Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Глава 20

Утро просочилось в сарай серой, промозглой мутью. Я открыл глаза от холода – пар изо рта валил, как от загнанной лошади. Зубы выбивали чечетку.

Я приподнялся на локтях. В углу спали Кот и Упырь. Вчера они вернулись поздно вечером, уставшие до нестояния, я и не стал их трогать. Но теперь пришло время выяснить, что они узнали о Козыре.

– Подъем! – гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. – Родина-мать зовет!

Кот дернулся и уставился на меня. Упырь только промычал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок.

– Вставайте. Рассказывайте, что нарыли.

Через десять минут мы сидели в кругу у перевернутого ящика.

– Ну? Что там в «Лондоне»?

Кот потер красные от недосыпа глаза и сплюнул.

– Шут его знает, что там. На порог нас не пустили. Там на входе пес стоит, швейцар в ливрее, а рожа – чисто каторжник. Мы только сунулись – он сразу: «Пшли вон, рвань!»

– Значит, только снаружи пасли? – уточнил я.

– Ага. Но насмотрелись порядком. Входов там два, – начал Упырь, разминая затекшую шею. – Парадный – с Лиговки, где фонарь висит. Там этот швейцар и торчит. Через него только чистые проходят, и сам Козырь. А окна завешаны наглухо, портьеры тяжелые, вишневые. Ни черта не видно, только тени мелькают да музыка орет.

– А второй вход?

– Черный. Со двора. Грязища там – по колено. Дверь железом обита, засов внутри. Просто так не войдешь. Либо когда помои выносят, либо когда продукты затаскивают, она открывается.

– Охрана есть? – уточнил я.

– Во дворе один сидел, семечки лузгал. Скучал, падла, но свисток на шее висит. Мы близко не лезли, он бы сразу свистнул.

Я кивнул. Пока все сходится. Обычная схема: парадный фасад и черный ход для своих дел.

– Самого видели?

– Видели, – подтвердил Кот. – Приехал ровно в десять. У него личный лихач, коляска лаковая, лошадь – огонь. Извозчик его высадил, а сам не уехал. Встал в переулке, лошади торбу надел и ждал. Часами.

– Собственный лихач… – протянул я. – Это интересно.

«Если извозчика прижать или подменить – можно Козыря увезти, куда нам надо. Но это сложно, там всегда людно», – мелькнула мысль.

– И еще, Сень… – Упырь понизил голос. – Там фараоны пасутся.

– В смысле? – напрягся я.

– Видел я, как вечером через черный ход – шмыг! – и зашел офицер. Околоточный или даже пристав, я погоны в темноте толком не разглядел, но фуражка с кокардой блеснула. Ему тот, с семечками, дверь сразу открыл, даже не спросил ничего.

– И долго был?

– Минут десять. Вышел через тот же черный ход, довольный, по карману нагрудному себя похлопывал. И сразу прочь пошел.

– Понятно. – Я скрипнул зубами. – Платит, чтоб глаза закрывали.

– А еще там движуха мутная, – добавил Кот. – Весь вечер народ шмыгает. Маклаки какие-то, щипачи, народец разный. Подбегут к парадному, швейцару шепнут, тот их пустит. Через минуту вылетают обратно. А заходили – кто со свертком, кто еще как.

– Дань собирают, – прикинул я.

– А потом, Сень, цирк был, – вдруг хмыкнул Кот, переглянувшись с Упырем. – Баба к нему прикатила.

– Какая баба? – Я насторожился.

– Да краля какая-то. Я таких мадам на Невском по вечерам вижу, только те скромнее держатся.

– Благородная? – уточнил я.

– С виду – чисто графиня, а рот откроет – хабалка с Сенной, – заржал Упырь. – Подкатила под самый вечер. Мы как раз замерзли, как цуцики. Вылезает… Мама дорогая! Одета – дорого, аж глазу больно. Платье бархатное, турнюр сзади такой, что можно самовар поставить. Шлейф по грязи метет, а ей хоть бы хны.

– Лицо?

– Белилами намазана, как маска смерти, – поморщился Кот. – Губы красные, жирные, на щеке мушка приклеена. Волос рыжий, жженый, видать, травила до соломы.

– А манеры? – Я прищурился. – Как себя держит?

– Как хозяйка жизни, – гоготнул Кот. – Извозчик замешкался ей руку подать, так она его зонтиком в спину ткнула! Зонт у нее, Сень, кружевной, белый, ручка костяная. Она им не укрывается, а тычет, как палкой. К швейцару подошла, – продолжил он. – Тот ей дверь открыл, но, видать, недостаточно низко поклонился. Так мы аж с другой стороны улицы слышали, как она рявкнула: «Ты что, ослеп, морда лакейская?» Голос прокуренный, сиплый. Сразу видно – наша порода, лиговская, просто в шелка вырядилась.

– Понятно, – кивнул я. – Камелия из прачек. Дорвалась до шальных денег.

– Куда потом делись?

– Через полчаса вышли вместе с Козырем, – доложил Упырь.

– Сели в его коляску и укатили в сторону Невского. Мы за ними дернулись, да куда там – пешком за рысаком не угонишься.

Это была важная новость. Баба. Вульгарная, богатая и явно близкая к Козырю, раз он с ней в ночи катается. Есть над чем подумать.

– Пожалуй, это нам на руку, – сказал я медленно. – Она явно не при трактире живет, раз приехала и уехала.

Значит, у Козыря есть домашняя нора, где он с этой кралей ночует. Если проследить за этой рыжей – она нас прямо к лежбищу и приведет.

– Ладно. – Я посмотрел на парней. – Молодцы, разведка. Хорошо сработали. В кабаке Козыря не взять. А вот через бабу… Наглая и глупая – значит, беспечная.

«Может, у Пелагеи спросить. – Я потер подбородок. – Вдруг она эту фифу знает? Такие хабалки из грязи в князи часто выбиваются. Язык у них длинный», – мелькнуло в голове.

– Ну что, орлы. – Я похлопал Кота по плечу.

Вид у парней был измочаленный, но глаза горели.

Порывшись в кармане, я выудил серебряную монету.

– Держи полтину. Дуйте обратно к «Лондону». Только на рожон не лезть, а так – издали приглядывать. Зайдите где, поешьте горячего, щей там или каши с мясом. Чтоб сытые были. И главное – пасите бабу. Если она появится – попробуйте у извозчика вызнать, откуда он ее привез. – Кот ловко поймал монету, и они с Упырем, повеселев от перспективы горячей жратвы, растворились в утреннем тумане.

Затем я повернулся к мелкоте. Шмыга и Прыщ уже переминались с ноги на ногу.

– А вы на исходную. К Николе Морскому. Работаем по старой схеме. Если появятся те упыри – сразу врассыпную и в приют. Геройствовать запрещаю. Последние деньки там. Все, брысь!

Пацаны стайкой порхнули за ворота.

– Ну а мы с тобой, инвалид умственного труда, – схватил я Яську за шиворот, – идем сдаваться эскулапу.

Яська тут же уперся ногами в землю, пытаясь ухватиться здоровой рукой за дверной косяк.

– Не пойду! – заверещал он, брызгая слюной. – Я боюс! Он зе меня залезет!

– Чего сделает? – не понял я.

– Залезет! Нозиком! – пояснил Яська, тараща глаза. – Я зыть хочу!

– Спица, помоги! – скомандовал я, сдерживая смех.

Спица подтолкнул мелкого в спину, и мы под его картавые завывания: «Спасите, убивают силотку!» – двинулись в приют к лазарету.

Внутри было тепло. Карл Иванович Блюм уже суетился у столика, а у окна, покручивая ус, стоял доктор Зембицкий. Вид у него был свежий, деловой, саквояж уже раскрыт.

– А, молодые люди, – кивнул он нам. – Вовремя. Давайте-ка глянем нашего героя.

Мы подошли к кровати Сивого. Тот не спал, смотрел на нас ясными глазами. Жар спал. Зембицкий осторожно снял ту самую рыхлую повязку. Рана выглядела чистой. Отек спадал.

Доктор удивленно хмыкнул.

– Хм… Любопытно. Отек сходит. Я был скептически настроен, но ваша идея сработала. Солевой раствор вытянул экссудат. Век живи – век учись.

Пока Блюм бинтовал Сивого, я подтащил упирающегося Яську.

– Доктор, у нас еще один пациент.

– Не-е-ет! – взвыл Яська, пряча руку за спину. – Я здоловый! У меня само плошло! Чес-слово!

– А ну, цыц! – Я силой выдернул его руку и сунул под нос врачу.

Зембицкий бросил один взгляд и помрачнел.

– Ого. Да тут у нас полная картина. Панариций. Фаланга. Гангрена, – констатировал доктор. – Резать. Немедленно. – Он пошарил в саквояже. – Гм… Эфир кончился.

– На живую он не дастся. Нужен хлороформ.

Доктор быстро набросал латынью пару строк.

– Спица! – Я сунул ему записку и мелочь. – В аптеку, пулей!

Спица умчался. Яська сидел на табурете, трясся мелкой дрожью и скулил, глядя на блестящие скальпели.

– Дяденька доктол… – хныкал он, размазывая сопли. – А мозет, мазью? Ну позалуста!

– Мазью тут только покойника мазать, – отрезал Зембицкий, закатывая рукава. – Не бойся. Уснешь, проснешься – и все хорошо будет.

Вернулся запыхавшийся Спица с пузырьком. Зембицкий смочил марлевую маску.

– Держите его. Дыши, герой. Считай до десяти.

– Лаз… Два… – Голос Яськи дрожал и заплетался. – Тли… Ой, мамоцки, клузится все… Цетыле… Полетели…

Глаза его закатились, тело обмякло. Зембицкий взял скальпель и ловко полоснул по раздутому пальцу. И тут спящий Яська вдруг открыл глаза. Взгляд у него был совершенно безумный, устремленный в потолок.

– Эх, яблоцко! – вдруг отчетливо, с присвистом пропел он дурным голосом. – Куда з ты котисся!

Мы вздрогнули.

– Стадия возбуждения, – буркнул доктор не отрываясь. – Сейчас начнется концерт.

– К Козылю попадес – не волотисся! – орал Яська, дрыгая ногами. – А у Козыля зена – кливоногая князна! Зопа силе, цем у нас, не плолазит в талантас!

Спица прыснул в кулак, чуть не выронив таз. Даже Блюм крякнул.

– Однако, – пробормотал Зембицкий. – Какой богатый фольклор.

– Доктол лызый, хлен бесстызый! – продолжал вещать Яська. – Лезет, лезет, не потеет, только скальпель холодеет! У него в калмане вось, на кого з ты, вось, похоз!

– Это он про меня, что ли? – усмехнулся Зембицкий. – Ну, спасибо. Держите крепче, сейчас больно будет.

Едва сдерживая смех, я навалился на Яську, пытавшегося дирижировать здоровой рукой.

– Ой, гули-гули! – завыл он. – Бабы, девки, я гелой! У меня стуцок кливой! Кто погладит – тому лупь, кто укусит – тому в зуб!

– Ну и артист. Талант, – хохотнул доктор. – Его бы в консерваторию с такой дикцией.

Пока Зембицкий, орудуя скальпелем, ковырялся с пальцами Яськи, а сам пациент, пуская слюни под наркозом, продолжал выдавать перлы про попадью и семь чертей, я отошел к окну. Смотреть на то, как кромсают плоть, мне не хотелось – насмотрелся в свое время.

Я вытащил из-за пазухи свернутые в трубку газеты, решив ознакомиться и с другими виршами, а то вчера мало успел.

– Ну-ка, глянем…

«Его Высокопревосходительство посетил…», «Биржевые сводки…», «Торжественный молебен…».

Официоз. Сухая, как прошлогодний сухарь, жвачка для чиновников и скучающих помещиков. Если я приду к этим с историей про голодных сирот, они потребуют справку с гербовой печатью, а потом напишут заметку мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой галош и средством от мозолей.

Я отложил солидное издание на подоконник, Блюм тут же удивленно покосился на меня. А я переключился на «Петербургскую газету». Вот это уже другое дело. Даже бумага на ощупь была другой – шершавой, дешевой, но живой. Заголовки кричали, лезли в глаза.

«Драка извозчиков на Сенной!», «Таинственное исчезновение бриллиантов артистки З.!».

Я пробежал глазами по колонкам. Взгляд зацепился за злую, ядовитую статью в разделе «Городские язвы».

Речь шла о каком-то подрядчике, который поставил гнилые дрова в городскую больницу. Автор не стеснялся в выражениях. Он хлестал словами, как кнутом.

«…Г-н Н., чья совесть, видимо, так же черна, как и тот уголь, что он сбывает казне…»

Стиль был узнаваемый. Дерзкий, ироничный, бьющий наотмашь. Никаких «позвольте усомниться», только прямые хуки в челюсть. Я глянул на подпись под статьей. Всего две буквы: «В. Д.».

– Зубастый, – пробормотал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это было именно то, что нужно. Наши купцы люди, конечно, богатые. Но их главное богатство – репутация. Они могут отмахнуться от просителя, сославшись на занятость. Но, если про них напишут в газете, чего-нить нехорошее, и это будет правдой… они этого не переживут. В купеческой среде слово – купеческое честное слово – все еще чего-то стоило. А публичный позор бил по карману сильнее, чем штраф.

Надо взять на заметку В. Д., как и вчерашнего Осу. Узнать бы только, как найти журналистов, пишущих под этими псевдонимами…

Но тут меня окатило холодной водой реальности. Ну хорошо, нашел я автора. И что дальше? К нему очередь из просителей, и все с деньгами или связями. Станет он слушать оборванца с улицы? Вряд ли.

Вздохнув, я развернул последний лист – юмористический журнал «Осколки». Картинки, карикатуры, короткие рассказики. Я лениво скользил взглядом по строчкам. Сцена в суде. Дачные правила… И вдруг взгляд споткнулся о знакомую подпись под одним из рассказов.

«А. Чехонте».

Я замер. Чехонте! Антоша Чехонте! Антон Павлович Чехов. Великий драматург, автор «Чайки» и «Вишневого сада», портрет в школьном кабинете литературы. Серьезный дядя в пенсне. А здесь? Ему же всего двадцать восемь лет! Он еще молодой, энергичный. Еще не болен чахоткой, наверно. Он еще не написал свои главные пьесы. Он просто талантливый врач, который пишет смешные и грустные рассказы в журналы, чтобы заработать на жизнь.

Меня аж в жар бросило от этой мысли. Чехов! Он же врач! Коллега Зембицкого, считай. Он знает изнанку жизни, видит грязь, боль и несправедливость каждый день. Он ненавидит пошлость и равнодушие. И пока не забронзовел. Он доступен и наверняка ищет сюжеты. Идея закинуть тему для фельетона самому молодому Чехову показалась мне не просто забавной, а гениальной. Предложить ему интересный сюжет. Это же его тема! «Хамелеон», «Толстый и тонкий», это все про таких вот людей.

Я усмехнулся. Сама судьба подкидывает карты. Если я смогу добраться до Чехова, а он человек простой, без швейцаров в ливреях, наверняка принимает больных где-нибудь дома, то у меня будет не просто статья. У меня будет бомба. А то и театральная постановка…

Со стороны донеслось громкое, с присвистом:

– Ой, мамоцка, не нада! Я больсе не буду воловать… только огулчики! Соленые!

Яська отходил от наркоза, бредя про соленые огурцы.

Я свернул «Осколки» и бережно сунул во внутренний карман, поближе к сердцу.

– Ну, Антоша Чехонте, – шепнул я. – Жди в гости…

– Ну и буйный у вас парнишка, – покачал головой доктор, протирая пенсне белоснежным платком. – С виду воробей, а глотка луженая. Сто раз меня обматерил, и ведь как витиевато! Я таких оборотов даже в анатомическом театре не слышал, когда студенты в обморок падают.

– Жизнь такая, – пожал плечами я. – Улица учит быстрее гимназии.

Доктор хмыкнул, укладывая инструменты в саквояж. Щелкнули замки.

– Что ж, с этим все. Перевязки делать, руку в грязь не совать. У вас, кажется, было еще какое-то дело?

Подойдя ближе, я понизил голос, хотя Блюм и так тактично гремел склянками в углу, делая вид, что оглох.

– Дело касается еще одного раненого. Но лежит он не здесь. В Александровской больнице, в арестантском отделении.

Зембицкий вопросительно поднял бровь.

– Арестантское? Вы хотите, чтобы я лечил каторжника?

– Подследственного. Зовут Григорий, кличка Рябой. Ранение в живот. Ножом.

– Когда ранили?

– Дня три–четыре назад.

Доктор задумался, постукивая пальцами по крышке саквояжа.

– Три дня… Живот… Если бы кишки были пробиты, он бы уже умер от калового перитонита. Сепсис в брюшной полости развивается молниеносно. Раз жив – значит, повезло дураку. Скорее всего, нож прошел по касательной, задел мышцы, может, сальник, но кишки целы. Либо… – он нахмурился, – там осумкованный абсцесс. Гнойник внутри зреет. Тогда ему недолго осталось.

– Вот это и надо выяснить, – кивнул я. – И, если можно, вылечить.

– В Александровскую мне вход свободный, – медленно произнес Зембицкий. – Я там оперировал, коллег знаю. Могу зайти с визитом вежливости. Заодно расскажу им про ваш метод с солевыми повязками – случай показательный, им будет интересно. Под этим соусом и вашего Рябого гляну. Тюремные лекари там, ленивые, они только рады будут, если кто-то за них грязную работу сделает.

– Отлично. – Я полез в карман. На свет появились ассигнации.

– Вот. Десять рублей. За операцию Яськи и за Сивого, вы его с того света вытащили!

Я вложил деньги в его сухую, цепкую ладонь. И добавил сверху еще одну пятирублевую бумажку.

– А это задаток. За визит к Рябому. Если надо будет – доплачу, сколько скажете.

Зембицкий деньги взял не чинясь, ловким движением отправил их в жилетный карман.

– Разумный подход. Люблю иметь дело с деловыми людьми, даже если они выглядят как босяки.

Он надел пальто, поправил котелок.

– Значит, план такой: я иду в Александровскую, нахожу этого Григория. Осматриваю. Если нужно вмешательство – оперирую на месте. Что-то передать ему?

– Да. – Я посмотрел доктору в глаза. – На словах. Запомните?

– Я латынь помню и уж пару фраз на русском постараюсь не забыть, – усмехнулся он.

– Скажите ему так: «От Ивана Дмитрича привета не жди. Козырь тебя списал в канаву. Но есть у Пелагеи друзья. Они попросили за тобой присмотреть. Им есть что с тобой обсудить, когда оклемаешься. Так что выздоравливай».

Доктор на секунду замер, переваривая услышанное.

– Козырь списал… Пелагеины друзья… – повторил он. – Звучит как шифровка из романа Дюма. Но я передам. Слово в слово.

– Спасибо, доктор.

– Не за что. Это входит в счет.

Он кивнул мне, Блюму и вышел, стуча каблуками по деревянному полу, я же решил проводить его до ворот.

Едва я вернулся в приют, как навстречу мне метнулась знакомая тощая фигура.

Костя выглядел иначе. Побрился, даже щеки, кажется, поскоблил пемзой до красноты. Воротничок рубахи хоть и застиранный, но чистый. Очки протерты и сидят ровно.

– Арсений! – Он схватил меня за руку и затряс. – Взял! Взял меня Владимир Феофилактович!

Глаза у него сияли за стеклами очков.

– Поздравляю, – усмехнулся я. – Кем определил?

– Помощником по письмоводству и учителем! – тараторил Костя, захлебываясь от восторга. – Буду детям грамоту преподавать, арифметику и… ну, общее развитие. И комнату дал! Угловую. Там печка есть, стол… Арсений, я не верю! Это же спасение! Крыша над головой, еда и, главное, дело!

Я похлопал его по плечу.

– Молодец, студент. Я же говорил – прорвемся. Главное теперь – держись. Не умничай лишнего, с директором не спорь и дистанцию блюди. Ты теперь интеллигенция, лицо заведения.

– Я понимаю! – закивал он.

– Ну, раз понимаешь, давай тебя заселять. Чего тянуть? Пойдем. – Ухватив Костю за локоть, я повел его во внутренний двор к сараю.

– Васян! Выводи транспорт!

Здоровяк выглянул из ворот, жуя травинку.

– Куда? Опять на Апрашку?

– Нет. Дело поважнее. Переезд у нас. Студента перевозим. Запрягай телегу.

Васян скрылся и через пару минут вывел битюга. Конь, перемазанный йодом и грязью и с выстриженными ногами, выглядел как ветеран войны, но ступал гордо. Телега громыхала сзади.

Метнувшись в приют, я позвал Спицу и Шмыгу.

– Поступаете в распоряжение Константина. – Я кивнул на студента. – Едете на Гороховую, в его каморку. Грузите все имущество. Книги, тряпки, все, что есть. Особое внимание – стекляшкам.

Я повернулся к Косте.

– У тебя же там твоя химия? Колбы, реторты?

– Химическое оборудование, – поправил Костя важно. – Да, я хотел бы забрать. Может, пригодится для уроков… ну, опыты показывать.

– Опыты – это хорошо, – хмыкнул я. – Только не взорви тут ничего. Васян. – Я глянул на возчика. – Головой отвечаешь за груз. Стекло не побить, книги не замочить. Одна нога там, другая здесь.

– Понял, Сень, – отозвался Васян, взбираясь на облучок. – Садись, Костя. Прокачу с ветерком.

Студент, сияющий как медный таз, забрался в телегу. Спица и Шмыга прыгнули следом, свесив ноги.

– Но-о, родимая! – чмокнул Васян, и процессия, скрипя колесами, выкатилась за ворота.

Я остался во дворе один. Тишина. Редкий момент покоя. Я присел на ступеньки крыльца, вытянул ноги. Солнце, пробившись сквозь тучи, робко лизнуло мокрые камни. Из-за угла главного корпуса, осмелев, высунулись любопытные носы. Приютская мелюзга.

– Сень… – пропищала какая-то девчушка с косичками, похожими на мышиные хвостики. – А правда, что вы разбойник?

Я усмехнулся, щурясь на солнце.

– Кто тебе сказал такую глупость, кнопка?

– А Пашка сказал. Говорит, у тебя ножик есть, и ты всех плохих дядек пугаешь.

– Врет твой Пашка, – лениво ответил я. – Я не разбойник. Я… санитар леса.

Мелкие осмелели, подошли ближе, облепили крыльцо, как воробьи.

– А расскажи сказку!

– Сказку? – Я задумался.

– Ну, слушайте. Жил-был один… серый волк. И звали его… ну, допустим, Козырь. И думал он, что он в лесу самый главный. Всех зайцев гонял, лис обижал. А потом пришел в лес… Ежик.

– Ежик? – хохотнула мелюзга.

– Ага. Колючий такой. И волк его – ам! – а Ежик иголки выставил. И волк нос уколол.

– И умер? – с надеждой спросила девчушка.

– Нет, пока не умер. Но очень удивился. И понял волк, что не все коту масленица…

Мы просидели так с полчаса. Я травил байки и рассказывал русские народные сказки, а они слушали, раскрыв рты.

Но покой нам только снится. За воротами послышался знакомый грохот колес.

– Едут! – закричал кто-то из мелких.

Во двор вкатилась телега.

Васян гордо правил мерином, рядом сидели парни, а сзади среди узелков и баулов трясся Костя.

– Принимай добро! – крикнул Спица, спрыгивая на ходу.

Началась суета. Студент привез с собой, казалось, целую библиотеку. Стопки книг, перевязанных бечевкой, громоздились в телеге. Рядом стояли ящики с чем-то звякающим.

– Осторожно! – суетился Костя, бегая вокруг телеги. – Не уроните в лужу!

Мы всей толпой: я, Васян, Шмыга, Спица и даже прибежавшие на шум мелкие – начали разгружать богатство.

– Тяжелые, зараза, – кряхтел Васян, взваливая на плечо стопку фолиантов. – Тут ума на целую академию хватит.

– Это знания, Вася, – наставительно сказал я, принимая ящик со стеклом. – Знания – сила. Потяжелее кулака будут.

Я заглянул в куль, там покоились пузатые колбы, змеевики реторт, какие-то склянки с мутными жидкостями.

– Химия, – уважительно протянул Шмыга. – А бомбу сделать можно?

– Можно, – серьезно ответил Костя, поправляя очки. – Но мы ее делать не будем.

– Скукотища, – разочарованно протянул Шмыга, но куль понес бережно.

Через десять минут угловая комната на первом этаже превратилась в склад. Книги заняли все полки и подоконник, колбы выстроились на столе, придавая помещению вид лаборатории.

Владимир Феофилактович, привлеченный шумом, заглянул в дверь.

– Батюшки… – Он всплеснул руками, глядя на горы книг. – Константин Дмитриевич, да у вас тут целый университет! Ну, теперь заживем! Теперь у нас наука пойдет!

Костя сиял. Я стоял в дверях, глядя на эту идиллию, и чувствовал, как внутри отпускает пружина. Еще один якорь брошен. Студент на месте. Приют получает учителя, и Костя привязан ко мне еще больше.

– Обживайся, студент, – кивнул я ему. – И смотри, чтоб детишки твои колбы на сувениры не растащили.

В приюте мы задержались до темноты. Яську, все еще пьяного от хлороформа и бормочущего матерные частушки, оставили на попечение Кати и Дуняши.

В сарай мы ехали молча, ведь с утра переезд.

Васян правил, и телега гулко подпрыгивала на ухабах.

Спица и Шмыга, укутавшись в воротники, жались друг к другу, спасаясь от пронизывающего ветра. Я смотрел на темные улицы и думал.

Вернувшись в сарай, мы первым делом распрягли коня. Внутри было стыло, изо рта шел пар…

– Все, – сказал я, оглядывая наше убогое жилище. – Завтра с утра переезжаем.

Васян, накинул на коня попону, согласно угукнул и повел его в заросли, где стояла телега, чтобы было не так заметно. Вернулись Кот и Упырь, но были уставшими, и я не стал на них наседать пусть дух переведут.

Сев на ящик, достал свой револьвер и крутанул барабан. Ломбард…

Руки чесались. Ночь темная, самое время. Но без Яськи там делать нечего. Форточка узкая, я не пролезу, Спица – дылда, застрянет. А Яська теперь инвалид минимум на пару дней, пока рука не заживет. Придется отложить. Жаль.

Дверь скрипнула, и в полосе света возникла знакомая фигура. Митрич. Ввалился внутрь.

Глаза у него блестели, но на ногах держался крепко.

– Здорово басота, – хрипло приветствовал он, усаживаясь на соседний ящик. – Не спите еще?

– Думу думаем, – отозвался я. – Ты чего такой веселый, Митрич?

– Грех не выпить для сугреву, – ухмыльнулся старик, оглаживая бороду. – Зато я вам весточку принес. Жирную. – Он наклонился ко мне, понизив голос, хотя в сарае кроме своих никого не было. – Был я щас в кабаке, с грузчиком терся, ну, с Косым. Он шепнул: на Гуцуевском, в пакгаузах, номера 22Г и 37Л, свежий завоз. Сукно аглицкое, драп, шерсть тонкая. Товар – первый сорт, купцы за него глотки перегрызут. И еще на Красных, Кокоревских складах – номера 2, 6, 17 и 47 полны под завязку.

Я покачал головой.

– Гуцуевский не пойдет. Там таможенная стража стоит. У них винтовки, и стреляют они без предупреждения. Нам туда соваться – только пули ловить. А вот Кокоревские… Там можно попробовать. Навестим их!

Старик, услышав это, аж затрясся.

– Сенька, ежели получится – век за тебя Николе молиться буду! Уж очень мне перед людьми неудобно: старый моряк, а вишь, и лодку потерял, и груз утоп…

– Митрич, – перебил я его поток красноречия. – Склады – это хорошо и спасибо. Но у меня к тебе другой вопрос созрел.

– Какой? – насторожился он.

– Патроны. Мне нужны хорошие патроны. Не та дрянь, что на Апрашке из-под полы продают, отсыревшая, а надежные.

– А на Сенном? – удивился Митрич. – Там же ряды оружейные.

– На Сенной мне путь заказан, – отрезал я. – По крайней мере пока. Там меня могут ждать люди, с которыми я встречаться не хочу. Ты мужик бывалый, связи у тебя есть. Сможешь достать?

Митрич пожевал губами, глядя на меня с прищуром.

– Для чего патроны-то? Левольвер-то покажь! А то, мож, у тебя пугач детский.

Молча я протянул ему свой «Бульдог».

Он взял оружие, повертел в узловатых пальцах, прикинул вес. Щелкнул откидным механизмом, заглянул в каморы барабана.

– Угу… – протянул он со знанием дела. – Сурьезная машинка. Старая, но крепкая. – Он поднес револьвер к глазам, вглядываясь в клейма. – Так… Патрон короткий нужен – дюйм с линией, не более. Иначе барабан заклинит.

Он вернул мне оружие.

– Хм… Ну, армейские тут не подойдут, там калибр другой, да и порох нынче не тот. Тут шпилечные или центрального боя…

– Центрального, – подсказал я.

– Ладно, – крякнул Митрич, поднимаясь. – Невелика наука. Есть у меня один хороший знакомый… Раздобуду. Завтра к вечеру будут тебя.

Договорить он не успел.

Снаружи, прямо у стены сарая, яростно, взахлеб загавкала Кукла. Лай был не предупреждающий, а злобный, боевой. Так заливается собака, лишь когда видит врага в упор.

– Гав! Гав! Гав-га…

И вдруг звук оборвался. Резко. Словно выключатель нажали. Послышался глухой удар, короткий визг и тишина.

Мы переглянулись. Улыбка сползла с лица Митрича.

Я мгновенно взвел курок револьвера, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод.

4й том здесь: /reader/549635/5193708