Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Утром капитан разрешил гавайским торговцам подняться на борт «Надежды». И тут же на палубе закипел базар. Местные подходили на каноэ, привозили немудреный товар: рыбу, таро, плоды хлебного дерева, птицу. А я смотрел на свою доску и думал о том, как сделать для короля такую же.

Не «почти», не «какую-нибудь», а именно вот такую. И все бы ничего, только один нюанс: моя доска была из бальзы. Бразильской бальзы. Тут Бразилии не было, такой древесины, соответственно, тоже. А из первого попавшегося бревна получится не серф-доска, а плавучий гроб для любимого местным населением короля-весельчака, бонививана и почитателя экстремального спорта. Что нам политически крайне нежелательно.

Делать нечего, надо обходится местными ресурсами.

– Моана, – позвал я жену. – Спроси у торговцев. Есть тут у них лёгкое дерево? Очень лёгкое. Как моя доска.

Моя красавица понятливо кивнула и пошла к борту.

Тут же разгорелся живой разговор: торговцы махали руками, показывали длину досок, спорили между собой, стучали по бортам каноэ, тыкали то в мою доску, то куда-то в сторону берега. Один из них так энергично изображал дерево, что Ефимка решил, будто тот просит топор, и чуть не побежал за образцами.

Наконец Моана вернулась.

– Есть дерево. Лёгкое. Островное. Зовут Вилли-вилли.

– Вилли-вилли? Это точно дерево? Может, пьяный в бревнину немецкий матрос?

– Дерево, Федя. Лёгкое. Для досок. Хорошее!

Торговец закивал и показал, как длинная доска лежит на воде. Потом махнул в сторону берега и что-то с важным видом произнёс. Моана прислушалась.

– Вилли-вилли для алии. Для сильный люди. Не всякий берёт!

– Срубить можно? – уточнил я.

Моана поговорила ещё. Торговцы закивали.

– Можно, если Камеамеа скажет.

– А быстро сделать доску?

Она перевела. Торговцы засмеялись.

Понятно.

Дерево – не матрос. Приказом не высушишь. Можно его срубить, притащить, обтесать, – Ефимка с того раза все запомнил. Но свежий ствол поведёт, скрутит, доска треснет, и вместо подарка королю выйдет позор с модными плавниками. Значит, настоящие доски придётся делать потом, когда дерево высохнет. А сейчас надо было дать ему другое веселье.

Тут, как выяснилось, плотник как раз закончил салазки. Они уже стояли на палубе: низкие, крепкие, кондовые. Две полозины, подшитые железными полосами, перекладина для рук. Всё натёрто воском, и выглядело как предмет, на котором удобно ехать вниз и тяжело поднимать наверх.

– Хорошо, – сказал я.– Везите на берег!

Крузенштерн увидел, как мы грузим салазки в баркас, и остановился.

– Граф, что теперь?

– Демонстрация русской зимы без снега.

– На Гавайях?

– Тем она ценнее!

Он посмотрел на салазки, потом на меня.

– Умоляю вас граф: не убейте короля.

– Иван Фёдорович, да что вы все заладили: убейте да убейте. Я уж полгода никого не убивал. Себя и то никак добить не могу, хоть очень стараюсь. Просто не получается!

Капитан понимающе кивнул.

– Да, это мы все заметили. Особенно эти ваши кульбиты на волнах.

– Ну вот видите, кому суждено поймать пулю, тот не утонет.

Вскоре салазки переплавили на берег, где они сразу собрали вокруг себя толпу.

Гавайцы смеялись, трогали железо, спорили. Потом несколько человек убежали и вернулись с местными санками, – длинной, узкой, как копьё, штукой. Значит, мысль им была знакома. Оказалось, островитяне давно катаются на местных склонах. Просто без русского железа и русской же самоуверенности.

Ну что же, посмотрим, чья конструкция лучше!

Недалеко от берега выбрали травянистый, сухой склон, с коровами внизу и детьми. Дети уже бегали туда-сюда, дурачились и орали. Коровы вели себя более прилично, жевали и смотрели на нас с подозрением. Правильно смотрели!

Местный ездок лёг на свою узкую салазку. Я устроился на нашу, вцепился в перекладину и мысленно простился с целыми коленями.

– Федя не умирать, – сказала Моана.

– Постараюсь. Но обещать не могу.

Толкнули.

Местный ушёл первым – легко, ловко, будто родился на склоне. Моя русская конструкция сперва тряслась, как телега на мостовой, потом вылетело на траву и салазки рванули вниз.

Ветер ударил в лицо, цилиндр дёрнулся на ремешке. Внизу коровы решили, что ну его нахрен, и шарахнулись кто куда. Дети визжали. Я тоже, но делал вид, что так и было задумано.

Местный пришёл чуть раньше, зато я проехал немного дальше и остановился в кусте.

Живой. Почти целый.

Поднялся, вытряхнул листья из рукава и поклонился.

– Ничья! У него опыт, у меня железо и отвага. Победила дружба!

Толпа ответила одобрительными криками.

Вскоре под шумок появился Камеамеа. За ним тянулись приближённые, мастера и Джон Янг. Англичанин улыбался с таким видом, будто салазки уже проехали по его пальцам.

Моана объяснила:

– Местная хорошо. Русская быстро. Железо делает сильнее.

Камеамеа потрогал полозья, посмотрел на склон и показал на себя. Вот тут мне стало нехорошо.

Все-таки конструкция не совсем проверенная. Угробить короля, от которого зависят коровы, торговля и межгосударственные отношения на высочайшем уровне – совсем другой уровень преступления против государственных интересов.

Сделав умное лицо, показал ему склон поменьше. Камеамеа в ответ показал на склон побольше. Очистили путь. Отогнали детей. Коровы, смекнув, чем пахнет, ушли сами. Умные животные.

Король сел в салазки. Я показал, как держаться. Моана что-то сказала быстро и сердито – кажется, сразу нам обоим. Пара здоровенных, как быки, приближенных толкнули его с разгона.

Камеамеа понёсся вниз. Салазки летели, толпа ревела, дети всё равно бежали сбоку, хотя их только что отгоняли. Внизу король врезался в мягкий куст, салазки упали на бок. Моё сердце ухнуло в пропасть, но тут он поднялся, весь в листьях и так расхохотался, что вся толпа разразилась криками. К нему подбежали, окружили. Молодые гавайцы уже щупали железные полозья, спорили, кто поедет следующим, и смотрели на салазки, как матрос смотрит на полную бочку рома: с любовью, нежностью и готовностью погибнуть ради любви.

Тут я решил, что самое время напомнить ему насчет дерева на доску.

– Моана, скажи его величеству, что мне нужно будет это самое «вили-вили» для его королевской доски.

Моана перевела. Король радушно махнул рукой в сторону ближайшей рощи.

– Камеамеа хочет показать дерево. Для доски.

Вот и славно. Отправились прогуляться в лесок. С нами пошли Моана, Ефимка, Макар Ратманов, несколько гавайцев и Джон Янг. Англичанин постоянно болтался радом, как тень от неприятной мысли. Улыбался мне вежливо, но как-то неискренне.

Тропинка уходила от берега в зелень. Местные шли легко, мы – потели, цеплялись за ветки и старались выглядеть не хуже гавайцев, но выходило плохо.

И вот тут я почувствовал запах.

Тёплый, сладковатый, дорогой, очень популярный на Востоке и в 21 веке.

– Это что? – спросил я.

Местный показал дальше, на другие деревья. Моана прислушалась.

– Сандал.

Во мне тут же проснулся настырный торгаш из 90-х, проводивший многосторонние бартерные сделки. Сандал! Да это же отличные деньги!

Чай, шёлк, серебро, сандал – все это вещи одного порядка. Очень ценные предметы для торговли. А тут, на Гавайях, можно просто вот так идти по лесу и наткнуться на целое состояние с листьями!

Не теряясь, я тут же показал на сандаловые деревья, потом на корабль, потом на море. Вернусь, мол, заберу, заплачу. Но мне бы все заранее заготовить. Скажем, сотню стволов!

Когда Моана перевела число, несколько гавайцев заговорили разом. Камеамеа поднял руку и начался торг.

Предложил пиастры. Иголки. Ножи. Топоры. Ткань. Железные мелочи. Потом главный крючок: доски с плавниками.

Не одну, а сразу дюжину!

Камеамеа – лучшую. Остальные – его людям, чтобы молодые вожди тоже могли резать волну и завидовать королю чуть меньше, чем положено.

Торгуясь, я чуть не прослезился от собственной щедрости. Дюжина досок против сотни стволов сандала – это примерно десять тысяч процентов прибыли! За такую сделку в 90-х могли убить чисто из зависти.

Камеамеа слушал. Янг молчал, но лицо у него становилось всё более кислым.

Наконец король сказал несколько фраз.

Моана перевела торжественно:

– Камеамеа даст сто деревьев. Его люди рубить. Федя вернётся. Привезёт доски. Заберёт дерево. Дары – сейчас.

Я поклонился.

– Передай его величеству: Федя не забывает хорошую торговлю.

Пройдя еще чуть глубже в лес, мы остановились. Один из местных показал на деревья и что-то начал пояснять.

Моана перевела:

– Вилли-вилли. Лёгкое. Для досок. Для поплавков. Хорошее.

Я подошёл к стволу, постучал костяшками, провёл рукой по коре. Не бразильская бальза, конечно, но похоже: лёгкое дерево, крепкое, плавучее. Из такого можно сделать королевскую доску, а не длинный гроб для любимого монарха.

Начали выбирать ствол. Местные спорили, смеялись, подводили меня то к одному, то к другому дереву. Выбор оказался непросто: то кривое, то тонкое. Наконец нашли подходящий вариант – и ровное, и обхват подходящий.

Камеамеа положил ладонь на кору и сказал несколько слов. Люди сразу притихли. Затем один из них сделал знак на стволе.

Моана пояснила:

– Это дерево. Для Феди. Для доски Камеамеа. Остальные – табу.

Рубщики тут же взялись за дело. Для скорости мы выдали им русский топор и пилу. Чтобы не было иллюзий, я пояснил:

– Моана, объясни. Быстро доски не будет. Дерево сырое, надо сушить. Иначе поведёт, треснет, испортится.

Она перевела. Камеамеа нахмурился и что-то спросил.

– Король хочет знать – когда? – перевела супруга.

– Когда вернусь, – сказал я. – Когда приплыву сюда вновь, заберу сандал. Отдам доски. Не одну. Дюжину. Королю – лучшую!

Моана перевела, добавила что-то про сильных людей и новые волны. Король Камеамеа подумал и кивнул.

Фух.

Тут же начали обсуждать, где рубить, как тащить, где складывать. Ко мне подошел мистер Янг:

– Вы быстро расширяете свои интересы, граф.

– Море большое, мистер Янг. Интересам тесно только тем, кто хочет держать весь мир в своем кармане.

Тот скривился и отошел.

Когда мы вернулись на берег, король через Моану сообщил, что вечером на берегу устроит в нашу честь прощальный праздник. Разумеется, я ответил от имени капитана, что мы непременно будем.

На «Надежду» я вернулся в таком настроении, будто выиграл у шулеров целое состояние. Пошел к капитану, все рассказал. Ратманов дополнил мой рассказ самыми сочными (и не совсем цензурными) подробностями. Окружившие нас офицеры восторженно ахали.

Крузенштерн выслушал доклад молча. Чем дольше слушал, тем внимательнее становилось его лицо.

– То есть, граф, – наконец сказал он, – за три дня вы превратили нашу стоянку в торговую контору, лесную экспедицию и цирк на воде!

– Иван Фёдорович, я стараюсь не повторяться.

– Это заметно.

Тут я обратил внимание на еще одну фигуру. У борта стоял Резанов.

Николай Петрович был бледен и выглядел…. Нет, не больным даже, а каким-то обиженным. Откашлявшись, я подошёл к нему.

– Николай Петрович!

Он медленно повернулся.

– Поздравляю вас, граф.

– С чем именно? С коровами, деревом или тем, что пока никто не разбился и не утонул?

– Со всем сразу. Вы добились многого.

– Это прозвучало так, будто вы сейчас прикажете меня повесить!

Резанов горько усмехнулся.

– Послушайте, граф. Я прибыл сюда с полномочиями государя и должен был говорить от имени России. Меня держали у дверей, кормили обещаниями и вежливо отказали через англичанина. А вы пришли на берег в мокрых панталонах, упали с доски, скатились с горы – и вас услышали.

Так вот в чем дело. Господин камергер ревнует! Малолетний оболтус Федя Толстой показал себя лучшим переговорщиком, чем полномочный посол Его Императорского величества. И все это видят и знают.

Мне, честно говоря, стало его немного жалко.

– Ну, просто эти люди ценят непосредственность и лихость. Дикари, что сказать. Но вы могли бы тоже завоевать у них популярность!

Резанов холодно посмотрел на меня.

– Вы предлагаете мне тоже кататься с горы?

– Упаси Бог. Для этого у нас уже есть я. Вы могли бы….

Тут я задумался. А чем, собственно, этот хлыщ может поразить туземцев? Анненской лентой? Занудством? Пафосными реяами? Вряд ли….

Думай, Федя, думай.

И тут я вспомнил попытки Резанова, (грубо мною разрушенные), устроить на борту маленький джаз-банд.

– Николай Петрович! Сегодня будет праздник на берегу – вон, уже и костры разожгли. Вам надо взять с собой мандолину!

Камергер недоуменно моргнул.

– Мандолину?

– Ну да. Сегодня же прощальный ужин на берегу. Костры, танцы, король, знать. Вы выйдете и сыграете!

– Перед дикарями?

– Перед людьми, которые сегодня решают, запомнят ли они русского посланника как важного господина или как человека, которого затмил некий граф в мокрых панталонах.

Резанов побледнел ещё сильнее.

– Вы дерзки!

– Зато прав. Я умею красиво кататься на волнах. Вы умеете выглядеть красиво с мандолиной. Пользуйтесь, Николай Петрович!

Он помолчал, потом отвернулся к берегу.

– Вы действительно думаете, что это подействует?

– Уверен. Здесь любят звук, жест, ловкость, смелость. Уверен, вас тут запомнят.

* * *

Вечером берег горел кострами. Гавайцы выставили еду, рыбу, свиней, таро, хлебные плоды, и много-много кокосов. Русские матросы держались бодро и вполне прилично. Крузенштерн одним взглядом удерживал дисциплину лучше, чем иной капитан пушкой и плетьми.

Камеамеа сидел среди своих людей крайне довольный нашим визитом. Моана и Теа устроились неподалёку, смотрели на всё с живым интересом и время от времени переговаривались с местными женщинами.

Янг тоже был там. Кружил вокруг да около короля, переводил, когда надо, улыбался, но на меня косился так, будто я был костью в горле Британской империи.

Сначала был ужин с тарелками из листьев банановой пальмы, потом начались танцы. Гавайские женщины вышли к кострам и стали танцевать свою холлахулу, или как оно у них там зовётся. Крутили грудью и бёдрами, и улыбались так, что у матросов сразу забылись все статьи морского устава.

Резанов сидел напряжённый, как человек перед дуэлью. Когда танец кончился и берег загудел одобрением, я наклонился к нему.

– Теперь вы, Николай Петрович.

Он бросил на меня взгляд, в котором было всё: злость, страх, гордость и желание, чтобы меня прямо сейчас съела акула. Но взял мандолину, встал у костра.

Сначала гавайцы слушали настороженно. Тонкий звон мандолины был для них чужим. Потом женщины заулыбались, Камеамеа одобрительно улыбнулся, мужчины начали отбивать ритм ладонью по колену.

Это был успех. Женщины смеялись, переглядывались, требовали ещё. Приближённые гудели одобрительно. Камеамеа сказал что-то короткое, довольное. Резанов, поняв, что’тема зашла', вдохновился и начал выдавать одну мелодию за другой.

Наконец, он закончил, и берег закричал.

Резанов поклонился, посмотрел на меня.

– Вы были правы, граф, – заметил он тихо, садясь рядом.

– Такое случается. Привыкайте!

Пока гавайцы и русские обменивались тостами, я отошёл к Крузенштерну. Надо было кое-что уточнить.

– Иван Фёдорович, – сказал я, – как дальше делятся суда?

Капитан пожал нескладными, украшенными эполетами плечами.

– «Надежда» идёт с посольством и Японию. Возможно, сначала заглянем на Камчатку. Ну а «Нева» – к Ситке.

Тут я задумался.

Япония – это посольство, скорее всего, обреченное на неудачу.

Ситка – центр Русской Америки, промыслов и то самое место, где куется благородный металл. Тяжёлый выбор: примерно как между кокосом и котлетой.

– Знаете что, я, пожалуй, перехожу на «Неву», – сказал я.

Крузенштерн страшно удивился.

– Вы нас покидаете, граф? Вместо двора в Эдо хотите оказаться в глуши, среди дикарей?

– Иван Фёдорович, – сказал я, – я уважаю японскую дипломатию. Но деньги люблю больше.

Крузенштерн едва заметно усмехнулся.

– Какая редкостная откровенность!

– Ну так! Я вообще человек честный. Конечно, лишь когда врать нет никакого смысла!

Он ничего не ответил. Только посмотрел на тёмные силуэты кораблей в бухте.

«Надежда» и «Нева» стояли рядом, но вели уже в разные жизни.

Утром я приказал своим:

– Ефимка. Архипыч. Собирайтесь. Переезжаем на «Неву».

Архипыч застыл с бритвой и помазком в руках.

– Куда переезжаем, батюшка? Это ж не из избы в избу!

– Давай, не болтай! Позже побреешь.

– Господи, – застонал старый слуга. – Опять у барина заскок приключился!

Моана сидела у борта, Теа расчёсывала ей волосы.

– Другой корабль?

– Другой. Там веселее. Там каланы.

– Зверь, да?

– Очень дорогой.

– Федя ловить?

– Непременно!

Теа довольно кивнула, будто всё наконец стало ясно.

Тут же закипели сборы.

На палубу потащили сундуки, оружие, станок Горнера, ящики с гвоздями, иголки, ножи, ткань, топоры, подарки, остатки торгового добра, заготовки для досок, куски железа и мою несчастную доску, уже ставшую инструментом почти государственной важности

Не все отходило на Неву. Отдельно шло морское оборудование: хронометры, компасы, запасные приборы, якорные вещи, тяжёлое железо. Это имущество было передано Компании в счет расчетов за мой пай и теперь должно было идти дальше – в Охотск, на компанейские верфи.

Крузенштерн подошёл, когда второй баркас уже принимал груз.

– Вы быстро действуете, граф. Решение окончательное?

– Окончательнее только смерть.

Тут появился Резанов. Остановился посреди палубы, посмотрел на ящики.

– Граф, что происходит?

– Переезжаю на «Неву».

– Но отчего же?

– Потому что «Нева» идёт к Ситке. А мне нужна Ситка.

– Я думал, вы пойдёте со мной в Японию.

– Понимаю, но увы.

Резанов побледнел.

– Японская миссия – поручение государя. Там нужно открыть торговлю, добиться приёма, удержать достоинство России. После этих островов я не могу отрицать очевидного: вы умеете открывать двери, которые передо мной закрывают.

Я посмотрел на баркас. Ефимка в этот момент пытался усадить Министра на ящик. Министр не хотел быть грузом и пытался стать капитаном.

– Николай Петрович, в Японии я буду при вас раздражителем. Там церемонии, запреты, бумага, стены. Вы будете главным, а я – лишней занозой в сапоге. На Ситке, среди таких же, как я, дикарей, вернее всего, я буду полезен. Там меха, промыслы, компания, люди, которых надо встряхнуть.

Он замолчал. Тут подошел капитан.

– Николай Петрович, разделение судов решено. «Нева» идёт к Ситке. Цели графа действительно ближе к её маршруту.

Резанов резко повернулся к нему.

– То есть вы одобряете?

– Я признаю разумность такого выбора графа.

Резанов посмотрел на нас и ничего не ответил. И хорошо. Иногда молчание умнее любой реплики.

Баркас наконец отвалил от «Надежды». «Нева» росла впереди. А Лисянский ещё не знал, что к нему плывёт граф Толстой с людьми, женщинами, товаром, планами и твёрдым намерением жить удобно.

Матросы «Невы» смотрели сверху с живым интересом. Видно, слухи обо мне уже приплыли раньше баркаса.

Капитан Лисянский встретил нас у трапа. Юрий Федорович изо всех сил крепился, но я ясно видел, как некомфортно будет ему мое общество. Ну что же, сразу расставим точки над «И»!

– Граф, вам трудно будет отвести достойное место, – сказал он, когда я поднялся по штормтрапу.

– Место мне непременно найдется, Юрий Фёдорович. Полагаю, оно – в вашей каюте.

Лисянский отшатнулся, будто я врезал ему с разворота.

– В моей? Вы в своем уме?

– Конечно. Судите сами: у меня две женщины, камердинер, денщик, обезьяна, оружие и хозяйство. Если всё это рассыпать по углам, пострадает дисциплина, нравственность и проходы между пушками.

Лисянский побагровел.

– Капитанская каюта – рабочее помещение.

– Вот именно. А я собираюсь работать. Много. Думать о каланах, сандале, Кантоне и прочих вещах, от которых России бывает польза.

– На корабле есть порядок.

– Порядок я уважаю. Особенно на хорошем корабле.

И, оглядев палубу, я провёл рукой по борту и многозначительно произнес:

– Ну до чего приятно находиться на судне английской постройки. Сразу видно – совсем другое дело!

Лисянский покраснел так, будто ему в лицо плеснули кипятком. Он всё понял. Иногда лучшее обвинение – это вежливый комплимент, от которого человеку хочется броситься за борт.

– Граф, – выдавил он, – вы злоупотребляете обстоятельствами.

– Ни в коем случае. Ну судите сами. Где еще меня можно поселить, как не у вас? В чьей-то каюте? Тогда получится, мы притесняем офицеров. Они ни в чём не виноваты, зачем же выселять их из углов? А ваша каюта, к тому же, просторнее.

Пауза.

Лисянский смотрел на меня, я – на него. Министр, сидевший у меня на плече, в этот момент зевнул, будто исход спора давно решён.

– Временно, – сдался, наконец, капитан.

– Разумеется. В море всё временно, кроме дурной репутации.

Говорят, все женщины – немного кошки. Поэтому Моана первой вошла в каюту Лисянского, осмотрелась и выбрала место у стены. Теа тут же полезла трогать всё блестящее. Министр вскочил на стол и сел на карту.

Лисянский дёрнулся.

– Министр, – сказал я, – слезь с капитанской карты. Мы ещё не завоевали этот океан.

Архипыч оглядел помещение и кивнул:

– Жить можно.

– Вот видите, Юрий Фёдорович. Народ одобрил.

Капитан молчал. Страдал достойно. Почти красиво.

Следующим утром мы отплывали.

Грузили последние припасы. Гавайцы подвозили рыбу, плоды, свиней, корзины, воду. На берегу собралась толпа. За эти дни я стал местной забавой, полезной вещью и дурным примером для молодёжи. Женщины махали, мужчины одобрительно кричали, дети прыгали у воды, серферы рассекали волны.

Перед отплытием я решил выйти на волну ещё раз. Просто море было тёплым, волна – пологой, а впереди ждали Ситка и холод. Когда еще мне удастся взлететь на волну?

Надел цилиндр. Моана посмотрела строго.

– Федя осторожно.

– Конечно.

Теа засмеялась. Она уже знала цену моему «конечно».

Вошёл в воду. Гавайцы закричали. Даже матросы с «Невы» смотрели, забыв на минуту, что надо вытягивать якорь.

Волна пришла мягко. Я лёг, греб, почувствовал, как доска подхватилась. Берег пошёл сбоку, лица слились в шум, солнце било в глаза.

Хорошо. Боже, как хорошо!

Редкая минута: тебя любят мужчины, женщины, дети, король, море и даже собственные колени. Обычно жизнь так надолго не ошибается.

Я ушёл вдоль волны, повернул, присел ниже. Берег взревел.

И тут что-то резко ударило меня в цилиндр.

Шляпу дёрнуло назад, ремешок больно врезался под подбородок. Я качнулся, едва не сел в воду, но удержался. Сначала решил: камень? летучая рыба? птица? Гавайская местная шутка?

Добрался до мелководья и снял цилиндр.

В боку была дырка. Пуля вошла и вышла, не задев голову на ширину Божьего терпения. А диаметр ее подозрительно совпадал с калибром штуцера Бейкера.