Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Ладно, не ной. Не боги горшки обжигают. Научишься с колошами торговать. Еще и понравится!

– А добрую шкуру от скверной кто отличит?

– Если что, зови Кускова.

– А коли спорить учнут? Драться?

– Тыгак переведёт, караул поможет.

Архипыч помолчал, глядя на море. Я уже знал, что за этим последует.

– Дак, батюшка-граф, дело-то непростое! Склад нужен отдельный, с двумя замками, – начал он, загибая пальцы. – Двоих людей – бочки катать, мне этакия тяжести не по годам. И караул покрепче Ефимки. Чтоб ни одна душа из торгового рома вашего ни капли не выхлестала!

– Всё получишь.

– А коли опять перепьются?

– Ну, следующую бочку продашь еще дороже.

– Хорошо вам, батюшка граф, рассуждать. Вы за ледышками в горы гулять пойдёте, а мне тут с нехристями куковать!

– Да, Архипыч, именно так я и собираюсь поступить. А что такого? Торговля налажена, управляющий назначен, заботы переданы по подчинённости. С мехами и ты справишься. А я на себя возьму дело посерьезнее: – довезти до Сандвичевых островов аляскинскую зиму!

На следующий день мной был намечен поход за льдом. К сожалению, у береговой черты его не было: на леднике в горах – том самом, в верховьях реки. Кусков, услышав, куда я собрался, поскрёб небритую щёку:

– Налегке туда часа четыре ходу. Обратно с грузом – весь день, коли повезёт. Телега не пройдёт, только волокуши

Уоткинс наблюдал за моими изысканиями с нескрываемым удовольствием.

– Откажитесь, граф. Камеамеа прожил без льда всю жизнь.

– Потому и оценит, что в жизни такого не видел!

– Он вам ещё ничего не обещал.

– Пообещает. С первым глотком холодного.

В тот же день я загнал в нижний трюм «Эбигейл» плотников: сделать ларь для льда.Ставили сразу по месту: внутренний короб из добрых досок, вокруг него второй, между стенками – зазор в две ладони под набивку. Дно подняли на поперечных брусьях, прорезали канавки, вывели слив в льяла: талая вода должна уходить вниз, а не стоять под грузом. Сверху – двойная крышка. Уоткинс ходил вокруг, как врач вокруг больного, и следил за одним: чтобы тяжесть легла к середине судна и чтобы ни капли не добралось до его табака.

Дальше начался великий сбор всего, что держит тепло.

Опилок после стройки скопились горы, да половина отсырела. Их велели сушить у печей и под навесами. Мох и лишайник драли пластами и перебирали от земли.

Моана догадалась применить водоросли.

– Морская трава, – сказала она и показала руками, как вяжут. – Сушить. Потом класть. Тепло сидит внутри.

Этого добра у нас хватало. Ламинарию промыли, расправили на жердях, высохшую вязали в плотные маты. Архипыч понюхал один и сморщился, будто ему поднесли покойника.

– В трюме и так дух – топор вешай.

– Сухая не пахнет, – обиделась Моана.

В дело пошли и шкуры – старая нерпа, драный олень, меховые обрезки. Я сунулся было взять несколько самых скверных каланьих, но Уоткинс посмотрел на меня, как на поджигателя:

– Даже плохая каланья шкура дороже всего вашего ящика.

– Ну что ж. Значит, лед короля будет защищать дешёвая нерпа.

За пилами пришлось идти на поклон к Баранову – я уже успел их продать на стройку Ново-Архангельска.

– Не дам, – сказал он, не дослушав. – Никак не могу. Все пилы в деле, сами знаете, работы сколько!

Насилу уговорил дать пару, пообещав, что верну в полной целости и сохранности.

Про горы прознала Тея – и явилась ко мне, уже одетая.

– Я тоже идти с Федя.

– Там холодно!

– Тут тоже холодный. Я привыкла уже.

– Далеко идти придется.

– Я сильная. Больше Ефимка.

Моана сначала объявила, что женщине в горах делать нечего. Но, услышав, что Тея идет, тут же заявилась в меховой парке Анны Григорьевны и сообщила:

– Без меня вы траву класть будете неправильно.

Глядя на обоих дамочек, я понял, что путешествие обещает стать непростым. Конечно, я мог бы отказать обеим, но…. Вспоминая прошлую жизнь, вдруг вспомнил, что вечно был занят: объекты, терки, банкеты, самолёты. Женщинам от меня доставались деньги, шубы и пустая квартира. Времени и внимания – не доставалось никому. Теперь времени у меня было завались. Целый девятнадцатый век.

И я решительно не видел причин снова наступать на те же грабли.

– Идёте обе. Но в горах слушаться меня. Слышали⁈

– Конечно, – закивали они, обменявшись взглядами и как-то нехорошо при этом улыбаясь.

После такого «конечно» следовало взять двух лишних человек – присматривать за ними.

Перед рассветом у склада стояли волокуши, канаты, топоры, клинья и завёрнутые в холстину пилы. Рядом топтался десяток работников, уже ненавидевших неведомого им гавайского короля Камеамеа. Тея была закутана так плотно, что голова у неё не поворачивалась – поворачивалась сразу вся Тея.

Поначалу путь к леднику давался тяжело: внизу даже снега толкового не было. Прибрежный лес оказался насквозь мокрым: мох чавкал и проваливался, с ветвей, стоило только коснуться, не капало – лилось, будто каждая злобно копила воду нарочно к нашему приходу. Ручьи переходили по скользким брёвнам, волокуши на таких местах перетаскивали на руках.

– Далеко ещё? – спросила Тея.

– Далеко. Я ведь предупреждал!

– Я не устать – улыбнулась она.

Наконец, дождь остался внизу. Пошли пятна снега, воздух сделался суше, лес поредел – и на границе, где кончалась морось, началась настоящая зима. Ели и кедры стояли седые от изморози, каждая хвоинка в белой опушке, и весь лес тихо звенел, когда ветер трогал верхушки.

Тея остановилась, стянула рукавицу и потрогала ветку.

– Пух. Птица сидела?

– Иней. Это замерзшая вода.

– Вода? – она посмотрела на меня с подозрением человека, которого, конечно, уже много раз обманывали, но настолько нагло еще не пытались провести. – Вода на ветке не сидеть!

– Здешняя сидит. Ничего, привыкнешь!

Моана шла размеренно, силы берегла, на чудеса не отвлекалась. Но у первой белой поляны сдалась и она: присела, зачерпнула горсть, размяла в пальцах. Снега обе не видели ни разу в жизни.

Разумеется, я тут же слепил снежок и запустил ей пониже спины.

Да, признаю, приличному графу такое, разумеется, не к лицу. Но черт меня побери, если хоть кто-то в Ново-Архангельске считал меня приличным!

Моана взвизгнула, принцип поняла мгновенно и через минуту лупила в ответ с обеих рук. Тея держала строгий нейтралитет ровно до снежка в ухо – а дальше они воевали уже двое на одного, и одному приходилось туго. Работники, переглядываясь, посмеивались: барин, его графское сиятельство, геройски отбивший людей у англичан, нынче скачет по сугробам, как мальчишка.

Пусть переглядываются. Их дело – лед пилить, а у меня отгул.

– На снеге ещё кататься можно, – сообщил я, отряхиваясь. – Вниз, с горы.

– Как лодка? – не поверила Тея.

– Как лодка. Только волны стоят на месте.

Вскоре вышли на ледник. Он лежал в затенённой ложбине, и издали королевское чудо смахивало на замёрзшую свалку: запорошенный горб, изнутри которого время от времени доносились глухие щелчки, будто великан ворочался во сне. Зато холодом от него тянуло настоящим, зимним.Ефимка показал место, где под грязной коркой голубел старый лёд. Сняли снег, топорами сбили верхний слой, наметили прямоугольники.

– Режьте крупнее, – велел я. – Большой блок тает медленнее.

Ефимка смерил взглядом намеченный куб.

– Его, вашсясьво, и восемь человек не подымут.

Пришлось умерить аппетит до блоков на четыре-шесть человек.

В дело пошли английские полотна. Топором намечали канавку, двое плотников вели пилу, из пропила летела белая крошка. Лёд резался быстро, только скрипел так, что сводило зубы. В последнюю грань забивали клинья, блок отделялся с тяжёлым треском, под него заводили жерди и грузили на волокуши.

Одно полотно всё-таки нашло камень. Результат – три загнутых зуба.

– Баранов нас убьёт, – запричитал Ефимка.

– Ничего –ничего. Скажем, камень напал первым.

Ещё один блок сорвался с жердей и раскололся – люди едва отскочили. Крупные осколки собрали в мешки: пойдут в наш собственный ледник.

Моана с Теей поначалу было принялись помогать… пока Тея не отгрызла от осколка кусок.

– Ух ты!

Через минуту и Моана тоже грызла ледышку.

К вечеру добыли сколько нужно. Волокуши увязали, и тут выяснилось, что одна осталась почти пустой – на ней лежали только лёгкие снасти. А вниз от ледника уходил широкий снежный склон.

Тея проследила мой взгляд, поняв невысказанную мысль раньше, чем я успел открыть рот.

– Съехать можно?

– Конечно можно!

Моана с сомнением посмотрела на волокушу.

– Это не лодка.

– Тут нет волн.

– И руля нет!

– Снег есть. Остальное – лишнее.

Тея уже сидела впереди. Моана выругалась по-полинезийски и уселась между нами.

– Ехать тихо!

– Ну разумеется! А как же еще!

Работники дружно гикая, толкнули наш экипаж, и….

Сначала волокуша еле ползла, и я успел подумать, что затея не удалась. Потом склон вдруг пошел круче, и тут-то и началось!

Снег ударил в лицо. Тея завизжала, Моана закричала на меня, на середине крика начала смеяться – и дальше кричала и смеялась одновременно. Волокуша, не управляемая ничем, прыгала по кочкам, верёвка не нихрена не помогала, я тормозил пятками, и от этого нас только разворачивало. Впереди прямо по курсу из белой дымки выросла ель.

– Спасайся кто может! – заорал я, вываливаясь из волокуши набок.

Сугроб принял всех троих.

Несколько секунд над склоном стояла тишина. Потом из снега показалась голова Теи.

– Ещё!

Моана выбралась следом, набрала воздуху для отповеди – и не выдержала, рассмеялась.

– На Нуку-Хива такого нет, – сказал я, выгребая снег из-за ворота.

– На Нуку-Хива люди умный, – отрезала супруга.

Сверху к нам съехал на пятках Ефимка.

– Вашсясьво! Живы?

– Все трое.

– Слава Богу! Вот Архипыч-то огорчится!

В Ново-Архангельск мы пришли уже в сумерках. Люди промокли до нитки, одна волокуша треснула, одно пильное полотно было испорчено, у меня наливался синяк под глазом и, наверное, на боку. Моана и Тея всю дорогу обсуждали на своей смеси языков, как построить настоящие сани – я разобрал слова «доска», «верёвка» и «быстро-быстро».

Баранов ждал у складов. Осмотрел волокуши, грязный лёд, тающий снег на наших парках.

– Добыли?

– В лучшем виде!

Затем взял покалеченную пилу и побледнел.

– Камень, – с серьезным видом объяснил я. – Напал на нас первым!

Правитель посмотрел, будто я ему кинул за шиворот лопату снега.

– Вот бы он победил!

Несмотря на позднее время, люди тут же принялись грузить лед на шхуну: иначе он бы растаял тут бестолку под дождем.

Погрузку начали затемно: предрассветный холод был единственным нашим союзником. Уоткинс торопил – тёплый дождь уже обгладывал края блоков, и каждый час стоянки съедал кусок королевского подарка.

На дно ларя легли деревянные бруски – чтобы лёд не мок в собственной воде. Поверх – сухие опилки, маты из водорослей, слой мха с лишайником. Блоки очищали от грязной корки, сдирали мокрую походную обёртку и заворачивали заново, в чистый холст и сухой мох. Талями поднимали на борт, опускали в нижний трюм и укладывали плотно, как бочки у честного контрабандиста. В щели между блоками забивали осколки, засыпали опилки, прокладывали водоросли – чтобы весь груз не смёрзся в одну холодную глыбу.

Тея носила мешки с опилками и вскоре побелела с головы до ног.

– Смотри. Я старая стала, – сообщила она, тряхнув седой от древесной пыли головой.

Сверху ледяную кладку закрыли толстым слоем опилок, старыми нерпичьими и оленьими шкурами, меховыми обрезками. Внутренняя крышка, снова опилки, внешняя крышка. Слив оставили свободным – и из деревянной трубки почти сразу закапало.

Затем сверху всего этого легло сто пятьдесят каланьих шкур, принадлежащих лично мне, еще сто тридцать шкур других животных – медведя, лисицы, рыси – и полторы тысячишкур, принадлежащих Компании. Они должны были укрыть лед от тепла, идущего сверху, от раскаленной солнцем палубы.

Уоткинс облазил трюм, проверил меха, потом долго смотрел на осадку.

– Сидит ровно, – признал он. – Но места ваш подарок съел порядочно.

– Короли редко обходятся дёшево.

– Большая часть растает!

– Не должно: мы зорошо все утеплили. Да даже если и так, что с того, Джерри? Хватит куска, который Камеамеа сможет потрогать.

Кроме льда, на шхуну приняли три доски для серфинга, моржовый клык, ящик женьшеня, первые выменянные каланьи шкуры, тюк товаров для подарков и письмо, над которым я накануне просидел вечер, выводя французские любезности.

Перед отходом я отозвал Уоткинса к борту.

– Джереми. На вас возлагается крайне почетная миссия передать мои подарки королю. Сделайте это лично, ни в коем случае не доверяйте Смиту. Когда будете отдавать доски, скажите: он заказал – граф исполнил обещанное.

– А если он спросит, почему граф не приехал сам?

– Потому что защищает своё поселение. Так и скажите. Короли уважают воинов.

– Женьшень просто отдать? Бесплатно?

– Да, бесплатно. Это подарок. Но не «просто отдать», а отдельно и торжественно. Объясните: китайцы платят за него серебром, ибо корень возвращает силы, гонит старость и лечит мужскую слабость.

Уоткинс хмыкнул.

– При дворе это услышат все его жёны.

– На то и расчёт. При их количестве это не подарок, а государственная необходимость! Мы с вами, кстати, по женьшеню еще сочтемся.

– Лёд открывать сразу?

– Ни в коем случае. Купцам и англичанам не показывать вовсе. Сначала отдайте доски. Потом преподнесите лёд лично королю: охладите ему напиток, дайте потрогать, скажите, что это проба будущей торговли. Обязательно покажите его женам Камеамеа: женщины падки на всякие диковинки. И тогда напомните о сандале: у меня там должно быть заготовлено с полсотни стволов. Скажите, что мы может налажить выгодный бартер: мы им – лед, они нам – сандаловое дерево.

Уоткинс посмотрел на меня с сомнением кристально честного человека, которого в очередной раз втягивают в столоверчение и алхимию.

– Вы всерьёз полагаете, что кусок замёрзшей воды уговорит короля?

– Никто не мешает нам попытаться!

* * *

На другой день «Эбигейл» подняла паруса, снялась с якоря и медленно пошла к выходу из бухты. Мы проводили их пушечным салютом. Шхуна увозила в туманную даль доски для Камеамеа, каланий мех, женьшень и медленно исчезающий кусок ситкинской зимы.

Из всех четырех грузов больше всего я надеялся на зиму.