядро шлёпнуло где-то перед пирогами, подняв белый столб брызг.

Пироги качнулись, разошлись. Второй выстрел лег ближе. Тлинкиты, не принимая боя, ушли за мыс.

Отставшие байдарки дотянули до берега. Одного кадьякца вели под руки, у другого кровь текла по щеке. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы лагерь понял: мира не будет.

К полудню в тумане показался парус.

– Вот он «Ермак», – сказал Кусков.

На берегу пошло движение. Люди вставали, показывали друг другу, крестились, кто-то кричал от радости. Похоже, Баранова тут реально уважали.

«Ермак» выглядел после «Невы» немного грубовато. Его строили на верфи в Охотске для каботажного плавания вдоль берега. Увы, компанейские верфи не отличались качеством: мы уже знали, что в прошлом году в шторм погибло сразу четыре таких корабля.

«Ермак» пока отдавал якорь, мы с Лисянским и лейтенантами вернулись на баркасе на «Неву».

Через четверть часа лодка уже шла к нашему шлюпу.

Когда правитель Баранов поднялся на палубу, я сперва даже немного удивился. Ничего величавого, что могло бы внушить почтение суровым русским промысловикам. Невысокий, плотный, лицо красное от ветра, нос крючком. Одежда старомодная, купеческая. Особо доставил утративший всякий облик парик, завязанный под подбородком веревочками.

В общем, господин как господин, в Петербурге пройдешь мимо и не заметишь. И только глаза – цепкие, живые – невольно обращали внимание.

Лисянский встретил его по всей морской вежливости.

– Александр Андреевич! Разрешите представиться: капитан-лейтенант Лисянский Юрий Фёдорович. А вас уж компания потеряла. Два года, говорят, вестей не было!

Лисянский представил меня.

– Граф Толстой, Федор Иваныч. Редких, гм, душевных достоинств человек!

Баранов как-то особенно остро взглянул мне в глаза – видимо, многозначительное «гм» капитана многое сказало ему о моем характере.

Лисянский провёл Баранова в каюту – мою каюту, бывшую капитанскую. Юрий Фёдорович делал вид, что это временное недоразумение. Баранов заметил всё, включая мои сундуки, женские вещи Моаны и Теа, доску у стены, клетку Министра и простреленный цилиндр на полке.

– Богато живёте, граф.

– Все ради пользы Отечеству.

– Про Отечество, вижу, у вас широкие понятия.

– Что поделать? Широк русский человек! А где тесно, там плохо торговать.

Он опять хмыкнул, но уже без насмешки.

Лисянский достал письмо.

– От камергера Резанова. Велено передать вам в руки. Секретно.

Баранов сорвал печати, надел очки и стал читать. Лицо его сначала оставалось неподвижным. Потом рот скривился.

– Вот как, – сказал он. – Интересно! Велит нам Николай Петрович идти вперед ажно до пятьдесят пятой параллели и далее. И англичан к местам нашим отнюдь не допускать!

Сняв очки, Баранов саркастически усмехнулся.

– На бумаге, Юрий Фёдорович, у нас и права, и градусы, и Беринг с Чириковым. А на деле – колошская крепость на берегу, аглицкие ружья у дикарей и наши бабы в полоне. Прожектеры!

Лисянский, набычившись, сел напротив.

– Что у вас с силами?

– Люди подходят. Кадьякцы, алеуты, русские. Кусков здесь, остальные подтянутся. До пятисот человек наберется, но справных бойцов немного – все сплошь охотники. Без «Невы» я не хотел начинать. Колоши крепость поставили умно, так выбрали место, что корабль близко не подведёшь. Ружей у них много. Порох есть. Дураками их считать нельзя.

– Иностранцы?

Баранов зло усмехнулся.

– А как без них? Агличане, американцы – все сюда прут. Продают диким все подряд – ружья, свинец, порох, лишь бы мех давали. Им что? Русского с берега выбили – мех к ним пошёл. Колоши довольны, капитаны довольны, а мы потом на пепелище сидим.

Мне тут же припомнился Янг на Гавайях и дырка в цилиндре. Да, эти кругом лезут. В этих краях англичанин появлялся так же неизбежно, как соль на губах. Где деньги – там они. Где русская беда – там он где-нибудь рядом с замком от амбара.

– И ведь объяснял я им сто раз – вот продадите колошам ружья, они вас же потом стрелять будут. Нет. Ничего не понимают! – горько закончил Баранов.

– Давайте начнем с дикарей. После такого, вероломства, что они учинили, их надо примерно наказать– заметил Лисянский.

Баранов устало посмотрел на него.

– Надо. Только сперва поговорить надобно.

– Говорить?

– Заложников требовать. Аманатов. Крепость чтоб оставили и ушли дальше. Если отдадут – худой мир лучше доброй войны.

– После такой-то резни?

– Мёртвый промышленник бобра не добудет, Юрий Фёдорович. Мёртвый кадьяк байдарку не поведёт. А мне живые нужны. Землю одними покойниками не держат.

Тут я понял, что Баранов – мужик хозяйственный до мозгу костей. Готов отказаться от мести, лишь бы уладить дело. Подход, в целом, правильный. Но не совсем.

– Александр Андреевич, – сказал я, – пока эта крепость стоит, вся Русская Америка выглядит лавкой без дверей. Кто хочет – приходи, все бери, хозяину – в зубы.

Баранов укоризненно посмотрел на меня.

– Повоевать хотите? Да нешто я против? Только очень непростое дело – тут воевать. Неустойка случиться может.

Лисянский разложил свои заметки.

– «Нева» может дать пушки, баркасы, отряд матросов. Но крепость стоит за мелководьем. Близко я не подойду. Будем держаться на расстоянии. Если глубины позволят – бить по стенам. Но одним кораблём вопрос может не решиться. У меня пушки в двенадцать фунтов, такими крепкую стену издали не взять. Похоже, дикари на это и рассчитывали!

– Все рассчитали, – согласился Баранов. – Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.

Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.

– Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался – завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину – и всё. Тут надо… без промашки.

В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом – переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.

– Мир предложим, – сказал Баранов. – Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят – Господь рассудит пушками.

Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.

Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.

– Мир предложим, – сказал он. – Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше – прежнее зло предадим забвению.

Кто-то из промышленников зло хмыкнул.

Баранов повернул голову.

– Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.

С корабля прозвучало несколько залпов – крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.

Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!

– Это они мира просят! – пояснил Баранов. – Только вот понравятся ил наши условия – Бог весть.

С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи – не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы – не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным изгибом. Волосы – стянуты ремнями, украшены перьями и светлым орлиным пухом. Кое у кого заметны татуировки.

Кусков стоял рядом и тихо пояснял Баранову:

– Вон тот – старшина ихний. С прежнего дела был. А тот – помоложе, горяч. Мир держать не станет, коли старшие не удержат.

– Скаутлельт есть? – спросил Баранов.

– Не вижу. Может, в крепости остался.

Через переводчика – алеута начались переговоры.

Баранов сказал очень кратко:

– Убитых не поднимешь, но живых вернуть можно. Кровь забыть трудно, да ради мира -забудем. Женщин и кадьякцев вернуть. Дать аманатов. Крепость оставить. Отойдёте дальше – и будем жить худым миром.

Переводчик передал.

Тлинкитские старшие слушали неподвижно. Потом один ответил. Долго. Спокойно. Без крика.

Переводчик помедлил.

– Говорят: крепость их. Людей просто так не отдадут. Аманатов не дадут. Русские пусть уходят. Земля ихняя. Они победили, значит, сидят здесь по праву.

У промышленников за спиной Баранова пошло тяжёлое движение. Кто-то выругался, другой – сжал ружьё. Рыжий, тот самый, что рассказывал про сожжённую крепость, смотрел на тлинкитов так, будто выбирал, в кого первого стрелять.

Баранов даже не обернулся, поднял руку, и все притихли.

Вот что значит настоящий хозяин.

– Передай ещё раз, – сказал он переводчику. – Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить, с острова уйти. Иначе придём и сами все возьмем. Потом пусть не говорят, что Баранов не предупредил.

Переводчик передал.

На этот раз тлинкиты оживились. Один из молодых воинов крикнул что-то резкое. Старший остановил его, но не потому, что испугался. Просто не хотел, чтобы горячая голова портила общий отказ.

Потом они хором прокричали:

– У-у-у!

Раз.

– У-у-у!

Два.

– У-у-у!

Три.

Кусков произнес:

– Всё. Конец разговору.

Война стала неизбежностью.