Текст книги "Команданте (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Русских. С корабля «Мерси оф Лондон».

Тейя что-то тихо сказала на своём языке. Моана кивнула и посмотрела на меня с несказанным уважением.

– Федя смелый.

– Смелый – это когда думать некогда, – сказал я. – А когда подумал и всё равно полез – это уже дурость.

Моана улыбнулась.

– А Федя построит дом для нас?

Оп-па. Про дом-то я совсем забыл. А ведь вопрос вполне законный.

– Конечно. Скоро начнём.

– Очень тёплый? Тут холодно!

Ну, врать так врать до конца.

– Тёплый. Тебе понравится, обещаю.

Моана захлопала в ладоши, Тейя впервые чуть улыбнулась.

– Тёплый дом – хорошо. Капитан сказал, что скоро уплывает. Нам придётся переселиться в дом. Зима будет, снег будет. Тепло надо!

Кружка замерла у меня в руке.

Вот же сукин сын Лисянский! Я и забыл, что он в ближайшее время собирался поднять паруса и свалить в Петропавловск. А вместе с ним уйдут пушки, матросы, трюмы – всё, что могло привезти рис, соль, сети, железо, хлеб. И мы останемся на берегу – с больным Барановым, недостроенными стенами и паршивыми корабликами Русско-американской компании, построенными в Охотске настолько хреново, что они тонут один за другим.

У нас тут прорва дел, на Уналашке гниют котиковые шкуры, в колонии нет ни хлеба, ни соли. А Лисянский собрался домой.

Ну нет, Юрий Фёдорович.

Домой мы все хотим. Но некоторым сегодня не повезёт.

Лисянский нашёлся на шканцах.

Стоял над разложенной картой – хмурый, подтянутый, в чистом мундире. Вокруг суетились матросы. Судно уже жило отходом.

При виде меня капитан скривился.

– Надеюсь, граф, вы не пришли сообщить, что объявили войну Англии?

– Нет, Юрий Фёдорович. Так вам не повезёт. Когда снимаетесь?

Лисянский чуть прищурился.

– Как только закончим необходимые приготовления.

– В Петропавловск?

– Разумеется. Судно нуждается в отдыхе, команда – тоже. Затем, по возможности, продолжим плавание и вернёмся в Кронштадт.

– То есть бросаете Ситку – с недостроенной крепостью, больным Барановым и пустыми складами?

Капитан побагровел.

– Я никого не бросаю. «Нева» – судно экспедиции, а не лавка Российско-Американской компании. У меня есть маршрут, предписания и ответственность перед начальством.

– Прекрасно. Тогда поменяем маршрут.

Лисянский медленно отложил циркуль.

– Простите?

Глава 15

– У вас новое предписание. Вы забираете меха на Уналашке и Кодьяке. потом идёте в Кантон. Там продаёте меха, на выручку покупаете рис, соль, рыболовные сети, чай, крупу, – все, что найдёте. Весной возвращаетесь на Ситку. Желательно – в феврале.

Лисянский смотрел на меня так, будто действительно не верил ушам.

– Граф! Да в своём ли Вы уме?

– В редкие минуты – да. Сейчас как раз такая.

– Я получил от министра Чичагова и командующего экспедицией Крузенштерна совсем другие указания. Мне предписано совершить кругосветное путешествие и вернуться в Кронштадт!

– А Ситка должна пережить зиму.

– Это не входит в мои прямые обязанности!

– Зато очень скоро войдёт в ваш послужной список. Разделом «бросил русское поселение без продовольствия».

Капитан густо покраснел.

– Осторожнее, граф! Вы забываетесь.

– Наоборот. В отличие от вас я очень хорошо помню, где мы находимся. Вот берег. Там люди, которых надо кормить и защищать. Вот ваше судно. В его трюмы можно положить товар. Товар можно продать, на деньги – купить еду. Еду можно привезти сюда. Удивительная цепочка, правда? И ни в одном ее звене вы не плывете ни в Петропавловск, ни в Кронштадт!

– «Нева» не купеческий транспорт.

– Конечно нет! Назовем ее «спасательное судно». Звучит, согласитесь, намного благороднее!

Капитан сжал губы. Он злился, но слушал. Хороший признак: совсем тупые в таких случаях сразу кричат про честь и уходят, хлопнув дверью.

Лисянский не тупой, просто он очень хотел домой.

– Вы предлагаете мне сорвать общий план экспедиции ради ваших торговых фантазий?

– Нет. Ради риса, соли и сетей. Фантазии – это идти зимовать в Петропавловск, когда здесь люди будут пересчитывать квашеные рыбьи головы как золотые червонцы.

– Ситкой управляет правитель Баранов. Я не обязан вам подчиняться! Даже его я не обязан слушать, если приказы противоречат целям экспедиции, предписанным Государем Императором!

– Спокойно, Юра, я Дубровский. Баранов ранен, теперь я за него. У нас тут немного критическая ситуация, отменяющая любые приказы, пусть даже самого императора.. Промысел сорван, тлинкиты не пускают нас в лес и протоки. Нас тут ждет голод, и это уже совершенно ясно! Если «Нева» уйдёт просто так, весной тут может никого не остаться. Хотите стать последним судном, посетившим Ново-Архангельск?

Лисянский отвернулся к берегу. Там сквозь серую сырость виднелись костры, недостроенные срубы и копошащиеся фигурки людей. Очень полезный пейзаж. Лучше любой морали.

– Даже если допустить, – медленно сказал он, – что ваш план имеет смысл, кто дал вам право распоряжаться моим судном?

– Формально – никто.

– Тогда разговор окончен.

– Не-ет. Он только начинается, причем с каждой минутой становится все интереснее!

Капитан резко повернулся ко мне. Кажется, он понял куда я клоню.

Цинично улыбнувшись, я продолжал:

– Юрий Фёдорович, я умею читать бумаги. Особенно лондонские. Особенно из конторы Ллойда.

На лице Лисянского не дрогнул ни один мускул, лишь взгляд стал еще холоднее.

– Не понимаю, о чём вы.

– Конечно. Я вот тоже раньше не понимал, почему трёхлетнее судно течёт, как кабацкая шлюха, притом, что ремонт его обошелся в такую сумму, будто его золотом конопатили. Но бумаги в конторе Ллойдс мне очень помоги. Бумаги вообще полезная вещь – когда надо, они помалкивают, но стоит их положить на начальственный стол, да с правильными комментариями – там такое начинается, хоть святых выноси!

Вот тут его, наконец, проняло.

Сначала Лисянский сильно побледнел, затем -снова налился кровью.

– Вы мне угрожаете? – буквально прорычал он.

– Когда я вам начну угрожать, вы это сразу поймете. Переспрашивать не придется. А пока я предлагаю выбор. Первый путь: вы идёте зимовать в Петропавловск, а потом объясняете в Петербурге, почему у Компании сгнили меха, на Ситке голодают люди, а ваши лондонские дела вдруг стали предметом оживлённого интереса обер-прокурора Сената. Второй: вы делаете крайне выгодный рейс, спасаете край, зарабатываете деньги и получаете от Баранова наилучшие рекомендации!

– Деньги? – презрительно бросил он.

Я ответил не менее презрительным взглядом. Дурачок, кого ты пытаешься обмануть? Граф Федор, может быть, и принял бы твою позу за чистую монету. Но я, тридцать пять лет крутившийся в бизнесе, вижу тебя насквозь! Как при слове «деньги» предательски дрожат твои веки, как ходит вверх-вниз кадык, (во рту пересохло, да? Бывает), как ты нервно переступаешь с ноги на ногу… Тебе нужны деньги. Ты любишь деньги, и готов ради них на все.

А у меня они есть. Ты мой, приятель!

– Деньги, Юрий Фёдорович. Не морщитесь, это очень полезная вещь: с ними даже казнокрад выглядит намного презентабельнее. Что такое, Юрий Федорович? Вы побледнели, хватаетесь за кортик? Хотите дуэль?

И я заговорщицки подмигнул.

Несколько секунд казалось, что я допи… Дотрепался, короче. Но Лисянский диким усилием воли смог взять себя в руки. Хорошо.

– Итак, про деньги. Вы получите долю за реализацию товара. Честную, хорошую долю. Оформим как участие в предприятии, вознаграждение, премию – да как угодно. Берете Меха, чешете в Кантон. Там будет Хорошая прибыль. Всем хватит.

– Вы хотите меня купить?

– Нет. Купить можно дешевку. У меня совсем другая идея: я хочу сделать вас богатым человеком.

Лисянский молчал. Ветер из иллюминатора трепал край карты на столе. Циркуль медленно пополз к краю, и я прихлопнул его ладонью.

– Юрий Федоровияч. Я прошу вас. Самое главное не прибыль, – примирительным тоном произнес я. – Колонии нужны продовольствие, соль, и рыболовные сети. Если весной вы вернётесь с этим грузом, люди будут жить. Если нет – будем хоронить тех, кого вчера спасали.

Капитан долгим взглядом еще раз посмотрел на берег.

– Вы грязно играете, граф.

– Как умею.

– И слишком много себе позволяете.

– Это одно из моих несомненных достоинств. Впрочем, если вы не хотите жить на одно жалование – советую поступать также. Только не надо воровать у своих. В мире достаточно мерзавцев, так и мечтающих, чтобы их обобрал какой-нибудь шулер.

Он шумно выдохнул через нос, примиряясь со своей участью.

– Мне нужно письменное распоряжение, и запись в журнале, что изменение маршрута вызвано чрезвычайным положением колонии и просьбой правителя Русской Америки.

– Да сколько угодно. Хоть стихами!

– Не ерничайте.

– Постараюсь. Но не обещаю.

Лисянский убрал карту в кожаную папку.

– Я не подчиняюсь вам, Фёдор Иванович.

– Разумеется.

– Еще раз: я рассмотрю маршрут через Кодьяк и Кантон только после бумаги от Александра Андреевича.

– От меня. Ибо я за него. Забыли?

Он вплотную приблизил ко мне свое лицо. Глаза злые, голос тихий.

– Вы дорого за это заплатите, граф. Я вам припомню!

– У меня, Юрий Фёдорович, память тоже хорошая.

На этом мы и разошлись.

* * *

На следующий день я со всем энтузиазмом двадцатитрехлетнего балбеса взялся за строительство своего дома.

Сойдя на берег, первым делом я выбрал место под дом – в аккурат рядом с будущим жилищем Баранова.

Нет, не из любви к начальству. Просто Александр Андреевич был тем человеком, к которому следовало держаться поближе. Правитель несомненно был умен, его тут уважали, и мне, несмотря на офицерское звание и графский титул, незазорно было бы иной раз добежать в каком-нибудь шлафроке до правителя, потолковать о том, о сем. К тому же рядом проходила караульная линия, неподалёку находились батареи, и при внезапном визите тлинкитов можно было не бежать через весь Ново-Архангельск с сапогами в руках.

– Здесь ставим мою хату! – важно объявил я Кускову, указывая место по левую руку от барановского дома.

Тот оглядел сухой пригорок, поковырял землю носком сапога и кивнул.

– Место доброе. Только ветер с моря.

– Значит, сделаем так, чтоб не задувало!

Хоромы мне были не нужны. Одно помещение, небольшая горница для Моаны и Теи, угол Архипычу с Ефимкой, печь и широкие нары. Низкий потолок, маленькие окна, толстые стены. Не дворец, короче.

Однако совсем уж обычную избу строить не хотелось.

Была у меня еще в прошлой жизни дурацкая мечта построить дом в стиле «Адирондак» – это такие очень брутальные американские шале из толстенных бревен. В лесу такое строение выглядело просто афигенно и зашибенно, словно жилище выросло из леса само, без чертежей и разрешения арх-строй-надзора.

В прошлой жизни ничего из этого не вышло. В Москве я построиться не успел, в Пномпене такая халабуда выглядела бы как минимум странно (и привлекла бы ненужное внимание). А вот здесь можно было бы развернуться!

В итоге, испортив несколько четвертушек бумаги, я выполнил-таки вполне приличный эскиз желаемого дома. Получился проект в стиле «Берендей эмигрировал в Америку и занялся лесозаготовками».

– Крышу ниже, свес шире, – втолковывал я угрюмым плотникам. – Перед входом сделаем навес. Столбы не обтёсывать до гладкости, сучки оставить. Пусть выглядит дико, люто, жутко, но красиво. Будто здесь леший живет. Понятно?

Плотник Семён посмотрел с сомнением.

– Сучки-то пошто оставлять, ваше сиясьво?

– Для художественного беспорядка.

– А-а, – протянул он с видом человека, которому всё сразу стало понятно.

Лес взяли из разобранной тлинкитской крепости. Крепкие, сухие, жутко тяжелые лиственничные бревна, уже пережившие и дожди, и ядра «Невы». Из одних получались стены, из других – отличные дрова, если не обращать внимания на засевший внутри свинец.

Сруб поставили быстро. Людей Кусков дал мало, и я добавил к ним Ефимку, Архипыча и собственную персону. После первого же часа Архипыч заявил, что графскому роду Толстых никогда ещё не приходилось таскать брёвна на собственный дом.

– Ничего-ничего! Всё когда-нибудь бывает впервые, – заявил я этому блюстителю графской чести.

– И смерть от натуги, батюшка, тоже будет впервые, – огрызнулся старик. – А вы к ней так торопитесь, будто там пряники раздают.

Щели между венцами плотно забили мхом. Первый внутренний слой сделали из рваных и подпорченных котиковых шкур – тех, которые всё равно не приняли бы ни в Кантоне, ни даже в самой захудалой лавке Охотска. Ими закрыли дерево, перехлестнули швы, прибили края деревянными гвоздями.

Внутри я велел обшить стены хорошими шкурами мехом наружу. Кусков едва не подавился.

– Фёдор Иванович, это же товар!

– Не-а. Это утеплитель.

– Хороший же товар!

– Значит, будет хороший утеплитель.

– Да на эти шкуры можно полдома купить!

– А я на них полдома утеплю. Ты чего разоряешься? Жалко, что ли? Надо будет – сниму со стены, да и отдам, продавай свой товар. Но пока у нас чуть ли не мильон таких шкур лежит на амбаре непроданым, я буду вешать их на стены, и нехрен меня шпынять!

Короче, стены обшили. Получилось неожиданно нарядно: тёмный блестящий мех лёг поверх стен сплошным покровом, углы обвязали ремнями, сверху всё прижали жердями. Так дом стал похож на огромного морского зверя, что выполз на берег, свернулся клубком и решил здесь зимовать.

Крышу покрыли корой, сверху уложили дёрн и мох. Перед входом вывели широкий навес на толстенных необтёсанных столбах. Под ним можно было сушить одежду, держать дрова и сидеть вечером, наблюдая, как Тихий океан тонет в белесой дождевой жиже.

Стекла для окон, увы, не нашлось. Но плотники достали у алеутов особым образом выделанные рыбьи пузыри и мастерски зашили ими рамы. Получилось очень неплохо. Ну а на сильные морозы можно было прикрыть окна внешними и внутренними ставнями.

Печь (скорее даже камин) сложили из местного камня. Вышло не сразу: первый огонь выгнал в комнату столько дыма, что плотники выскочили наружу, кашляя и ругаясь. Пришлось разобрать верхнюю часть трубы, расширить проход и заново промазать щели глиной.

Со второй попытки потянуло как надо.

Через час в доме стало так тепло, что Архипыч снял кафтан и перекрестился.

– Чудно, – решил он. – На улице ноябрь, а тут, будто в бане.

– Это называется нормальное жильё.

– Нормальное? Экие ты, батюшка, ругательства знаешь!

Когда дом был окончен, пришло время для торжественной высадки моего южно американского трофея.

– Ефимка! – приказал я. – А ну тащи сюда кадку с деревом! Оно у тебя живо ли?

– Живо! Довёз, – гордо сообщил Ефимка и пошел за кадкой.

Дерево Винтера выглядело так, будто всю дорогу с Огненной Земли его били, топили и убеждали добровольно засохнуть. Ствол кривой, половина листьев облетела, но все же пациент был скорее жив, чем мертв. Ефимка с гордостью демонстрировал мне его, не скупясь на похвальбу:

– Уж как я за ним ходил, вашсясьво, как ходил! И в шторм держал, и от крыс закрывал. Один матрос, еще на Надежде, хотел кадку под солонину забрать – так я ему по шеям надавал.

– Ну герой! Достойный подвиг русского садоводства. Вот те рупь за труды, и пойдем сажать.

Дерево посадили перед домом, под защитой широкого навеса и стены. Корни укрыли мхом, землю сверху завалили хворостом. Приживётся или нет – чёрт его знает, по после пути с одного края света на другой оно заслужило шанс.

Дом еще не успели достроить, как появились Моана и Тея. Обе долго ходили вокруг. трогали толстенные стены, ахали и что-то друг другу возбужденно рассказывали. Моана первой сунулась внутрь и замерла у печи.

– Тепло, – сказала она с таким восторгом, будто я построил по меньшей мере Зимний дворец. Впрочем, учитывая, что девушка выросла во дворце их пальмовых листьев, бревна – это был еще нормальный вариант дворцовой архитектуры.

Тея прошлась по комнате, коснулась стены, села на нары, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Хороший дом. Федя умный!

Моана уже успела завернуться в шкуру и объявить:

– Федя тоже здесь жить.

– Вообще-то я его для себя и строил.

Она кивнула, ничуть не смутившись:

– Да. Для нас.

* * *

Дамочки так впечатлились увиденным, что следующая ночь оказалась бессонной. Поэтому на следующий день я занимался грузом в, можно сказать, полуобморочном состоянии.

Компания держала каланьи шкуры в низком складском сарае у самого берега. Тюки лежали на деревянных настилах, подальше от мокрой земли. Кусков сунул мне ведомость.

– Полторы тысячи шкур морского бобра. Всё, что собрали здесь.

– Хорошие?

– Разные. Но совсем негодных мало.

Один из промышленников развязал ближайший тюк. Каланьи шкуры оказались густыми, тяжёлыми, тёмными, почти чёрными. Насколько я помнил слова Резанова, в Кантоне за такую красоту должны были платить чуть не по сто рублей за штуку.

Впрочем, совесть я с собой в кругосветное плавание не брал.

– На Кодьяке ещё есть шкуры бобра? – уточнил я у приказчиков

– Столько-то должно быть, – подтвердил Кусков. – Примерно три тысячи наберется, если не разошлись по рукам и не подпортились.

– Подготовить заранее! Просушить, связать, пересчитать. Чтобы «Нева» не стояла там неделю, пока местные приказчики вспомнят, где у них ключ от склада.

Лисянский появился как раз вовремя, чтобы испортить мне настроение. Капитан прошёл между тюками, потрогал мех, и сразу скривился.

– Это в трюм не пойдёт.

– Почему?

– Трюм сырой. На переходе попадём в шторм, доски дадут течь, груз отсыреет. Через месяц получите не пушнину, а вонючее гнильё.

– Судно, по вашим словам, вполне исправно!

– Судно исправно, но море есть море!

Против такого аргумента возразить было трудно. Особенно мне.

– Значит, пакуем так, чтобы не подмокло.

Лисянский оглядел тюки.

– В парусину?

– Нет, конечно. Алеуты делают непромокаемые мешки из шкур сивучей. В таких можно хоть по морю товар волочить. Лучшие меха поплывут в них!

Кусков задумчиво кивнул.

– Делают, да. Камлейки из кишок шьют, мешки из сивучьих шкур тоже. Если хорошо выскоблить, просушить и жиром пройти – воду держат.

– Вот и прекрасно. Заказывайте мешки.

– Сколько?

Я посмотрел на склад.

– Много.

– Очень точная мера, – заметил Лисянский.

– Хорошо. Столько, сколько успеют сделать до отхода. Остальное – в бочки.

Капитан усмехнулся.

– Шкуры в бочки?

– А что вас удивляет? Сухие шкуры плотно свернуть, уложить, закрыть крышкой, швы просмолить. Зато не намокнут и не расползутся по трюму.

– Бочки занимают слишком много места.

– Испорченный товар места занимает ещё больше, а стоит меньше.

Кусков между тем уже считал в уме.

– Бочек столько не найдём.

– Значит, лучшие каланьи – в бочки. Остальные – в сивучьи мешки. Котиковые на Уналашке паковать плотными тюками, но наружный слой тоже делать непромокаемым.

Лисянский помрачнел.

– Вы представляете, сколько времени займёт такая упаковка шестидесяти тысяч шкур?

– Поэтому подготовку на Уналашке надо начать заранее.

– А если приказ туда не успеет?

– Тогда будете стоять и упаковывать на месте.

– Я не намерен зимовать на Уналашке из-за вашей коммерческой горячки.

– А я не намерен получить весной вместо риса и чая письмо, где вы подробно объясните, почему ничего не получилось.

Кусков поспешил вклиниться, пока разговор снова не дошёл до Ллойда и кабацких шлюх.

– Можно отправить вперёд быструю байдарку с распоряжением. Если погода даст. На Кодьяке тоже предупредим.

– Сделайте, – сказал я. – На Кодьяке готовят три тысячи каланьих. На острове Уналашка – шестьдесят тысяч котиковых. Лучшие, сухие, уже связанные.

Лисянский холодно посмотрел на меня.

– Я не стану грузить судно выше безопасной меры.

– Согласен. Но имейте в виду, что ваше вознаграждение в размере… ну, скажем, трех процентов от общей прибыли рейса, напрямую зависит от загрузки и сохранности груза!

Последний аргумент влетел Лисянскому точно в сердце, но Юрий Федорович даже виду не подал. Не человек – кремень!

Мы вышли из склада на берег. Матросы уже готовили блоки и канаты. У борта «Невы» покачивалась грузовая лодка.

– Обратный груз, – напомнил я. – Нам нужен рис, соль, рыболовные сети, канаты для судов. Шёлк, фарфор, и прочую китайскую красоту оставьте тем, кому зимой нечего делать, кроме как любоваться посудой.

– Вы ещё список запрещённых покупок составьте.

– Составлю, если понадобится.

Первый тюк каланьих шкур подцепили канатом. Матросы навалились, блок заскрипел, и пушнина медленно поднялась над лодкой. На мгновение тюк повис между серым небом и серой водой, затем ушёл за борт «Невы».

Кусков проводил его взглядом.

– Всё богатство наше в один трюм складываем.

– Другого трюма всё равно нет.

– А если не вернётся?

– Тогда, Иван Александрович, будем мы очень бедными и очень голодными. Но вы правы – надо нам построить с дюжину таких шлюпов. А то и больше!

* * *

Утром ветер, наконец, повернул к выходу из бухты.

На «Неве» подняли настоящий отходный тарарам. Матросы выбирали последние бочки с водой, крепили шлюпки, подтягивали снасти. Люки над трюмом закрыли и обтянули непромокаемой сивучьей кожей. Там, в темноте, лежали полторы тысячи каланьих шкур – весь наш ситкинский капитал, упакованный в бочки и мешки.

Мои вещи с корабля вынесли ещё накануне. «Нева» снова стала владением Лисянского, а я окончательно перебрался на берег – в собственную берлогу, к Моане, Тейе и непрерывным местным туманам.

На палубе прозвучала команда. Матросы бросились к шпилю. Якорный канат натянулся, мокрый, тёмный, обросший водорослями. «Нева» дрогнула, словно сама ещё сомневалась, стоит ли покидать этот проклятый берег.

Мы с Кусковым сошли в последнюю лодку.

На берегу собрались люди. Баранова не было – рана и жар не позволили ему выбраться с галеры. Все кричали, махали руками, Архипыч крестил корабль так старательно, будто лично отправлял Лисянского на Страшный суд.

Паруса наполнились, и «Нева» медленно двинулась к выходу из бухты. Сначала величественно, потом всё быстрее. Шлюп прошёл мимо мыса, отсалютовал из трех орудий, наши батареи ответили тем же. Вскоре он лёг на курс и начал уменьшаться. Сначала от корабля остались только белые пятна парусов, потом туман проглотил и их.

– Хорошо, – произнес я вслух. – Весной его груз нам очень понадобится!

Стоявший рядом Кусков посмотрел на меня со странным выражением.

– До весны ещё дожить надо, граф Фёдор Иванович. С харчами у нас, сами знаете не ахти. А есть-то каждый день хочется!

– Ну что же, Иван Александрович, – веско произнес я. – Ищите охотников.

– Каких?

– Хороших. Смелых и метких. Русских, алеутов, кодьякцев – мне всё равно. Кто знает лес, умеет стрелять и не пачкает штанишки при виде тлинкита.

Кусков прищурился.

– Много искать?

Я посмотрел на горы, скрытые тяжёлой облачностью.

– Для начала – десятка два. Потом разберёмся. На ближайшие месяцы главным поставщиком Русской Америки назначался лес!

Кусков исполнил поручение уже на следующий день.

На пустыре возле моего свежепостроенного дома выстроились два десятка людей: русские промышленники, алеуты, несколько кодьякцев. Вооружены кто во что горазд – ружья, луки, копья, длинные ножи. Среди них я узнал и того тощего кадьякца, с которым мы ходили к тлинкитской крепости. Узнал меня, Тыгак коротко кивнул и остался стоять, будто убийство вождя было обычным совместным промыслом.

– Эти лучшие? – уточнил я Кускова.

– Лучшие. Из тех, кто согласился.

Ну, спасибо и на этом.

Для начала я решил проверить навыки стрельбы. Поставили на бревне доску с нарисованным углём кругом, стреляли в нее шагов с семидесяти. Первый промышленник долго примеривался, дёрнул спуск и попал в дерево на пол-аршина левее мишени.

– В зверя-то попадёшь? – разочарованно спросил я.

– Ежели зверь крупный.

– А ежели тлинкит?

– Так он тоже не маленький.

Следующий русский выбил край круга. Алеут с тяжёлым ружьём попал почти в середину. Тыгак стрелять не стал – просто показал мне своё старое английское ружьё, нож и короткое копьё.

– Он в деревяшку стрелять не будет, порох жалеет, – пояснил Кусков.

Помимо меткости проверяли, кто умеет идти по следу, разделывать тушу, разводить огонь под дождём и не мочить порох. Один русский парень выбивал десятку за десяткой, но признался, что оленя видел только жареным. Кодьякец промахнулся по доске, зато по сломанной ветке определил, что утром здесь прошла собака.

Оставил всех. Выбирать было особенно не из кого.

– Слушайте внимательно, – сказал я. – Колонии нечего жрать. Значит, вы будете ходить за мясом постоянно. Не разбегаться, друг друга не бросать, порох держать сухим. Стрелять только наверняка. Подранков добирать. Добычу делить и выносить вместе.

Русские слушали спокойно. А вот алеутам моя идея не понравилась.

– Море кормит лучше, – сказал один из них через переводчика. – В море котик, нерпа, калан, сивуч. В лесу мало мяса. И надо много ходить!

– Все так. Только море сейчас штормит – пояснил я, указывая на берег.

Действительно, за бухтой тяжело ворочались серые волны. Уже третий день байдарки лежали на берегу, перевёрнутые днищем вверх: выходить на них было верным способом быстро утопиться и тем самым сократить число едоков. Решение полезное, но как по мне, чересчур радикальное.

– Пока море закрыто, будете охотиться на суше. А ещё – смотреть по сторонам. Тлинкиты не должны остаться безнаказанными! Кто хочет заработать?

Лица людей тут же обернулись ко мне, все во внимании.

– За сведения о Котлеане я щедро заплачу. А за его скальп дам столько, что победитель сможет больше никогда не ходить ни на оленя, ни на калана. Тысячу рублей дам!

Промышленники зашевелились, алеуты переглянулись. Даже Тыгак впервые посмотрел на меня с заметным интересом.

– Но только за самого Котлеана, – предупредил я. – Не надо тащить мне скальпы его жен или внучатых племянников. Ошибётесь – денег не получите. Обманете – пожалеете.

На этом коммерческую часть военной реформы решили считать закрытой.

К полудню вышли в лес. Тыгак вёл нас между мокрыми елями, буреломом и зарослями, сквозь которые нормальный человек полез бы только за большие деньги или спасаясь от медведя. Мох проминался под ногами, вода стекала с ветвей за воротник.

Оптика штуцера запотела уже через полчаса. В таком лесу дальнобойное оружие было примерно так же полезно, как подзорная труба в трактирной драке.

Тыгак то и дело останавливался, показывал примятый мох, надломленный побег, тёмные катышки помёта. Для меня вокруг был просто мокрый лес, для него – с детства знакомая открытая книга, куда зверь записывал каждое своё движение.

– Олень вниз пришёл, – сказал он через переводчика. – В горах холодно. Здесь еда. Сейчас самцы сердитые. Самку ищут. Другого самца бить хотят.

– Гон, – сказал стоявший рядом промышленник.

Звали его Фролом Мезенцевым. Невысокий, бородатый, с тяжёлым длинноствольным ружьём. До поступления в Компанию он промышлял зверя где-то под Архангельском и при слове «олень» оживлялся быстрее, чем священник при виде грешника с тугим кошельком.

– На крик взять можно, ваше сиятельство, – объяснил он. – Самец услышит соперника и сам выйдет бодаться.

– Манок есть?

– Сделаем.

Фрол вырезал из куска дерева короткую полую трубку, расширил один конец ножом, другой обтянул тонкой кожей. Потом приложил к губам и издал низкий, хриплый звук.

Получилось так, словно простуженный бык жаловался на судьбу.

Алеуты засмеялись.

– Смейтесь, – обиделся Фрол. – Олень умнее вас будет, придёт!

Тыгак послушал, показал жестом: ниже, глуше. Прокричал похожим голосом. Фрол повторил, и на этот раз из леса будто донёсся вызов.

Разошлись по местам. Стрелки спрятались за стволами, Тыгак отвёл меня к узкому просвету между кустами. Ветер тянул в лицо.

Хорошо: зверь не почует.

Фрол подал голос ещё раз. Лес молчал. Через минуту он повторил, и где-то впереди треснула ветка, потом ещё одна… И вот из зарослей донёсся короткий хриплый ответ.

Тыгак коснулся моего плеча и указал глазами вправо. Между деревьями мелькнули рога. Самец шёл быстро, взвинченный, готовый драться с невидимым соперником. Остановился в просвете, мотнул головой и ударил рогами по кусту.

Шагов восемьдесят. Для штуцера – почти в упор.

Выстрел грохнул среди деревьев. Олень дёрнулся, сделал несколько прыжков и исчез.

Тыгак сорвался с места, бросился искать. На мху алели крупные капли крови. Прошли шагов пятьдесят и нашли зверя под поваленной елью.

Пуля вошла за лопаткой.

– Хорошо, – скупо бросил Тыгак. Из его уст это прозвучало почти как производство в чин.

Дальше дело пошло веселее. Второго самца вывели тем же манком. Он подошёл осторожнее, долго ходил кругами, пока Фрол не сдвинулся и не хрустнул веткой. Олень рванул прочь, но один из алеутов успел выстрелить и подранил. Пришлось догонять и добивать.

Ещё двух взяли с подхода на болотистой низине. Тыгак вывел стрелков с подветренной стороны, обогнул заросли и показал, где ждать. Звери вышли почти точно на ружья.

К вечеру лежало пять туш.

По меркам охотничьей партии – богатство. По меркам двух с половиной тысяч голодных людей – ну так… хорошая закуска. Но все же это лучше, чем ничего.

Оленей разделали на месте. Мясо связали во вьюки, лучшие куски развесили на жердях. Люди улыбались, хвастались выстрелами, спорили, кто именно первым заметил третьего самца.

* * *

Море успокоилось только через три дня.

Не совсем, конечно. Тихий океан вообще не умел лежать смирно, но серые валы перестали ломаться у берега белой пеной, а ветер уже не пытался содрать крышу с моего нового дома. Тыгак осмотрел бухту, послюнил палец – метод научный, проверенный тысячелетиями – и объявил:

– Байдарка идти может.

К полудню спустили четыре байдарки. В каждой сидели по двое, в двух – по трое: гребец, стрелок и человек для груза. Порох завернули в промасленные кожи, ружейные замки прикрыли чехлами из сивучьих кишок. Штуцер уложили вдоль борта, привязав ремешком, чтобы первая же волна не унесла в море лучшее достижение английской оружейной промышленности.

Фрол Мезенцев устраивался в байдарке с таким лицом, будто его посадили верхом на живую щуку.

– Тесно тут, ваше сиятельство.

– Зато быстро.

– Ну, гроб тоже штука быстрая, ежели с горы пустить!

Тыгак сидел впереди и привычно работал коротким двухлопастным веслом. Байдарка скользнула по воде быстро и почти без шума. Узкий кожаный корпус прогибался на волнах, но не позволял воде заливаться внутрь. На суше эта лодка выглядела хрупкой игрушкой, но в море будто становилась продолжением самого гребца.

За час прошли столько, сколько лесом пришлось бы пробираться целый день. Берег тянулся тёмной стеной: скалы, ели, поваленные стволы чередовались с узкими полосами гальки. После шторма вдоль воды лежали бурые валы водорослей, перемешанные с ветками, ракушками и дохлой рыбой.

У каменной гряды Тыгак вдруг перестал грести и указал вперёд.

На берегу стоял олень. Небольшой рогатый самец копался мордой в выброшенной ламинарии, выдёргивал длинные мокрые ленты и жевал, время от времени поднимая голову. До него было шагов сто двадцать.