Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

К нам приближался крупный гаваец.

Средних лет. Широкий, тяжёлый, довольно полный, но не рыхлый. В нём была сила человека, который давно не бегает сам, потому что другие бегают за него, но если понадобится – догонит и сломает шею. Шел он неторопливо, толпа сама расступалась перед ним без приказа.

За ним второй островитянин нёс доску. Чуть короче, чем у остальных, прекрасно обработанную, тёмную, блестящую, богато украшенную. По краям – узоры, краска, мелкие вставки из раковин. Даже не зная местных правил, можно было понять: это высокостатусная вещь серьезного человека.

Крупный гаваец остановился передо мной.

Посмотрел на мою доску. Потом на меня. Потом опять на доску.

Я тут же шутливо раскланялся, взяв цилиндр на отлет.

– Добрый день. А мы тут, эта, досками балуемся.

Дородный тип присел, провёл ладонью по моей доске, одобрительно цокая языком, постучал по обшивке, Поднял, выразительно удивился легкому весу. Потом перевернул и долго рассматривал два малых плавника.

Гаваец сказал что-то коротко. Один из местных рядом попытался перевести жестами. Не получилось. Тогда сам крупный гаваец показал на свою украшенную доску, потом – на мою, затем на волны.

«Хочет покататься» – понял я. И широко улыбнулся.

– Да бери. Мне не жалко!

Гаваец взял мою доску, пошел к океану. И толпа взревела от восторга.

Глава 4

Итак, мужик с моей доской отправился к кромке прибоя, а мне подали его доску.

Эх и тяжёлая, зараза! Нет, доска оказалась одно загляденье, – гладкая, красивая – но такая увесистая, – жуть! Взял я её под мышку и чуть не присел. Но, как говорится, в жизни надо все попробовать. И вот граф Федя шлепает по мокрому песку, волоча за собой здоровенную длинную дуру.

Гаваец пошёл в воду первым. За нами потянулись и другие местные серферы. Все с интересом наблюдали за тем, как их соотечественник будет кататься на заморском чуде-юде.

Поначалу дело у толстого чувака не пошло. Неудивительно – моя доска радикально отличалась от его дубины. Она резче подхватывалась, быстрее отвечала на перенос веса. А плавники держали хвост там, где абориген привык к свободному сносу.

Первую волну он поймал хорошо. Встал – и доска ушла в сторону не по его ожиданию. Чернокожий гигант зашатался, почти удержался… но всё-таки рухнул в пену.

Толпа ахнула. Кто-то начал смеяться и тут же подавился. Я, сидя поперек на его доске, успокаивающе поднял руки: мол, всё нормально. Фигли ты хотел? Новая доска – новые правила.

Потом попробовал сам. Будем считать, теперь моя очередь выглядеть идиотом.

Ну что сказать? Все получилось ровно так, как я и ожидал. Его доска разгонялась медленно, шла прямо и величественно, как линкор на параде, и так же плохо поворачивала. Попробовал по привычке уйти вдоль волны– не тут-то было: нос задрался, хвост понесло. Доска будто заупрямилась: «А тебе точно туда надо?»

Едва удержался, но не упал. Берег радостно загудел.

Со второй попытки пошло лучше. А вот у гавайца все что-то не ладилось. Когда я добрался до мелководья, он уже ждал с моей доской. И смотрел так… выжидающе. А переводчика-то нет! Только руки, ноги и всемирный язык падения мордой в воду.

Показал ему ступни. Изобразил: не вскакивать, а подниматься мягко. Вес – чуть назад. Ноги шире, корпус ниже. Доску не давить, а вести. Чтобы разрядить обстановку, изобразил собственное падение, развёл руками и сделал лицо: мол, все падают.

Гаваец вдруг расхохотался, хлопнул меня по плечу. В толпе тоже пошли одобрительные толки. Ну, значит, пока что меня не будут забивать досками.

Он снова пошёл на волну. Встал мягче, не дёргался, дал доске идти. Её всё равно резко повело, но он присел, поймал хвост, перенёс вес – и прошёл до пены.

Берег взорвался восторгами. Чувак вышел из воды мокрый, тяжело дышащий, довольный. Посмотрел на меня совсем панибратски: не как на белого чудака с игрушкой, а как на человека, принёсшего полезнейшую и очень хитрую вещь.

Тут я перевернул доску и показал плавники – два маленьких деревянных киля у хвоста. Провёл рукой по ним, потом по воде. Показал: без них хвост сносит, с ними – держит. Можно не просто ехать на волне, а резать её.

Толпа зашумела. Серферы уже спорили над моей доской, тыкали пальцами в плавники, в хвост, в волну. Гаваец потрогал один плавник, оглянулся на свою доску и хлопнул меня по плечу так, что оно вспыхнуло огнём.

– Хорошо, – сказал я сквозь зубы. – Очень дружески. Почти перелом.

Он улыбнулся, показал на меня, на себя, на море, потом на солнце, уже клонящееся к закату. И поднял руку: завтра.

Пригласил, то есть, завтра покататься. Ну а я что? Я кивнул.

– Только скажи, мил человек, как тебя звать-величать?

Показал на себя пальцем.

– Федя!

Показал на него и сделал самую вопросительную физиономию, на какую только был способен.

Чувак понял мою пантомиму, положил ладонь себе на грудь и произнёс:

– Камеамеа.

Вот тут меня и приложило сильнее любой волны.

Нифига себе! Тот самый Камеамеа, король Гавайев! Человек, которого вчера не могли поймать посланники, весь день падал с моей доски! Даааа…. Это я удачно заплыл!

Тут меня окликнули по-русски. Подошла шлюпка с «Надежды». Матросы смотрели на меня так, будто не могли решить, кто я: герой, сумасшедший или бесноватый. Неудивительно: все-таки люди в первый раз увидели серфинг.

У трапа меня встретил сам Крузенштерн.

– Граф, вы где пропадали весь день?

– Ну вы же знаете. Гонял по волнам!

– Вы рисковали жизнью на глазах у всего корабля и берега. В неглиже и цилиндре! Полагаете это нормальным? Вы могли разбиться о риф!

– Иван Федорович. Давайте я вам сейчас такое скажу, что вы закачаетесь. Готовы? Держитесь?

Капитан сжал губы. Видимо, выбирал, какими словами меня нельзя ругать при команде.

– Тот гаваец, – поспешил я, пока не началась, – с которым я весь день гонял на досках – король Камеамеа.

Все, слышавшие наш разговор, буквально ахнули.

– Сам Камеамеа?

– Так он представился.

Иван Фёдорович потрясенно посмотрел на берег.

– Так вот какими срочными государственными делами занимается король на Гавайях! Когда хорошие волны, он бросает всё и бежит кататься на доске!

– Спешу доложить: катается он неплохо. На моей доске пока падает, но быстро учится.

– Граф…

– Что бы вы сейчас не думали – я не виноват!

Капитан очень хотел рассердиться на меня до конца, но мысль его уже работала, обгоняя гнев.

– Завтра он ждёт вас?

– Показал солнце, море, мою доску и себя. Думаю, это местное приглашение высшего уровня.

– Надо использовать. Вот только где вам взять переводчика…

Я тут же посмотрел на Моану. Она как раз подошла, встала рядом, с улыбкой глядя на мои раскрасневшиеся плечи.

– Возьму супругу! – тут же сказал я.

– Она знает гавайский?

– Должна. Маркизцы и гавайцы – полинезийцы, языки близкие. А главное, она понимает островных людей лучше нас.

Крузенштерн кивнул.

– Хорошо. Только умоляю вас: без грубости, обещаний от имени императора, убийств и похищений. И, ради Бога, без новых браков.

– Ну что вы, в самом деле? Когда я давал обещания от имени императора? Убийства – да что там тех убийств? Сущая ерунда. А Кабри сам напился. Честное слово!

– Ваши оправдания меня давно не успокаивают. Ладно, отбой. Постараюсь заснуть. Хотя после всех новостей не уверен, что мне это удастся!

Утром я, Моана, пара матросов и доска погрузились на баркас и отчалили к берегу. С собой прихватил несколько бутылок и комок воска, смешанный с корабельной смолой. Моана сидела на кормовой банке, смотрела на воду. Потом опустила руку за борт, погладила океан, будто большого зверя, который позволил нам ехать у себя на спине. Эх, красота! Моя красота…

– Поймёшь гавайцев? – спросил я.

Она подумала, улыбнулась и показала на берег.

– Слова другие. Сердце близко.

– Отлично. Мне нужен переводчик с сердцем. А голова у нас будет моя.

На берегу меж тем собирался народ. Дети визжали у воды, носились, поднимая тучи брызг. Местные серферы стояли возле досок, мастера вертели деревянные заготовки и спорили, тыча пальцами в хвост моей доски. За ночь два странных плавника успели испортить людям сон.

Камеамеа вышел без барабанов и крика. Просто появился – и берег сразу стал тише.

Он увидел меня, показал на доску и засмеялся. Из толпы вышло несколько гавайцев, принялись изучать мою доску. Как я понял, это мастера, озадаченные слухами о удивительной доске белого человека.

Показал им «плавники», постановку ног. Объяснял жестами: доска без килей уходит боком, с килями держит воду; вставать надо мягко, вес переносить не рывком, а телом.

Моана переводила как могла: словами, руками, маркизскими заменами. Иногда замирала, искала гавайское слово и просто показывала. Слушали ее очень внимательно, переспрашивали, бурно обсуждая услышанное. Тут я окончательно убедился, что здесь серфинг – настоящая страсть.

Потом я достал кусок воска со смолистой примесью. Натёр место для ног. Показал: скользит – плохо, держится – хорошо.

Камеамеа провёл ладонью, поставил ногу, качнулся на сухом песке. Окружающие гавайцы удивленно цокали языками.

Вот тут из толпы вышел человек в европейской одежде, с рыжеватыми бакенбардами и усыпанной веснушками кожей. Это, как я понял, и был советник короля – Джон Янг. Видно, Его Величество тоже решил прихватить с собой переводчика.

Улыбался дружелюбно. Слишком дружелюбно. Одежда простая, чистая, без пышности. Человек при короле, которому не надо доказывать своё влияние.

– Здравствуйте, мистер Федор. Вы произвели на короля большое впечатление!

– Доброе утро, мистер Янг. Федор Толстой, граф. Служу просвещению всеми конечностями, не исключая и нижние.

Он улыбнулся одними губами.

– Если потребуется перевод, я буду рад помочь.

– Благодарю. Моана справляется.

Янг посмотрел на неё вежливо, почти ласково. Как взрослый смотрит на способного ребёнка. Моана это заметила.

Камеамеа что-то спросил. Супруга начала объяснять, кто я такой: показывала на меня, на корабль, на свои знаки, на мою тэту. Я разобрал отдельные слова: Федя, русский, высокий род, Моана, Катенуа, море.

Мистер Янг мягко вмешался, произнес несколько фраз на гавайском диалекте.

Я посмотрел на Моану. Она уже не улыбалась.

– Англичанин плохо говорит, – сказала она тихо. – Делает Федя маленький.

Вот так. Кабри – пьяный, лживый алкаш, укравший полбочки водки, сказал про англичан правду.

Я улыбнулся Янгу улыбкой белой акулы.

– Благодарю, мистер Янг. Но давайте точнее. Моана – дочь королевского дома Нуку-Хивы. Эти знаки, – я показал на татуировки, – не украшение. Это договор, выколотый на коже.

Моана быстро заговорила уже прямо к Камеамеа. Помогала жестами: отец, дом, король, знак, море, русские. Янг всё ещё улыбался, но тепла в улыбке стало меньше.

Камеамеа слушал обоих. Потом посмотрел на мои тату, и произнес несколько слов.

Янг с кислой миной перевёл:

– Его величество признает вас равным принцу и приглашает вас после утреннего плавания к себе.

Моана тут же добавила:

– В дом. Хорошо. Большой разговор.

Вот это уже дело! Приложив руку к груди, я поклонился.

– С удовольствием.

После утреннего плавания мы отправились в гости.

Дом Камеамеа не был дворцом в полном смысле этого слова. Просторный навес, циновки, жерди, оружие, украшенные вещи, придворные. Бросились в глаза покупные товары: ткань, железная утварь, ящики, пара мушкетов. Сразу заметно, здесь иностранные корабли появляются чаще, чем на Маркизских островах.

Нас усадили. Подали воду, плоды, местную еду. Я достал бутылки.

– Ром, – сказал я, показывая на бутылку. – Мало. Сильный друг. Много – плохой начальник.

Моана перевела, как смогла. Камеамеа расхохотался.

Откупорили бутылки, король попробовал ром, потом портвейн, который понравился ему больше. Потом Камеамеа начал расспрашивать: откуда мы, долго ли шли, велика ли Россия, что за город Петербург, бывают ли там такие волны, почему на мне островные татуировки, и тысячи других вопросов. Моана переводила ответы: снег – белая земля, лёд – твёрдая вода, Петербург – большой дом у холодного моря. Камеамеа слушал внимательно, Янг время от времени вмешивался:

– Его величество, вероятно, хочет уточнить, – говорил он мягко, – русские суда нуждаются в каких-то товарах?

– Я имею в виду, мистер Янг, что русские суда ни в чем не нуждаются, но ценят дружеское обащение.

Моана быстро передала это Камеамеа. Янг тут же переиначил:

– Русские надеются на добрую волю короля и нуждаются в припасах.

Моана склонилась ко мне:

– Опять делает Федя маленький.

– Вижу.

Я улыбнулся Янгу.

– Мы предлагаем то, что умеем, за то, что нужно нам. Но если обмена не будет – это не препятствует дружбе.

Моана перевела. Камеамеа кивнул. А я, уже не в первый раз, задумался о том, как сильно эти дикари отличаются от людей 21 века. У нас все пустяки, кроме денег. У них – наоборот. Король Гавайев уважает ловкость и силу, обожает воинскую доблесть и океан. Его занимали волны, плавание, борьба, бег, спуски по склонам. Стоило зайти речи о ловкости – люди вокруг оживлялись сильнее, чем про товары.

Тут уважали не вещь саму по себе, а человека, который рискует собой и значит что-то сам по себе, без своих денег и родословной. Как это здорово, как правильно… Мне нравится здесь.

Однако торговыми делами король тоже не брезговал. Я пояснил, что мы могли поставлять железо, ткань, ножи, иглы, прочий инструмент. Потом разговор ушёл к товарам острова: сандаловое дерево, сахарный тростник, таро, рыба, свиньи. Я слышал «сандал» – и мысленно увидел китайские деньги. Услышал «тростник» – увидел патоку, ром и сахар. Мир прост: один человек видит красивое растение, другой – налог.

Под конец я упомянул и про «священных коров». Начал издалека: путь долгий, команде нужны крепкие припасы, больным – мясо, а скот Камеамеа мы не тронули именно потому, что уважаем его запрет. Мы не просим права стрелять где попало. Но оценили бы, получив возможность добыть хотя бы пятнадцать голов.

Моана перевела. Янг сразу бросился возражать.

– Граф, это не случайный запрет! Король печется о благополучии подданных! Если разрешить вам, завтра все начнут нарушать табу!

– Поэтому мы и говорим про пятнадцать. Люди Камеамеа покажут, каких брать. Мы заплатим. Запрет останется запретом. Для прочих чужаков коровы как были королевскими, так и будут.

Моана говорила быстро, не давая Янгу выхолостить смысл. Англичанин попытался вставить ещё слово, но Камеамеа поднял руку, и сразу наступила тишина.

Подумав, Камеамеа произнёс несколько фраз. Моана вслушалась, и торжественным тоном произнесла:

– Шесть коров. Люди Камеамеа покажут. Русские сами не стрелять. Дать дары. Сделать доска. Не говорить всем: корова можно.

– Передай его величеству, что русские умеют ценить и помнить добро.

Моана перевела. Камеамеа кивнул.

После разговора нас проводили почти торжественно. Мне на шею надели цветочный венок. Моане – тоже, только красивее. Справедливо: без неё Янг давно сделал бы из меня мелкого русского просителя с забавной доской.

Камеамеа ещё раз показал на мою доску, потом на своих мастеров, на море и на себя.

Сделать такую же.

– Сделаем. Коровы за доску – почти честная торговля. Особенно если доска деревянная, а коровы настоящие.

Пока мы плыли до шлюпа, разговаривали с супругой о результатах визита.

– Камеамеа умный. Он любит сильный. Быстрый. Смелый.

– Вот именно, жена. Поэтому мне надо поддержать реноме. Сейчас буду вспоминать, что смелого, сильного, быстрого я могу ему предложить.

Она улыбнулась. Разумеется, ничего из моего сумбурного спича она не поняла, но слово «жена» уже знала. И, кажется, принимала как должное.

На борту Крузенштерн встретил нас с лицом человека, готового к новым неприятностям.

– Ну?

– Шесть коров, Иван Фёдорович.

Он даже не сразу ответил.

– Шесть?

– По слову Камеамеа. Люди короля покажут, каких брать. Запрет остаётся. Чужакам не болтать, что скот стал общим достоянием.

Капитан слегка улыбнулся. для Крузенштерна это было равноценно восторгу.

– Хорошо, граф.

– Ещё вода, свиньи, рыба, таро. И король хочет доску как у меня.

– Разумеется, – осторожно сказал Крузенштерн. – И что вы ему обещали?

– Пока доску.

– Пока?

– Местных по-настоящему цепляет то, что можно показать молодым воинам: скорость, риск, ловкость. Тут ценят вещи, от которых у людей загораются глаза и кровь бурлит в жилах!

– Граф, у меня плохое предчувствие.

– Да ладно, ей-богу. Когда я вас подводил?

При всей удачности моей миссии, был один минус: я здорово подгорел. Лицо пылало, плечи полыхали. Архипыч мазал меня жиром и причитал:

– Доигрались, батюшка. Как рак варёный!

– Зато не старый и не кокос!

– Тьфу ты, господи!

Пока Архипыч ворчал и мазал меня жиром, в голове складывался следующий фокус.

Камеамеа нужны были не лекции и не бусы. Ему нужны скорость, риск и вещь, которую можно показать своим молодым воинам. Значит – три подарка.

Первый – шест. На Тенерифе я видел, как канарцы с длинными жердями перелетают через овраги и камни, прыгают с высоты, тормозя ладонями скорость падения. Выглядит безумием, работает отлично. Для этих островов с их холмами и склонами – самое то. Если шест не сломается. Иначе русская дипломатия не досчитается одного очень креативного графа.

Второй – салазки. На том же Тенерифе мы скатились на подбитых железом салазках прямо по булыжной дороге. Тут это должно зайти на «ура». Пустить по склону, подбить железом, отполировать – и у любого уважающего себя воина сразу зачесалась бы душа разбить себе лоб красиво.

Третий – бола. Не игрушка, а польза. Коровы Камеамеа ходят почти дикие. Стрелять шумно и грубо. А опутать ноги верёвкой с грузами – дешево, стильно, красиво. И зрелище, и охота, и урок для молодёжи.

Первым делом я пошёл к корабельному плотнику.

– Василий Силыч, нужна длинная такая слега. Прочная, прямая, упругая.

Он посмотрел так, будто я попросил отпилить мачту.

– Для чего?

– Для государственных прыжков. Показывай бразильские заготовки!

Надо сказать, что в Бразилии мы запаслись хорошим местным деревом на стеньги и реи. Вот одну из таких заготовочек и предстояло превратить в шест. А для этого мне понадобится Горнеров станок!

Впрочем, выяснилось, что шест на станок, конечно, не влез. Его обстрогали вручную. Плотник снимал лишнее, Ефимка шлифовал, Архипыч держал лампу и ворчал. Зато станочек превосходно подошел для выточки деревянных шаров для бола.

Горнер наблюдал за работой и очень переживал.

– Граф, этот станок предназначен для точных научных приборов.

– Сегодня мне нужен точный прибор для ловли коров и королей.

– Это варварство!

– Протестую! Варварство – иметь станок и не точить на нём шары!

В итоге выточили три превосходных деревянных шара. Просверлили отверстия, распустили линёк. И вот, у меня на руках три деревянных груза на ремнях. Если бросить правильно, ногам животного не понравится.

Министр попытался украсть первый шар. Ефимка поймал его за хвост.

– Отдай, бесов Министр!

– Не бейте государственного деятеля, – сказал я. – Он занят своим прямым делом: пилит бюджет.

Архипыч перекрестился.

– Барин, вы теперь коров бусами по ногам бить собрались? Да где это видано!

– Не видел, говоришь? Ну ничего, завтра увидишь.

Салазки сделать не успели. За ночь довести до ума было трудно, но послезавтра у меня будет первоклассный аттракцион.

* * *

Утром к берегу пошла не шлюпка, а передвижной цирк: шест, бола, заготовки для доски, воск, железо, подарки за коров. С нами – пара матросов, Архипыч, Ратманов и Моана.

Высадившись, я первым делом решил потренироваться. Ведь про бола мои знания были чисто теоретическими.

– Ну что, Архипыч? Хотел посмотреть, как ловят коров бусами? Твоя мечта сбылась. Ну-ка бегай тут по пляжу и мычи!

Старик, причитая, начал кружить по берегу. Тщательно раскрутив бола, я швырнул его, стараясь попасть по ногам.

Первый пробный бросок, как ни странно, чуть не снял Архипычу шапку. Старик подпрыгнул так, что для прыжков с шестом мог бы уже не тренироваться.

– Батюшка Федор Иванович, нешто убить хотите?

– Просто учусь.

– На мне?

– А кому еще доверить дело государственной, можно сказать, важности?

Впрочем, сделав несколько бросков, я прекратил это безобразие. Слишком опасно.

Пока мы разгружались, вокруг собрались местные.

– Скажите королю, – велел я одному из них, – русский Федя покажет вещь, какой здесь ещё не видели.

Моана перевела, и – сработало.

Вскоре появился Камеамеа, с ним – приближённые, молодые воины, серферы, и, конечно, Джон Янг. Англичанин улыбался так, будто лично разрешал солнцу взойти.

Начал с понятного.

Показал заготовки для новой доски, потом свою – с двумя хвостовыми плавниками. Натёр воском место для ног, поставил стопу, качнулся: держит.

Камеамеа провёл ладонью, попробовал ногой, хмыкнул.

Моана объяснила:

– Доска Камеамеа будет большой. Сильный король – сильная доска. Здесь держит вода. Здесь держит нога. Федя сделает.

Янг тут же вставил:

– Его величество понимает, что граф предлагает любопытное усовершенствование для развлечения.

Моана даже не повернулась.

– Не развлечение, – сказала она мне по-русски. – Сила на волне.

– Именно, – сказал я Янгу. – Сила на волне.

Камеамеа уже смотрел не на англичанина, а на доску.

Хороший знак.

Потом я поклонился, показал на берег, на своих людей и на дары. Моана перевела: русские помнят слово Камеамеа, стрелять где попало не будут, и покажут, как ловить скот. Молодые люди, подданные короля, смогут этому научиться.

Камеамеа оживился. Янг – наоборот.

Воткнули две жерди и связали их внизу, будто ноги. Я раскрутил бола.

Три деревянных шара пошли кругом, верёвки свистнули. Первый бросок вышел скверно: бола ударила по песку, подпрыгнула и обмотала только одну жердь.

Толпа засмеялась.

– Первый блин комом, – с достоинством сказал я. – Русская народная мудрость.

Второй бросок лёг как надо. Шары обвили жерди, верёвки стянули «ноги», вся конструкция рухнула.

Теперь берег взорвался восторгами. Молодые гавайцы сразу полезли ближе. Один показал на бола, на себя, на жерди. Глаза горят, зубы блестят. Нормальный парень: увидел новую возможность разбить себе лоб и прославиться.

Дал ему бола.

Он раскрутил слишком резко и едва не заехал соседу в ухо. Все заржали. Камеамеа тоже. Я поймал его руку, показал: ниже, спокойнее, не в голову – в ноги.

Ратманов наклонился ко мне:

– Полезная штука. И против людей тоже.

– Макар Иванович, при свидетелях говорим только о коровах.

Тем временем с третьей попытки гаваец захомутал жерди. Завопил так, будто взял крепость. Следом потребовали бола ещё трое. В общем, развлечение всем понравилось.

Потом мы дружной толпой пошли к стаду.

Коровы держались у зарослей, не обращая на людей особого внимания. Нечто подобное я видел в Индии: ходят где попало, жрут зелень у уличных торговцев, но в основном питаются газетами.

Один из приближенных короля Камеамеа подогнал поближе молодую корову. Тот самый гаваец, что уже спутал жерди, раскрутил шары и бросил.

Не идеально, но удачно. Верёвки захватили задние ноги, шары обернулись, корова споткнулась, рухнула боком и заревела так, будто вместе с ней упали основы мироздания. Толпа завыла от восторга.

Теперь настал черёд шеста.

Я поднял его: длинный, гладкий, с железным упором на конце. Гавайцы зашумели. Палка как палка, только русский смотрит на неё с подозрительной любовью.

– Сейчас будет или слава, или перелом, – сказал я Ратманову.

– Постарайтесь первое.

– Это «план А». Но жизнь иногда вносит коррективы!

Выбрал неглубокий овражек с песком и камнями. Разбег. Упор. Тело пошло вверх и вперёд.

На миг всё получилось.

Потом песок под ногой съехал.

Приземлился не красиво, но почти на ногах. Одно колено всё-таки приложилось к земле.

Толпа закричала.

Я поднял шест и поклонился, будто так и было задумано. Показал ещё раз.

Толпа аплодировала, Камеамеа громко смеялся, Моана смотрела так, будто прикидывала, из скольких частей придётся собирать мужа, если все продолжится в том же духе.

Третий раз вышло чище: разбег, упор, перенос через ложбину.

Гавайские юноши сразу загорелись. Первый слишком давил на шест и едва не ушёл носом в песок. Второй понял лучше, с криком перелетел через овражек. Третий захотел прыгнуть дальше, чем следовало, и ко всеобщему восторгу приложился задницей.

Король Камеамеа был в восторге. Он видел новое состязание: храбрость, ловкость, риск – всё, чем можно увлечь молодых воинов без настоящей войны.

А Джон Янг улыбался так, будто у него болел зуб.

Значит, день удался.