Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

– Не англичане, – сказал я. – Это шхуна «Эбигейл».

Каунхан перестал улыбаться.

Из-за мыса уже выходил узкий корпус: длинный бушприт резал серую воду, мачты круто клонились к корме. Такой силуэт не спутаешь ни с каким другим даже с большого расстояния.

Баранов заглянул мне в лицо, пытаясь понять, добрая это новость или худая.

– Знакомое судно?

– Более чем.

– Русское?

– Американское. Но пришло ко мне. Считайте – моё.

На самом деле всё было сложнее, но подробности о морских закладных и долях в прибыли сейчас никому не были нужны.

Тыгак перевёл, и молодой воин с пробитым медным доспехом помрачнел. Ещё минуту назад английские корабли спешили ему на помощь с порохом и ружьями. Вместо них в бухту входила шхуна русского графа.

– Что везёт? – спросил Баранов.

– Провиант, ром. И, возможно, кое-что ещё.

Просияв, Баранов приказал поднять флаг. С батареи дали один холостой выстрел, на пригорке развели дымный костёр, подбрасывая сырые еловые ветки.

Шхуна изменила курс. Над кормой взвился американский флаг, с борта ответили выстрелом.

По берегу прокатился гул. Люди бросали брёвна, вылезали из землянок, вглядываясь в парус на горизонте. После ухода «Невы» пустая бухта давила сильнее недостроенного частокола – а теперь к поселению шло быстроходное судно, одолевшее половину земного шара.

Каунхан что-то сказал Тыгаку.

– Ждать будут. Хотят знать, что корабль привёз.

– Передай: скоро увидят, чем торгуют люди, у которых нет кораблей.

Тлинкиты отошли к своим батам, но уходить не собирались: расселись на камнях, положив оружие рядом, и стали смотреть.

«Эбигейл» подходила осторожно. С палубы прекрасно видели вооружённых индейцев, пушки и расчёты у фитилей. Шхуна сбавила ход, потом бросила якорь. От борта отвалила шлюпка.

Уоткинса я узнал сразу, но не сразу поверил глазам. В Санта-Катарине передо мной стоял избитый старпом в рваной рубахе. Теперь на берег сошёл настоящий капитан: синий сюртук, пистолеты за поясом, обветренное лицо и команда, слушавшая его без лишних слов.

– Граф!

– Джерри!

Он крепко пожал мою руку.

– Вы выбрали дивное место, чтобы устроиться, сэр!

– Немного сыровато, признаю.

– Дождь начался, едва мы увидели берег.

– Зато пожаров почти не бывает!

Уоткинс бегло оглядел тлинкитов, недостроенные дома и частокол.

– Вижу, вы не скучали.

– Первое время было трудно. Но зато потом все стало еще хуже!

– Значит, я прибыл вовремя.

– Хорошо что вы вообще прибыли. Уже за это готов простить вам опоздание.

– Погодите, граф, я вам все расскажу!

Оказалось, из Бразилии Уоткинс пошёл в Чарлстон – заканчивать дела капитана Джордана. Рассчитался с вдовой погибшего шкипера и выкупил его капитанский пай, затем договорился с кредиторами и приобрёл доли Чапмана, Уиллиса и Бёрда: после истории с каперами прежние компаньоны мечтали вернуть хоть часть денег и больше никогда не слышать слова «Эбигейл».

– По американскому реестру судно теперь моё, – закончил он. – Иностранца владельцем записать нельзя. Но у вас закладная на шхуну, доля в прибыли и право назначать коммерческие рейсы, пока долг не выплачен.

Номинальный хозяин, залог и настоящий владелец денег. Наконец-то девятнадцатый век заговорил со мной по-человечески.

– Значит, по бумагам судно ваше, а по долгам – моё?

– Примерно так. И я был бы счастлив назвать вас своим компаньоном!

– Отлично, договорились. Фифти-фифти?

– Иес, саденли!

На радостях от такой быстрой сделки мы тут же решили ее отметить.

– Жаль, у нас тут нечем вас угостить – ром закончился!

– А я вам принёс, – Уоткинс кивнул матросам, державшим небольшой ящик. – И вот ещё – немного лимонов. Брал в Бразилии для команды, от цинги. Остаток ваш.

Он поднял крышку. Из ящика пахнуло забытым – южным солнцем и чистой, звонкой кислятиной. Полгода я не видел ничего желтее ситкинской глины.

– Отлично, сейчас сообразим. Ефимка, дуй в ледник за льдом!

Денщик непонимающе уставился на меня – зачем барину лёд, когда кругом и так холодно, – но переспрашивать не стал и умчался вскачь. Хороший навык для слуги: сперва бежит, потом думает.

Пока Ефимка носился за льдом, я повёл гостя к себе – не на берегу же вести дела, под сотней любопытных глаз и десятком тлинкитских. Баранов пошёл с нами: почуял купеческим нутром, что разговор пойдёт про его любимое.

Но, прежде чем идти в дом, я подошёл к тлинкитам. Послы поднялись с камней. Каунхан смотрел мимо меня – на шхуну, с которой как раз спускали вторую шлюпку.

– Переведи, – сказал я Тыгаку. – Вы убедились, что это мой корабль? Ну и всё, валите отсюда! Разговоры на сегодня кончились. Приходите завтра – с аманатами и с мехом. Поторгуем.

Тыгак перевёл. Каунхан начал отвечать – длинно, с перечислением предков, – но я поднял руку:

– Ружей не дам. А ром – можно.

Послы заговорили разом, молодой воин что-то горячо доказывал старейшинам, и слово «ром» я разбирал в этом гомоне без всякого толмача.

Каунхан задал вопрос.

– Спрашивает: сколько мехов за ром, – перевёл Тыгак.

– Завтра. Жду с аманатами. Обо всем и потолкуем. Сегодня некогда – гость у меня.

И ушел. Уходить, не дожидаясь ответа, – старый приём. Работал он и в девяносто пятом, и, как выяснилось, в тысяча восемьсот четвертом. Тлинкиты постояли, посовещались и потянулись к батам. Уходили без песен, зато гребли заметно быстрее, чем пришли.

В доме Архипыч принял у Уоткинса мокрый плащ, а ящик с лимонами внёс и торжественно, как ковчег, водрузил на стол. Понюхал один лимон, посмотрел на просвет и убрал от греха повыше.

– Ну, Джерри, – сказал я, – докладывайте. Что в трюме?

– Ваши рис, кукуруза, ром. Мой табак и свинец. И кое-что для Китая.

– Сколько зерна? – тут же спросил Баранов.

– Пятьдесят длинных тонн риса. Кукурузы – сорок.

Баранов беззвучно зашевелил губами.

– Три тысячи пудов с лишком, – выговорил он наконец. – Да кукурузы тысячи две с половиной… Фёдор Иванович, это же… Ежели беречь – до весны хватит. И ещё останется!

– Алеуты рис есть не станут, – заметил я.

– И пускай. Русских снимем с тухлой рыбы и сивучатины – им больше достанется. До сельди дотянем, до Лисянского – тоже!

Он повернулся ко мне, и лицо его приняло то особое выражение, с которым, полагаю, он двадцать лет торговался с алеутами, тлинкитами и собственными пайщиками.

– Компания купит рис и кукурузу. Скажем, по… по три рубля за пуд риса. Кукурузу – по два.

Конечно, я знал, что зерно – любое зерно – на Ситке идет по пять рублей пуд. Но спорить не стал.

– Согласен.

Баранов был изумлен.

– Федор Иванович, вы даже не торгуетесь?

– За хлеб не торгуюсь, Александр Андреевич. Для нашей колонии это жизнь, а жизнью не спекулируют. Вот ром – дело другое, ром – баловство. Там и поторгуемся.

– Деньги, – Баранов кашлянул, – деньги будут не сразу…

– Знаю. Потому пишем расписку.

Гербовой бумаги в Русской Америке не водилось – вексель тут не выпишешь при всём желании. Написали простую расписку, зато по всей форме: зерно по счёту при приёмке, цены назначены, оплата шкурами калана по установленной алеутам цене, (то есть по себестоимости), срок, подпись правителя. Кускова кликнули с крыльцасвидетелем.

– Вы мне верите меньше, чем колошам? – проворчал Баранов, подписывая бумагу.

– Больше. Колошу я ни в жизнь бы в долг не поверил!

Присыпав чернила песком, я не без гордости оглядел лист. Первая ценная бумага здешнего края! В девяностые я начинал с бумажек похуже – и ничего, выжил. Пока меня все-таки не убили, я имею в виду.

– Теперь ром, – Баранов потёр руки. – Шестьдесят бочек, говорите… Ежели по триста рублей? Пойдет?

– Нет.

Он решил, что ослышался.

– То есть как?

– Знаете, я решил, что ром не продаётся, Александр Андреевич. Если бы вы за живые деньги брали, еще куда не шло, а так… Буду им сам торговать.

– С кем это, позвольте?..

– С теми, у кого есть мех и нет рома. – Я кивнул на окно, за которым еще недавно сидели на камнях тлинкитские послы. – Обещал же я им после мира поставить огненной воды. Слово графа!

– Ох, не надо бы… Они же меры не знают!

– И это говорит в их пользу.

Баранов набрал воздуху для отповеди, но тут хлопнула дверь – вернулся Ефимка с тяжелым куском погребного льда в рогоже. Пришлось спор отложить: у меня появилось дело поважнее.

Быстро наколол лёд клинком ножа. В три кружки плеснул ром из принесённого Джерри бочонка, сок половины лимона, ложка сахару из корабельных запасов, и по горсти льду. Покрутил, послушал, как звенит, и раздал.

– Это что же такое? – с подозрением спросил Баранов.

– Дайкири. Пьют в самых лучших домах… будут пить. Лет через сто.

Баранов отхлебнул осторожно, как лекарство. Подумал. Отхлебнул ещё.

– Дайкири, говорите… Это, стало быть, потому, что пьют в диких местах. Дико-графский пунш!

Уоткинс, которому я перевёл, захохотал. Так напиток и окрестили – и, забегая вперёд, скажу, что под этим именем он пошёл гулять по Тихому океану.

Пока они допивали, я мысленно прикинул итог дня. Зерно: три тысячи пудов риса с гаком по три рубля да две с половиной тысячи кукурузы по два – под четырнадцать тысяч рублей распиской Компании. А все расходы на Санта-Катарине составили тысячу семьсот фунтов: одиннадцать тысяч на наши деньги. Одно зерно окупило всю затею с лихвой! Шестьдесят бочек рома оставались чистым наваром – а если брать с колошей мехом, по-божески, шкур по двадцать за бочку, то каждая принесет по пятьсот-шестьсот ситкинских меховых рублей. В Кантоне тот же калан уходил вчетверо.

Десять месяцев «Эбигейл» шла ко мне через два океана – и окупилась, не выйдя из бухты. Поплавский откупорил бы шампанское, кабы оно тут было.

Мы сидели весь вечер. После десятимесячного рейса Уоткинс имел право на горячую еду, сухую одежду и собственный ром – и пользовался всеми тремя благами одновременно. Подошёл Мезенцев, Архипыч носил с печи оленину, Ефимка караулил у двери, чтобы первым узнавать новости.

Моана с Теей накрывали на стол. Тея стащила из ящика лимон, куснула – и долго держала лицо, чтобы никто не заметил.

– Вкусно? – спросил я.

– Кислый. Он кусается!

– Он ещё и денег стоит.

Уоткинс рассказывал, как набирал команду. Большинство прежних матросов вернулось: после плена у Смита они не желали служить никому, кроме человека, с которым делили темноту трюма и ожидание смерти.

В разгар рассказа в сенях затопали, и вошла супруга Баранова, Анноа Григорьевна. Она принесла крытый рушником пирог.

– Долг за новоселье платежом красен, – объявил Баранов. – Анна с утра ставила, на ягоде.

Анна Григорьевна оглядела горницу, нашла Моану с Теей и через минуту все три уже сидели в углу над меховой рубахой – Тея щупала вышивку, а Анна что-то показывала на пальцах, и понимали они друг друга, судя по смеху, прекрасно. Против нас, я так понимаю, снова сговаривались.

Выпили наливки за возвращение «Эбигейл». Потом еще раз моего дикографского пунша. Разговор вертелся вокруг наших приключений и дошел до штурма крепости тлинкитов.

– Две тысячи вокруг, – объяснил я Уоткинсу. – Русских – две с половиной сотни. Ружья старые, калибры разные. Пробовали нарезать стволы – получили три штуки и множество причин прекратить опыт.

– Вы пытались нарезать гладкоствольные мушкеты для точности боя?

– В основном.

Уоткинс многозначительно нахмурился.

– Наши ополченцы в войну с англичанами клали поверх заряда одну пулю и три картечины. И точность вырастала.

Вот это было уже интересно. Я поставил кружку.

– Вместе?

– Именно. На близкой дистанции летят четыре куска свинца: большая пуля мимо – малая найдёт. Против плотной толпы работает превосходно.

Я посмотрел на Архипыча. Тот сразу нахмурился.

– Слышал, старый? Сделаете с Ефимкой пробные патроны. Испытаем на тридцати, пятидесяти и семидесяти шагах.

– Для нарезных не пойдёт, – вставил Ефимка.

– Само собой. Нарезные не трогать, только гладкие.

Архипыч вздохнул так, что качнуло пламя в плошке.

– С утра займёмся.

Потом Уоткинс, набивая трубку, обронил между делом то, от чего мой пунш сразу потерял половину вкуса.

– Кстати, граф. Китобой, что встретился нам южнее Гавайев, болтал: у Сандвичевых островов зимует британская военная эскадра под командованием коммондора Фрейзера. Два фрегата, и при нём шлюпы. Стоят на рейде, воду берут, никого не трогают, но, говорят, кого-то ищут…

За столом продолжали смеяться и жевать, а у меня перед глазами встало зелёное сукно «Уайтс», разрезанная выстрелом карта. Фрегат. У Сандвичевых. Совпадение? В совпадения я не верил уже во второй жизни подряд.

– Погодите-ка. Ваш президент случаем не объявил войну Джону Буллю, вслед за коротышкой Наполеоном?

Уоткинс хохотнул.

– Бог миловал. Джефферсону не до войны – он торгует и строит. Звёздный флаг для англичан нейтральнее некуда: досмотрят, поворчат и отпустят.

– А если не отпустят?

– Тогда пусть сперва догонят, – Джерри похлопал ладонью по столу, как по фальшборту. – Два узла форы, граф. Я на этой крошке обгоню любой фрегат Его Величества!

Это была хорошая новость – шхуне, стало быть, ничего не грозило. Эта крошка была способна пролезть где угодно! Значит, нечего ей стоять в порту.

– Вы упоминали товар для Китая, – сменил я тему. – Что именно?

– Женьшень. Это такие корешки…

– Знаю. Откуда он у вас?

– Из Аппалачей. У нас его там полно!

Вот тебе и раз. Признаться, я считал этот корень исключительно азиатским чудом, растущим где-то у Амура под охраной китайских духов. А оно вона как, оказывается!

– В Кантоне за хороший корень платят серебром, – продолжал Джерри. – Китайцы верят, что он возвращает силы старикам и помогает при мужской слабости.

– Прекрасно. Отвезём немного и королю Камеамеа.

Уоткинс помрачнел.

– Это дорогой товар!

– Потому и дарим его королю. При его количестве жён поддержание мужской силы – явно дело государственной важности!

Мезенцев поперхнулся ромом. Баранов, отсмеявшись, вытер глаза, и мы с ним тут же порешили добавить к гавайским доскам ящик моржового клыка и несколько фунтов того самого корня. Архипыч подтвердил: доски давно готовы, две большие и одна поменьше, дожидаются.

После нашего застольного обсуждения для «Эбигайл» сложился маршрут: Ситка – Гавайи – Кантон – и обратно на Ситку. Меха, сандал, серебро, рис. Круг, способный кормить колонию без милости Петербурга.

Всё было правильно. Всё было выгодно.

И всё-таки я сидел недовольный. Доски, клык, корень от мужской слабости… Не то. Камеамеа должен запомнить графа Толстого как человека, который привозит невозможное. А невозможного на моём берегу пока не водилось.

Разговор катился дальше уже без моего участия. Баранов с Уоткинсом прикидывали, сколько сандала возьмёт трюм, в женском углу смеялись над чем-то своим, Архипыч гремел посудой. А я все сидел, слушал вполуха и вертел в руке стакан с остатками пунша.

Две недотаявшие льдинки постукивали о стенки. Тук. Тук…

Смотрел я на них и думал о трюме «Эбигейл». Пушнины у Компании после войны с колошами – кот наплакал; всё, что Баранов наскребёт после ухода Лисянского, да то, что я, может быть, выменяю у тлинкитов за ром, займёт от силы четверть трюма. Остальное – воздух. А перевозка воздуха через два океана – самое убыточное предприятие из всех, какие я знал. В девяностые за такую логистику увольняли без выходного пособия.

Тук. Тук.

Льдинки в стакане были из погреба. А в горах над Ситкой этого добра лежало столько, что хоть город из него строй. Даровой товар.

Самый дешёвый груз на свете – здесь. И самый невозможный – там, где зимы не видели никогда.

Цепочка сложилась в одно мгновение, как складывалась когда-то на разборках и торгах: трюм всё равно полупустой – значит, грузим лёд. Мех и шкуры лягут сверху – шкура держит тепло, а стало быть, удержит и холод. Пушнина поедет, как ехала, только теперь она не груз – она больше «одеяло» для груза. А на Гавайях из трюма достанут… зиму. Вода, которую можно взять в руки! Такого Камеамеа не привозили ни англичане, ни бостонцы, ни сам чёрт.

Праздник и волшебство. То, чего не хватало моим гостинцам.

Я поднял стакан, и льдинки стукнули еще раз.

– Лёд, – сказал я.

Стол затих. Тук.

– Мы отвезём королю Камеамеа лёд!

Глава 20

Уоткинс несколько секунд смотрел на меня, ожидая продолжения. Баранов тоже не понял.

– Погоди, Фёдор Иванович, – сказал он. – На кой-ляд гавайскому королю наш лёд?

– Потому что для нас лёд – обыденность. Зимой его столько, что суда ломает и реки запирает. А Камеамеа его в жизни не видел. Для него это редкая диковинка из далёкой северной страны. Вода, которую можно взять в руки.

– Допустим, удивится, – согласился Уоткинс. – А дальше?

– Дальше попробует холодный напиток посреди гавайской жары. И поймёт, что это не только чудо, но и удобство. Обычные купцы везут ему ром, ткань и ружья. Мы привезём зиму.

Тея оживилась:

– Король никогда не видел льда?

– Разве что на вершинах гор издалека, – ответила Моана. – Но руками не трогал.

– Вот именно. Для нас камень под ногами ничего не стоит. А если на острове нет ни одного камня, первый привезённый булыжник становится драгоценностью.

– Лёд не камень, – заметила Анна Григорьевна.

– Тем лучше. Камень хотя бы не исчезает. А редкость, которая тает на глазах, всегда ценится дороже.

Баранов усмехнулся:

– Вы, граф, даже воду ухитряетесь обратить в коммерцию.

– Не воду. Впечатление. Оно стоит больше, чем настоящий товар!

Уоткинс покрутил кружку в пальцах.

– Хорошо. Допустим, король обомлеет. Как вы собираетесь довезти лёд до Гавайев?

– Вырежем крупными блоками. Сделаем двойной ящик, обложим мхом, засыплем опилками.

Анна Григорьевна кивнула:

– И старыми шкурами. Нерпа тепло держит хорошо.

Архипыч как раз принёс блюдо с рыбой и остановился у стола.

– Чего держит?

– Лёд, – объяснил я. – Повезём его Камеамеа.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Баранова.

– Господи Иисусе! – с чувством произнес старик. – Батюшка граф уже воду за море продавать собирается!

– Не продавать, а подарить.

– Ещё лучше. Мехами обложим, опилками засыплем, а когда растает, королю пустой ящик достанется.

– Значит, сделаем так, чтобы не растаял.

– Конечно. Лёд ведь графский. Ему таять не положено!

Ефимка, убиравший пустые кружки, тихо хмыкнул.

Уоткинс всё ещё сомневался, но уже считал в уме размеры ларя и место в трюме.

– Ладно, – сказал он. – За то, чтобы ваше хитроумие не растаяло раньше льда.

Баранов поднял кружку:

– Ну, за хитроумие графа Толстого. Оно нам зерно привезло, с колошами мир устраивает. Теперь заживем!

* * *

Наутро выяснилось, что у завтрашнего дня имелись собственные планы.

Ефимка разбудил меня сразу после рассвета.

– Ваше сиятельство, колоши опять пришли.

– С мехами?

– С людьми. Двух молодых привезли. Говорят – аманаты.

К берегу вышли вместе с Барановым. Представители Каунхана уже ждали возле бат. Рядом стояли двое молодых тлинкитов в хороших накидках и медных украшениях. Оба держались мрачно. Добровольными гостями они себя явно не считали.

Тыгак выслушал старшего посла и перевёл:

– Дают этих двоих. Хотят всех своих назад.

– Всех? – переспросил Баранов.

– Женщин, детей, молодых и шесть мужчин.

– А наших людей привезли? – спросил я.

Старейшина ответил, не дожидаясь длинного перевода.

Русских у них не было. После захвата их разделили, продали другим кланам, увели далеко на материк. Где находятся женщина и двое мужчин, послы точно не знали.

– Значит, наших у них нет, а своих хотят всех, – подвёл итог Баранов. – Ловко.

Старейшина снова заговорил. Тыгак перевёл:

– Говорит: они дали аманатов. Теперь вы должны отдать всех пленных.

– Нет, – ответил я. – Женщин и детей получат. Подростков тоже. Воины останутся у нас.

Тлинкиты загудели.

– Всех! – потребовал старейшина.

– Найдёте наших людей – получите своих воинов.

– Они у других племён!

– Значит, к другим племенам и идите.

– Их не отдадут просто так!

– Тогда выкупите. Вы же их не просто так отдали? Ну вот, верните то, что взяли взамен, а обратно просите людей. «Извинения, мол, прочим, неувязочка вышла. Верните все взад!»

Наши промысловики в голос заржали. Колоши шутку не оценили: их старейшина, весь в тату и перьях орла, зло плюнул на землю и отвернулся.

– Ты можешь тут хоть океан наплевать, а ответ будет прежний – с нехорошей улыбкой произнес я. – Решайте быстрее, а то я, пожалуй, могу передумать!

Несколько минут они совещались между собой, зло поглядывая то на батареи, то на нас, то на частокол.

Наконец вождь спросил через Тыгака:

– Чем выкупать? (тут поясни что мол каких-то людей уже перекупили дальше, а каких-то возвратом прежней цены не вернуть: сделка закрыта. Надо дать хороший товар чтобы решить вопрос). Люди в глубине хотят хорошие вещи.

– Какие?

Ответ последовал сразу:

– Ружья. Порох. Свинец.

– Никаких ружей! – вмешался Баранов. – Довольно мы с ними горя хватили. Сегодня продашь ствол, завтра из него твоего же промышленного застрелят.

– А что ещё ценят? – спросил я.

Тлинкиты перечислили:

– Топоры. Ножи. Ткань. Табак. Ром.

ТОже мимо. Железо требовалось нам самим, табак принадлежал Уоткинсу, а тканей у нас было не так много.

Зато в трюме «Эбигейл» лежало шестьдесят бочек рома. Моего рома!

– Чего-чего, а выписка у меня есть, – сказал я. – Пусть везут шкуры морского бобра и котика. Получат за них ром.

Услышав слово «ром», Баранов нахмурился:

– Может, не надо? Они же, граф Фёдор Иванович меры не знают.

– Точно, – подтвердил Кусков. _ Вылакают всё разом, сукины дети, а после сами не ведают, что творят.

Тут я только руками развел.

– Господа, ну а какие варианты? Вы хотите дать им ружья?

– Нет.

– Порох?

– И думать нечего.

– Ну Значит, ром!

– А после они пьяные друг друга порежут.

– Да мне вообще пофиг. Пусть хоть в жопы друг друга… целуют. Главное своих вытащить, а там черт с ними!

Баранов хмуро кивнул. Тыгак перевёл условия.

Тлинкиты снова принялись спорить. Самое оригинальное, что они хотели получить ром сейчас – якобы для выкупа наших пленников. Я отказал.

– Хрена с два! Вы привозите нам свой товар, – хорошие шкуры – и получаете зв них ром. Хороший мех – хороший ром. Плохой мех – запах от пробки.

После долгого и нервного совещания тлинкиты согласились.

Они оставляли двух аманатов, забирали женщин, детей и подростков, обещали искать русских пленников и привезти меха. Шестеро воинов пока оставались у нас.

Условия повторили трижды – через Тыгака, Мезенцева и ещё раз для самых непонятливых. Только после этого Баранов приказал вывести пленных.

Женщин и детей отпустили. Два молодых тлинкита, привезённых вместо них в аманаты, уныло перешли на к нам и встали рядом с Тыгаком. Оба явно были знатного рода: один носил на шее медную пластину, второй – ожерелье из зубов калана.

Глядя на их расстроенный физиономии, я невольно усмехнулся.

– Передай этим субчикам, – приказал я Тыгаку, – чтобыне кисли. На цепь не посадим, кормить станем вместе со всеми. По поселению смогут ходить свободно. А вот за частокол – только с разрешения.

Тыгак перевёл. Один из аманатов что-то спросил.

– Хочет знать, заставят ли работать.

– Работать у нас никого не заставляют. Просто тех, кто не работает, хуже кормят. Сильно хуже!

Тыгак немного подумал, прежде чем переводить. Вероятно, искал щадящую формулировку, но не нашёл.

Женщин усадили в баты. Одна подошла к Моане, коснулась её руки и сказала несколько слов. Моана ответила что-то по-своему, на смеси полинезийского, жестов и улыбки.

Быстро они спелись! Поняли друг друга лучше наших толмачей.

_ – Мы вернемся завтра с мехами – пообещал вождь, и каноэ тлинклитов отчалили от берега Ситки.

* * *

Весь день мы занимались разгрузкой шхуны. Особенно намаялись с огромными, неповоротливыми бочками рома. Я приказал так и оставить их на берегу, от греха подальше поручив Ефимке караулить их до утра.

Утром следующего дня, с началом прилива, тлинклиты вернулись с мехами.

Мы тут же соорудили импровизированный торг, и на расстеленной на галечном берегу циновке появились шкуры калана. Мезенцев и Тыгак одобрительно переглянулись. Даже я видел – товар отменный: тёмный, с серебристым отливом, явно дорогой мех. Выложивший мех Ттлинкит медленно провёл ладонью против шерсти, встряхнул шкуру и посмотрел на меня.

– Ведро рома, – перевёл Тыгак.

Да он охренел?

– Нет.

Тлинкит решил, что я не понял, и повторил громче.

– По частям продавать не стану, – объявил я тлинкитам. – И каждому отдельно тоже. Ром нужен вам, чтобы выкупить наших людей. Поэтому складывайтесь всем кланом. Платите мехом за целую бочку – и получаете целую бочку. Везёте её в глубь материка и меняете на русских пленников.

Тыгак перевёл, и по рядам дикарей прошло протяжное недовольное:

– У-у-у…

Один из молодых воинов показал руками, что хочет половину бочки.

– Половину налить некуда. Привезёте свой бочонок – поговорим. Пока товар продаётся так.

Тлинкиты снова загудели. Коллективная покупка им явно не нравилась – каждый хотел отдать собственную шкуру и получить собственный ром. Теперь предстояло складываться всем кланом, а после ещё и отдать ром каким-то хмырям из другого племени. Я спокойно ждал, всем видом показывая что проблемы индейцев коменданта крепости не волнуют.

. Пока они телились, решил уточнить коньюнктуру:

– Александр Андреевич, почём здесь мех закупают?

Баранов посмотрел на Кускова. Тот почесал небритую щёку:

– За добрую шкуру морского бобра и тридцать рублей дают. За скверную – смотря насколько худая. Обыкновенно – от пяти до пятнадцати!

Баранов предлагал мне за бочку рома триста рублей, но, разумеется, продавать её тлинкитам за ту же цену я не собирался.

– За баррель хочу двадцать хороших шкур морского бобра.

Тыгак перевёл, и на берегу поднялся дружный вой.

– У-у-у!

Тлинкиты размахивали руками, показывали на бочку, потом на меня. Старейшина клана даже рассмеялся, изображая, насколько безумна цена.

– Скажи им: внутри материка они продадут ром всё равно дороже. Здесь корабли иногда бывают. А в горах, может, годами ни глотка огненной воды не видали. Вы получите прибыль. Заодно выкупите наших людей. Разве плохо?

Ну, как водится, принялись торговаться.Сначала тлинкиты предложили десять хороших шкур. Я даже отвечать не стал, только скривился. Они поднялись до двенадцати и добавили несколько рваных.

Покачав головой, я сказал витиеватую фразу о том, что снисхожу к их ничтожеству и немощи, и стребовал восемнадцать хороших и четыре плохих.

Снова раздалось:

– У-у-у!

Торговались мы долго, Тыгак аж охрип. Колоши несколько раз уходили к лодкам, словно переговоры окончены, затем возвращался с новой ценой. Казалось, конца-края этому не будет.

Дело шло к полудню, мне уже захотелось пообедать, а согласия все не было. И тут мне пришла в голову коварнейшая мысль. А ведь колоши тоже наверняка голодные!

– А может, вы хотите попробовать ром? – дружелюбно осклабившись, небрежно спросил я. – А то мы мех посмотрели, а вы ром даже не понюхали…

Разумеется, предложение приняли на ура. Одну бочку повалили на бок, выбили пробку и налили немного в деревянную кружку. Старейшина понюхал, отпил, потом сделал второй глоток. Лицо сохранил невозмутимым, но глаза заметно повеселели.

Остальным тоже налили по полкружки.

После этого дело сразу пошло на лад. Индейцы разрумянились, подобрели, языки стали заплетаться. Свирепые воины оказались совсем некрепкие на алкоголь.

Вскоре сошлись на шестнадцати добрых шкурах и шести скверных.

– Скверных, но не гнилых, – уточнил я. – Рваньё и тухлятину не возьму. Весь мех положили – получили свою бочку.

Полкружки рома на нас оказались убедительнее любого толмача. Старейшина велел воинам сложить шкуры в общую груду, и те подчинились, хотя ещё долго переругивались – кто вложил больше и кому причитается большая доля.

Мех принимали вдвоём с Кусковым. Одну шкуру, гордо объявленную доброй, перевели в скверные за длинную прореху. Из другой Кусков вытряхнул ком мокрого мха – довесок для пущей солидности. Тлинкиты повозмущались для порядка, но заменили обе.

Мезенцев внёс сделку в ведомость и повторил условие – медленно, как детям:

– Бочка дана для выкупа русских людей. Вернёте их – получите своих воинов.

Старейшина важно кивнул. Так важно, что я почти поверил.

Баррель подкатили к воде по двум жердям. Шестеро воинов подняли его, уложили в середину баты – и лодка осела едва не по борта.

– Вот и славно, – сказал я. – Теперь пусть везут на материк.

Баранов не ответил. Он смотрел тлинкитам вслед, как бывалый человек смотрит на чужую затею, заранее зная счёт.

До материка был день пути на вёслах. Тлинкитов хватило на двести шагов.

Баты пристали к дальней отмели. Бочку выволокли на гальку, выбили пробку – и торжественный выкупной караван обернулся загородным пикником. Откуда-то явились деревянные чаши и ковши: у запасливых людей посуда находится быстрее совести. Сначала пили чинно, по старшинству. Потом старшинство кончилось.

Один затянул песню – протяжную, как по покойнику. Двое сцепились из-за долей; их растащили, налили обоим, и справедливость была восстановлена. Молодой воин пошёл плясать по мокрой гальке, поскользнулся и остался лежать, найдя это положение достойным. А старейшина – тот самый, что только что клялся беречь бочку для великого дела, – уже стучал ковшом по днищу, требуя ещё.

– Я говорил, – заметил Баранов. – Меры они не знают.

– Ром кончится, Александр Андреевич. А нужда в наших пленных останется.

Поплавский внутри меня только усмехнулся. Дай иному деньги на святое дело – к утру ни дела, ни денег, ни самого героя. Менялись века, страны и цвет кожи. Человек не менялся.

Отобрать бочку было нельзя. Сделка закрыта, ром ихний. Полезешь возвращать товар – похоронишь рынок раньше, чем они бочку допьют. В девяностые за такое отстреливали, и, положа руку на сердце, – за дело.

Послал Тыгака прокричать с берега три простых правила: возле частокола не пить – хотят гулять, пусть гуляют за мысом; бату с ромом увести подальше; а явятся за второй бочкой без вестей о русских – цена вырастет.

Слышала его, полагаю, вся отмель. Те трое, что ещё держались на ногах, всё поняли правильно: принялись грузить павших в лодки и отталкиваться от берега.

К сумеркам баты уползли за мыс. Меха остались у нас. Вернут ли пленников – бог весть. Зато цену бочки теперь знали все соседние кланы, и следующие лодки придут не пустыми. Но только сидеть на берегу и самому принимать каждую партию я не собирался. Я, в конце концов, граф, а не приказчик. У меня лакей есть.

Архипыч, узнав о своём повышении, чуть не сбрендил.

– С завтрашнего дня принимаешь мех у диких и выдаёшь им ром.

– Я⁈

– Ты.

– Опять мне с нехристями разговоры разговаривать?

– Разговаривать будет Тыгак. Ты – считать мех и выдавать бочки.

– Стало быть, он языком мелет, а ответ за всё – с меня?

– Схватываешь на лету. Считай, уже освоился в должности!

Старик истово перекрестился.

– Это, батюшка граф, не должность. Это епитимья сущая, наказание господне!