Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Он попытался утянуть добычу, уже на ходу примериваясь, как бы в нее нырнуть.

– Сейсас надену… Тяпло будет…

ХРЯСЬ!

Я перехватил его тонкое запястье. Не больно, но крепко, как капкан.

– Стоять, торопыга! Куда⁈

Яська дернулся, пытаясь вырвать сокровище, и обиженно засопел, глядя на меня снизу вверх.

– Ну Сень! Ну холодно зе! Дай станы!

– Не дам, – отрезал я, отводя его руку подальше от чистого сукна. – Ты на руки свои посмотри.

Яська глянул на свои ладони – черные, во въевшейся саже и уличной грязи.

– Ну и сто? – буркнул он. – В лукава засуну – не видно будет.

– Ага, щас, – усмехнулся я. – Ты черный, как кочегар после смены. А дух от тебя такой, что мухи на лету дохнут.

Девчонки прыснули в кулачки. Варя тоже улыбнулась, качая головой.

– Арсений прав, – сказала она.

– Не дам чистое белье переводить. Вшей кормить казенным сукном не позволю.

Яська надулся, готовый заплакать. У него отбирали мечту.

– И сто тепель? Голым ходить?

– Зачем голым? – Я подмигнул Коту. – В баню сходим! Там и отмоешься.

Кот и Упырь при слове «баня» перестали улыбаться и тоскливо переглянулись. Они тоже чистотой не блистали и понимали, что экзекуция коснется всех.

– А потом, – я назидательно поднял палец, – когда будешь розовый и чистый, как младенец, получишь и штаны, и рубаху, и куртку. Будешь первым франтом на районе. Понял?

Яська шмыгнул носом, с тоской глянул на рубаху, потом на меня.

– Это з больно? – с ужасом переспросил он.

– Это полезно, – отрезал я, сгребая одежду обратно в охапку. – Все, цирк окончен. Варя, спасибо за приют. Мы уходим.

– Идите, идите, – махнула она рукой, смеясь.

Яська поплелся к выходу, оглядываясь на сверток с одеждой.

– Ну, илоды… – бормотал он себе под нос. – Сначала пилой пугают, тепель мосалкой… Не зизнь, а католга.

Мы с парнями, нагруженные тюками с казенным шмотьем, двинулись в сторону сарая у Каланчевки. Яська семенил рядом, то и дело пытаясь пощупать новую рубаху через грубую ткань узла, Кот и Упырь шагали молча, поеживаясь от сырого ветра.

Пока мы шли, огибая лужи, голова моя была занята одной мыслью – мануфактурной. Нужны ткани. Сукно, драп, добротная шерсть, бязь на подкладку. Нужны нитки, пуговицы. И вот ведь какое дело: вроде бы все в наших… вернее, моих руках. Карман приятно оттягивала связка ключей от глуховских замков – универсальная отмычка ко многим дверям в этом городе. Но какой, к черту, от них толк, если я не знаю, где лежит эта ткань? Петербург огромен. Склады, магазины, лавки… Можно полгорода перерыть, в каждый подвал нос сунуть – и ничего не найти или нарваться на сторожа с берданкой. Нужна наводка, чтобы знать конкретное место.

Погруженный в эти мысли, я машинально скользил взглядом по фасадам домов. Садовая – улица торговая, тут жизнь кипит. И вдруг взгляд зацепился за вывеску: три золотых шара на синем фоне и надпись изящной вязью «Ссудная касса и ломбардъ».

Я притормозил. Ломбард… В памяти всплыло мое обещание Пелагее – за наводку поднести пару золотых сережек. И уже сколько времени я его не выполняю! А ведь она – баба вздорная и заложить могла. Да и в любом случае – негоже должником быть.

– Парни, тормозните, – бросил я своим. – Я на минуту. Дело есть. Только тюки на землю не ставьте, грязно.

Толкнул тяжелую дверь. Надрывно звякнул колокольчик. За высокой конторкой с решеткой сидел оценщик – сухой старик в черных нарукавниках, похожий на нахохлившегося грифа.

Подойдя к витрине с ювелиркой, огляделся. Выбор был невелик – в основном, дешевые колечки, нательные крестики да брошки, которые несут сюда от безденежья. Но вот в углу, на бархатной подложке, я приметил аккуратные сережки с бирюзой. Камень небесно-голубой, в золоте. Недорогие, но глаз радуют. Пелагее к лицу будут.

– Почем вон те, бирюзовые? – спросил я, тыча пальцем в стекло.

– Пять рублей-с, – скрипуче отозвался старик, даже не поднимая головы от гроссбуха.

Я пощупал деньги в кармане. Жаба, конечно, квакнула, но я ее придушил. Придется опять в тайник лезть. Обещал – делай.

– Беру, – кивнул я, выкладывая мятые бумажки.

Пока старик, кряхтя, доставал серьги и упаковывал их в бумажный кулек, мой взгляд скользнул дальше, на полку за спиной оценщика. Там лежали невыкупленные залоги посерьезнее… и оружие.

Сердце екнуло. На отдельной полочке лежал револьвер. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке. Очертания показались смутно знакомыми, даже родными. Я прищурился. Это был не громоздкий Смит-Вессон и не допотопный Лефоше.

Это был наган! Ранняя, офицерская модель бельгийской сборки. Я узнал его сразу: овальная мушка, хищный, стремительный силуэт рамы, характерные очертания шомпола-экстрактора. Красавец. Семь патронов, надежный, как кувалда, бьет точно. Не то что мой разболтанный «Бульдог».

Ладони аж зазудели. Вот бы такой ствол в карман… С таким аргументом любой разговор короче становится. Мысль, привычная и дерзкая, тут же кольнула мозг: а может, взять? Купить я его не смогу, разрешение нужно. А вот взять… Ночью. Это было бы неплохо.

Пока забирал кулек с серьгами, я незаметно, исподлобья огляделся, оценивая обстановку. Дверь мощная, обитая железом. Замок внутренний, хитрый. Сейф? Вон он, в углу, несгораемый шкаф Сан-Галли. На Кота с его отмычками надежды нет.

«Может, через окно?» – подумал я, переводя взгляд на зарешеченный проем. Решетка старая, в стене сидит неплотно. Если тихонько разжать, можно стекло вырезать и…

И тут я увидел это. Вдоль оконной рамы, почти сливаясь с деревом, тянулись тонкие, едва заметные проводки в гуттаперчевой изоляции. Они уходили вверх, к небольшой эбонитовой коробочке над притолокой, а оттуда – куда-то в глубь стены.

Сигнализация! Электрический звонок. Я похолодел. Черт побери, прогресс не стоит на месте. Днем цепь разомкнута, а на ночь, когда ставни закрывают, они замыкают контакт. Стоит открыть окно, разбить стекло или просто разомкнуть цепь – и где-то в комнате сторожа, а то и в полицейской будке на перекрестке начинает надрываться электрический звонок. Это резко усложняло дело! Это делало налет практически невозможным для нас.

Я вышел из ломбарда, сжимая в кармане кулек с серьгами.

– Ну что, долго ты? – проворчал Упырь.

– Пошли, – буркнул я.

Мы прошли еще квартал. Я специально сделал крюк, чтобы пройти мимо богатого оружейного магазина на углу. Замедлил шаг и всмотрелся в витрину. Точно. Те же самые коробочки над дверями, те же проводки, ползущие вдоль рам, как змеи. Я вспомнил чайную лавку, которую мы брали. Там никакой сигнализации не было и в помине.

Вывод напрашивался сам собой: сигнализация стоит только в самых богатых, жирных местах. Ломбарды, ювелирные, оружейные – все, где лежат реальные ценности, теперь под защитой электричества. Богатые берегут свое добро с помощью науки. А у нас против этой науки пока лома нет.

– Ты чего такой хмурый, Сень? – спросил Кот, заметив выражение моего лица. – Случилось чего?

– Случилось, – отозвался я, ускоряя шаг в сторону нашего убежища. – Прогресс случился, мать его.

– Чего?

– Ничего. Пошли быстрее.

Так, в раздумьях, с серьгами для Пелагеи в одном кармане и бесполезными пока ключами в другом, я вел свою маленькую армию к сараю.

До нашего приюта оставалось всего ничего. Мы вышли на Калашниковскую набережную, где ветер с Невы дул с особым остервенением, пробирая до костей. Свинцовая вода билась о гранит, чайки орали как потерпевшие.

Я шел первым, прижимая локтем тюк с одеждой. В кармане грел бок кулек с бирюзовыми сережками для Пелагеи, но мысли были далеко – в том ломбарде с проклятыми проводами сигнализации. Яська семенил сбоку, то и дело порываясь забежать вперед.

– А мыло в глаз попадет? – ныл он. – Больно?

– Попадет, если дергаться будешь, – буркнул Упырь, которому перспектива мытья тоже настроения не добавляла.

Мы уже подходили к спуску, где стоял наш сарай, когда я заметил знакомую фигуру. Навстречу нам, отчаянно выписывая кренделя ногами и хватаясь за тумбы для швартовки, брел лодочник Митрич.

– Эй, гляньте, – толкнул я Кота.

Но подойдя ближе, мы поняли: не до гуляний ему. Митрич выглядел страшно. Его кустистая борода сейчас была слипшейся от бурой, уже подсыхающей крови. Левый глаз заплыл и превратился в огромную сизую сливу, губа была рассечена и распухла так, что напоминала переспелый помидор. Картуза на нем не оказалось, седые волосы торчали дыбом, а зипун был распахнут и извалян в грязи.

От старика за версту разило сивухой. Он был пьян в дым – то ли с горя, то ли пытался водкой боль заглушить.

Он нас не заметил. Брел, глядя под ноги, и что-то мычал себе в нос, всхлипывая.

– Митрич! – окликнул я его, преграждая путь.

Лодочник вздрогнул, поднял на меня единственный видящий глаз. Взгляд его был мутным, пьяным и полным какой-то детской обиды. Он покачнулся, чуть не рухнул, но Упырь успел подхватить под локоть, удерживая на ногах.

– Сенька… – прохрипел Митрич, и изо рта у него вырвалось облако перегара пополам с запахом крови. – Ты, что ль?..

Глава 17

Глава 17

– С-супостаты… – всхлипнул Митрич, повисая на руке Упыря. – Душегубы проклятые…

– Кто, Митрич? – Я легонько похлопал его по плечу. – Кто тебя так отделал?

Старик мотнул головой, размазывая кровавые сопли по лицу.

– Не найти их, Сенька… Ищи ветра в поле. На воде это было.

Он задрожал, то ли от холода, то ли от пережитого страха.

– Ялик мой… Кормилицу мою… В щепки разнесли, ироды!

– Да кто разнес-то? – не понял я.

– Катер паровой, – выдохнул Митрич и сплюнул кровью. – Шел я с Гутуевского, уже в сумерках. Туман над водой лег, плотный, как молоко. Тихонько гребу, к берегу жмусь. И тут слышу – пыхтит, машина стучит. Глянул – а на меня прямо из тумана нос железный летит! Огромный, черный!

Он зажмурился, заново переживая этот момент.

– Я весла бросил, орать начал… А они, суки, будто не слышат! Так и не свернули – прям в борт ударили! И все – проломили все на хрен! Меня в воду выкинуло, ялик в щепки… Я пока вынырнул, пока за весло уцепился – их уж и след простыл. Чесали как черти, только бурун на носу и дым стелется. И не остановились даже посмотреть, живой я или нет, чухна криворожая!

Закончив рассказ, Митрич принялся заковыристо, по-матросски, материться, а я нахмурился, пытаясь представить себе эту картину. Странная история!

– Погоди, отец. Обычно паровики эти медленно ходят, они ж баржи тянут. Да и огни у них должны быть, гудки в тумане…

– Какой там! – махнул рукой Митрич, и его качнуло. – Это ж контрабандисты, чтоб им пусто было! Чухонцы!

– А-а-а, – протянул Кот. – Они самые. Слышал, летают тут по ночам, как черти, спирт свой возят из Чухляндии. Им закон не писан. Налетели, потопили и ушли. Им свидетель ни к чему.

Митрич горестно взвыл, схватившись за голову.

– Ох, беда мне, беда… Ялик утоп – это полбеды. Груз! Груз я утопил, Сенька! На меня ж теперь долг повесят! Я ж за перевозку взялся, а товар на дно пошел. Чем отдавать буду? У меня ж ни гроша, ни лодки теперь!

Он закрыл лицо руками и сел в грязь. Я посмотрел на убитого горем старика. Жалко его было. Митрич безвредный, да и помог тогда в драке. В голове щелкнуло. Пазл сложился.

– А ну, поднимите его, – скомандовал я парням. – Митрич, хорош сопли на кулак наматывать. Пошли.

– Куда?

– К воде. Дело есть. Покажу кое-что.

Мы довели его до нашего сарая. Наш ялик качался на волнах, привязанный к колышку на берегу.

– Гляди. – Я указал на лодку.

Митрич подслеповато прищурился.

– Ну лодка… И что?

– Забирай, – просто сказал я.

Старик замер, переводя изумленный взгляд с меня на ялик и обратно.

– Чего?

– Забирай, говорю. Насовсем. Он не новый – мы просто его просмолили, но тебе на первое время сгодится. Мы отсюда скоро съезжаем, нам он без надобности, с собой не заберешь. Только обузой будет.

Митрич вновь недоверчиво посмотрел на меня, потом на лодку.

– Сень… Ты не шутишь? Это ж денег стоит.

– Сочтемся как-нибудь. Бери, пока я добрый. Тебе работать надо, на жизнь зарабатывать и долг отдавать. А без лодки ты кто? Бобыль на берегу.

В глазах старика мелькнула надежда. Забыв про больную ногу, он похромал к лодке и вошел в воду. Огладил борт, пошатал уключину. Профессиональная хватка взяла свое даже сквозь хмель.

– Гниловата, конечно… – проворчал он, ковырнув ногтем борт. – Переконопатить надо. Но обводы добрые, борта крепкие. На первое время сойдет. Подшаманю, смолой пройдусь…

Он обернулся ко мне, в единственном глазу стояли слезы.

– Сенька… Век Бога молить буду. Спаситель ты мой. Хоть копейку заработаю, начну долг гасить.

– Вот и ладно, – кивнул я. – Только скажи мне, отец… А что ты зимой делать будешь? Нева-то скоро встанет. Лед пойдет. На ялике много не навозишь.

Митрич ссутулился, радость его поутихла.

– Ох, не трави душу… Бедствую я зимой. Раньше грузчиком трудился в порту, мешки таскал. А теперь все, спина не гнется. Сил нет на такую работу. Сторожу иногда, да кто ж старика возьмет… Перебиваюсь с хлеба на квас.

Митрич не просто пьяница. Он речной волк. Он тут каждый камень знает, каждый склад, каждую дыру в заборе. Знает, кто куда и что возит. Тертый калач.

– Ясно, – протянул я. – Ладно, с зимой потом решим. Может, и придумаем чего. Ты вот сказал – груз утопил. Долг на тебе висит. А что за груз-то был, Митрич? Из-за чего сыр-бор?

Старик испуганно огляделся, хотя вокруг были только мои парни да Яська. Хмель развязал ему язык, и сейчас он искал сочувствия.

– Да мануфактура это была, Сень. Тюки с сукном. С Гутуевского вез. – Он многозначительно поднял палец. – Чужая мануфактура. Понял, нет?

Я прищурился.

– Не совсем. Поясни.

Митрич наклонился к моему уху, обдав перегаром:

– Ворованная она, Сень. С парохода вынесли, с мостков скинули, а я подхватил. Знакомые парни, грузчики. Сукно доброе. Я отдать должен буду, а мне – рупь с полтиной за труды. Артельщики на меня надеялись… А я утопил.

Сердце у меня застучало быстрее. Ткань. Сукно. Ворованное. Тут сама судьба мне наводку дает.

– Значит, с Гутуевского… – задумчиво повторил я. – И часто там так… перекидывают?

– Да, почитай, каждую неделю, – махнул рукой Митрич. – Там часто приворовывают. Я тебе, как на духу говорю – место гиблое, но хлебное. Ты, Сень, не гляди, что я нынче на ялике, как лягушка в болоте. Я ж бывший моряк. В порту меня каждая собака знает! Ну вот, бывает, подрабатываю.

Тут в голове моей буквально закружился целый вихрь мыслей, одна другой интересней и завлекательней. На ловца и зверь бежит! Слегка усмехнувшись, я проникновенно положил руку старику на плечо.

– Ну, я вижу, ты мужик толковый, Митрич. С пониманием. И нам с тобой, похоже, есть о чем потолковать. Парни, – обернулся я к своим, – мы с Митричем пока… обсудим навигацию.

– Ну, мы в сарай пойдем! – охотно ответил Упырь.

– Да давайте, – бросил я, снова оборачиваясь к старому моряку. – Расскажи-ка подробнее, ты с кем договаривался-то? С грузчиками?

– Да, с ними, с крючниками. Ребята душевные, но сурьезные. За утрату товара – ох как сурово взыщут!

– Ты, лучше толком объясни: если они просто тюки с парохода таскали, значит, не знают, как ткань эта выглядит?

– Да нет, конечно. Оно ж в рогоже, как положено!

– Значит, – продолжал я развивать мысль – им, по сути, плевать, тот самый это тюк или другой? Лишь бы сукно было доброе?

– Ну… выходит так. Им убыток покрыть надо.

– Так, может, поможем друг другу, Митрич? Мы тебе ткань найдем. Возьмем в другом месте. Ты долг отдашь, и ребята твои довольны будут. А нам тоже ткань нужна, на одежу.

Митрич вытаращил на меня уцелевший глаз.

– Сенька… Ты что энто удумал, я никак не скумекаю?

– Не о том думаешь. Ты мне лучше скажи, где сукно хранится? И чтоб взять можно было. Ну… взять?

Митрич почесал затылок.

– Где-где… Мест много. Если по-крупному брать…

Он начал загибать грязные пальцы:

– Ну, во-первых, Гутуевский остров. Там порт, склады. Но там черта лысого найдешь, охрана лютая.

– Не пойдет, – отмел я. – Остров. Уходить сложно. Небось, на мосту досмотр. Дальше.

– Тогда Стрелка Васильевского острова. Там пакгаузы старые, биржевые. Тканей – завались.

– Тоже мимо. Мосты. Да и центр города – не влезешь.

– Ну… Тучков буян еще есть. Островок такой, на Малой Невке.

Я снова покачал головой.

– Опять остров. Митрич, ты мне землю давай. Чтоб подъехать можно было на телеге и уехать в любую сторону. Без мостов всяких.

Митрич задумался, шевеля губами.

– Ну, есть еще Красные склады!

– Красные? У Обводного канала? – уточнил я, припоминая, что видел уже здоровенные склады возле железной дороги, недалеко от того самого проклятого Американского моста.

– Они самые, Кокоревские! Там, где Николаевская железная дорога к каналу подходит. Огромные такие, кирпичные. Там купецкие запасы лежат, и мануфактура точно есть.

Я кивнул, вспоминая эти мрачные кирпичные громадины. Забора нет. Стоят удобно: Лиговский проспект рядом, Обводный канал. Отходных путей – тьма.

– Вот это уже дело, – сказал я. – Красные подходят. Но там пакгаузов – сотня. В каком именно сукно лежит?

Митрич развел руками.

– Этого я, Сень, не ведаю. Я ж не приказчик.

– А узнать можешь? – Я пристально посмотрел на него. – У тебя ж знакомства. Грузчики твои, они ж все знают.

– Ну… – Старик замялся. – Спросить-то можно. Я к Сеньке Косому пойду, он там старшим в артели. За штофом-то можно и погутарить.

Поняв намек, я полез в карман, доставая полтинник.

– Держи. Это на лекарство и на разговор. Узнай точно: какой склад, какой номер ворот, где сукно лежит. И как охраняется. Узнаешь – долг свой считай закрытым.

Митрич сжал монету в кулаке.

– Сделаю, Сень. Сделаю!

Он, приободренный, заковылял прочь, в темноту.

Я проводил его взглядом и повернулся к сараю. Толкнул скрипучую дверь. Из темноты навстречу мне тут же метнулась лохматая тень.

– Тихо, Кукла, свои. – Я присел и потрепал по холке нашу дворнягу. Она радостно заскулила, тычась мокрым носом мне в ладонь. Хвост ее молотил по воздуху. – Ну вот, песик, – сказал я собаке, почесывая ее за ухом. – Опять у нас затык. Проблемы копятся… Но прорвемся.

Мысли в голове продолжали кружиться, наслаиваясь одна на другую.

Тут они перескочили совсем на другое. Центр города… Так, а я ведь еще не опробовал свой револьвер! Сейчас надо все проверить. Тут вон – через Неву переплыл или в пакгаузы поглубже зашел, и стреляй не хочу. Да и ялик Митрич заберет…

Поднявшись, я зашел в сарай.

– Васян, Кот, Упырь! – окликнул я парней, которые уже начали устраиваться на ночлег. – Дело есть.

– Снова? – простонал Кот. – Сень, мы ж только пришли. Ноги гудят.

– Это ненадолго. Проветримся перед сном. Васян, прыгай в ялик. Надо на ту сторону перемахнуть или хотя бы подальше отойти.

Парни, ворча, выбрались наружу. Яську я оставил в сарае под присмотром Шмыги.

Мы погрузились в лодку. Васян, как самый мощный, сел на весла. Ялик заскрипел уключинами, разрезая черную маслянистую воду.

– Куда правим? – спросил здоровяк.

– Давай за пакгаузы, к пустырю, – махнул я рукой в сторону темнеющих громад складов. – Там глухо, никто не сунется.

Васян уже набалатыкался грести, так что буквально через десять минут мы причалили к гнилым мосткам у заброшенной баржи. Место было идеальное: с одной стороны глухая кирпичная стена склада, с другой – вода. Людей нет, только крысы шуршат в кучах мусора.

– Вылезай, – скомандовал я.

Мы вышли на берег. Я нашел старый, рассохшийся ящик, поставил его на кучу битого кирпича шагах в десяти.

– Смотрите и учитесь, – сказал я парням, доставая револьвер. В полумраке «Бульдог» выглядел грозно. Короткий ствол, крупный барабан. Калибр серьезный, как у американских ковбоев. Останавливающий эффект бешеный, если попадешь, конечно.

Я взвел курок. Щелчок прозвучал сухо и четко. Прицелился в ящик. Мушки почти не видно, прорезь целика мелкая. Оружие для стрельбы в упор, от бедра.

– Бах!

Выстрел разорвал тишину, как удар грома. Вспышка ослепила. Револьвер дернулся в руке, отдавая в запястье тяжелым толчком.

Я закашлялся. Облако густого, едкого бело-серого дыма окутало нас, пахнуло тухлыми яйцами и серой.

– Тьфу ты, черт! – отмахнулся Кот. – Дымит, как паровоз!

Порох был дымный. В перестрелке это смерть – после первого же выстрела ты стоишь в облаке, как в тумане, и противник тебя не видит, но и ты ни черта не видишь.

Я подошел к ящику. Дырки не было.

– Мимо, – констатировал Упырь. – С десяти шагов мазанул.

– Спокойно, – процедил я. – Пристрелка.

Вернулся на позицию. Взвел курок снова. Нажал на спуск. Щелк. Осечка. Сердце пропустило удар. Прокрутил барабан дальше.

– Дубль три.

Нажал.

БА-БАХ!

В этот раз эффект был… специфический. Вместе с выстрелом мне в лицо и в руку ударило чем-то горячим и мелким, будто песком сыпануло. Я вскрикнул, инстинктивно прикрывая глаза.

– Сень⁈ – дернулся Васян.

Я потряс головой, стряхивая звон в ушах. Щеку саднило. Провел рукой по лицу – на коже остались мелкие свинцовые крошки и копоть.

– Ствол кривой… – прошипел я злобно. Барабан разболтался. Пуля, вылетая, цепляла край ствола, срезая с себя свинец. Эти брызги летели во все стороны через щель между барабаном и рамкой. А еще оттуда же вырывался язык пламени. Опасно. Если рядом кто-то будет стоять – без глаз останется.

Отстрелял оставшиеся два патрона. Один бахнул, второй снова дал осечку.

Итого: из пяти патронов – два выстрела, две осечки и один плевок свинцом в лицо стрелка. Так себе результат.

Откинул дверцу барабана, вытряхнул гильзы и целые патроны на ладонь. Гильзы были закопченные, грязные. Я поднес к глазам те, что дали осечку. На капсюле – четкая, глубокая вмятина от бойка. Ударник бьет сильно.

– Значит, не в пружине дело, – пробормотал я. – Патроны дрянь!

Расковырял ногтем пулю одного из не сработавших патронов. Она шаталась. Гильза была старая, явно уже стреляная, перезаряженная кустарным способом.

– Самокрут, – сплюнул я. – Кто-то в подвале на коленке порох сыпал. Капсюли протухли или отсырели.

Парни смотрели на меня с сомнением.

– В упор убьет, если выстрелит. Но полагаться на него нельзя, – мрачно ответил я, пряча револьвер в карман.

Мы вернулись в лодку. Настроение было паршивое.

Пока Васян греб обратно к нашему берегу, я смотрел на черную воду и думал. Оружие есть, но оно говно. Механизм разболтан, нужна починка, но это полбеды. Главная проблема – патроны. Этим мусором стрелять нельзя. Убьют раньше, чем я третий раз на спуск нажму. Надо искать нормальные, заводские патроны.

– Ладно, – сказал я, когда киль зашуршал по песку у нашего сарая. – Что имеем, то имеем. Мы вернулись в сарай, когда сумерки уже окончательно сгустились, превратившись в чернильную питерскую тьму. Внутри было зябко, пахло сыростью, старыми сетями и псиной. Кукла встретила нас радостным поскуливанием.

– Шмыга, разжигай костер у реки, – скомандовал я. – Прыщ, воды тащи с Невы. Полный котел и чайник. Живо!

– Слушай сюда, банда, – начал я. – Новости у нас такие. С этим сараем мы прощаемся. Зимовать здесь – значит, к весне ласты склеить. – По рядам прошел одобрительный гул. Мерзнуть никому не хотелось. – Мы переезжаем. В приют, на чердак. Там сухо, тепло, труба горячая. Места вагон. Жить будем как короли, только тихо. Вход отдельный, с приютскими не пересекаемся.

– А барахло как потащим? – подал голос Спица. – На горбу, что ли? Тут же добра накопилось…

Я перевел взгляд на Васяна. Здоровяк сидел на чурбаке, грея огромные ладони у огня.

– А для этого, – я усмехнулся, – у нас сегодня намечается ночная прогулка. Я Васяну с утра уже говорил, коня возьмем. Готов?

– А то ж. – Васян довольно хрустнул пальцами.

– Добро, – кивнул я. Затем повернулся к мелюзге: – А вы, орлы? К Морскому Собору сегодня не ходили?

– Не, Сень, – мотнул головой один.

– Правильно. Завтра с утра сходите. Покрутитесь там, посмотрите – ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если чисто – можно снова работать. Но аккуратно!

– Поняли, – хором ответили пацаны.

Я потер руки.

– Ну а теперь… – Я обвел взглядом присутствующих и остановился на Яське, который забился в самый дальний угол, прижимая к себе тюк с новой одеждой. – А теперь гвоздь программы. Великая помывка!

Яська вжался в стену, выставив вперед острые локти.

– Не пойду! – взвизгнул он. – Холодно! Вы меня замолозите! Ты баню обесал!

– Не заморозим. – Я закатал рукава. – Будет баня, но потом. Бочку катите! Пустую.

Кот и Упырь выволокли на середину сарая старую рассохшуюся деревянную бочку со срезанным верхом. Плеснули туда кипятка из котла, разбавили холодной невской водой из ведра.

– Мыла нет, – констатировал Шмыга, пошарив по полкам. – Обмылок был, да мыши, поди, сгрызли.

– Ничего, – усмехнулся я, зачерпывая из угла горсть чистого речного песка. – Деды наши без мыла жили и не тужили. Песочком отскребем. Он надежнее, любую грязь вместе с грехами снимает.

Яська увидел песок и побелел.

– Песком⁈ – заорал он дурниной. – Вы сто, звели⁈ Я зе не кастлюля, стоб меня песком длаить! Скулу сделете!

– Не сдерем, только лишнее уберем. – Я кивнул Васяну. – Лови его!

Васян шагнул в угол. Яська попытался просочиться у него между ног, как таракан, но Кот ловко ухватил его за шиворот гнилого зипуна.

– Куда, блохастый! – захохотал Кот, поднимая мальчишку в воздух. – А ну, разоблачайся!

– Пустите, илоды! – визжал Яська, дрыгая ногами. – Сволоси! Я кусаться буду!

– Кусайся на здоровье, – приговаривал я.

С Яськи содрали его лохмотья. Тело у него было – без слез не взглянешь: кожа да кости, синюшное, покрытое коркой въевшейся грязи.

Васян, не обращая внимания на вопли, макнул его в бочку.

– А-а-а! – заорал Яська, когда горячая вода коснулась кожи. – Свалили! Зазиво свалили!

– Нормально! – рявкнул я, высыпая ему на спину горсть мокрого песка. – Терпи! Вшей в новый дом я не пущу!

И принялся тереть его спину. Песок скрипел, сдирая многомесячный слой грязи. Кожа под моими руками краснела, но становилась чистой. Яська извивался ужом, брызгался и плевался.

– Сенька, гад! – шепелявил он, отфыркиваясь. – Больно зе! Ты мне спину плотел! До дыл плотел! Я тебе в сапоги нассу! Ей-богу нассу!

– Только попробуй, – смеялся я, зачерпывая еще песка и намыливая… то есть напесочивая ему худые плечи. – Я тебя тогда вообще в Неве полоскать буду!

Парни вокруг ржали в голос.

– Три сильнее, Сень! – советовал Кот, глядя на почерневшую воду в бочке. – Глянь, какой чумазый! Может, это и не Яська вовсе, а арапчонок? С ярмарки сбежал?

– Сам ты алап! – огрызался Яська, жмурясь от воды. – Я… я фолтосник автолитетный! А вы… живоделы! Песком живого человека! У-у-у, илоды!

– Авторитетный, авторитетный, – приговаривал я, смывая песок ковшом. – Вот отмоем, переоденем – будешь человеком. А то ходишь, воняешь, людей пугаешь. Все! Вылезай!

Васян выдернул распаренного, красного как вареный рак Яську из бочки. Кожа на нем горела огнем после такой чистки, но была чистой. Его тут же завернули в крутку.

Мальчишка дрожал, зубы выбивали чечетку, но глаза уже смотрели не со злостью, а с облегчением.

– Ну сто… – простучал он зубами. – Тепель штаны давай!

Я кинул ему.

– Одевайся, горе. И к огню, сушиться.

Через минуту Яська, облаченный в штаны, которые пришлось подкатать на три оборота, и рубаху, сидел у костра. Он выглядел нелепо, красный как помидор, но довольный. Он гладил рукав новой рубахи и блаженно щурился, глядя на огонь.

– Ну воть… – протянул он, шмыгая носом. – Длугое дело. Склипит, плавда, все… Но зато не чесется.

Он глянул на меня исподлобья.

– А пло сапоги… это я посутил, Сень. Не нассу.

В сарае грохнул хохот. Даже Кукла гавкнула, поддерживая общее веселье.

– Ладно, шутник, – улыбнулся я, вытирая руки о тряпку. – Грейтесь. А нам пора.

Город спал тяжелым, нездоровым сном. Лиговский проспект, днем бурлящий и орущий, сейчас лежал пустым и темным, лишь изредка простучит копытами пролетка запоздалого гуляки или шаркнет метлой дворник. Мы двигались тенями. Впереди я, за мной, стараясь не греметь сапогами, Васян, Кот и Упырь.

– Пришли, – шепнул здоровяк, останавливаясь у высоких глухих ворот с кирпичной аркой. Днем здесь грохотали обозы, а сейчас стояла тишина, нарушаемая лишь редким всхрапыванием коней за стенами. Я подошел к калитке, врезанной в створку ворот. Осмотрел замок. Тяжелый, навесной, с клеймом «Г».

– Ну-ка, потеснитесь. – Я выудил из кармана свою заветную связку. Сердце стукнуло чуть быстрее. Вставил ключ, легонько покачал. Повернул. Щелк. Дужка отскочила мягко, как по маслу.

– Есть контакт, – выдохнул я, снимая замок. – Заходим. Васян, твой выход.

Мы скользнули во двор. Тут же из темноты, гремя цепями, выкатились два огромных лохматых пса. Они набрали воздуха в грудь, чтобы огласить округу басистым лаем, но Васян тихо свистнул.

– Цыц, черти! – шепнул он ласково. – Свои. – Псы замерли, принюхались. Узнали. Они завиляли хвостами, тычась мордами в колени здоровяку. – Голодные небось? – проворковал Васян. – Нате вот, поешьте. От чистого сердца.

Он кинул сухари, которые я сам загодя пропитал лауданумом. Собаки проглотили угощение не жуя. Через пару минут они уже не встанут – эта дрянь свалит даже слона.

– Быстрее, – поторопил я. – Пока сторож не проснулся.

Мы пересекли огромный, вымощенный булыжником двор, заставленный телегами.

Подошли к конюшне. Здесь замок висел попроще, но ключей к нему у меня не было.

– Кот, давай, – кивнул я. Тот сунулся с отмычками, повозился секунду и выругался.

– Не идет.

– Ломай, – скомандовал я. – Времени нет. Васян.

Здоровяк просунул маленький ломик в дужку, налег плечом. Металл жалобно скрипнул и лопнул. Путь свободен.

Внутри конюшни пахло теплым навозом, сеном и лошадиным потом. В темноте слышалось мощное дыхание и переступание тяжелых копыт. Васян уверенно двинулся вглубь, к нужному деннику.

– Привет, Гнедой… – зашептал он, открывая засов. – Тише, мальчик, тише… Это я. Погулять пойдем.

Он вывел из стойла мощного мерина. Конь был хорош – битюг, ноги-тумбы, шея дугой. Настоящий тягач, способный утащить дом. Он фыркал, кося глазом, но Васяна слушался беспрекословно.

Пока Васян выводил коня, я осматривал телеги под навесом.

– Эту берем? – Кот указал на новенькую, покрашенную в зеленый цвет пролетку.

– Нет, – отрезал я. – Нахрена пролетка? Слишком приметно. Телегу надо крепкую! Вон ту бери, серую, раздолбанную. Таких в городе тысячи, никто и не взглянет.

Васян тем временем уже тащил сбрую. Он потянулся к стене, где висел красивый хомут с красной войлочной подкладкой и медными бляшками.

– Стой! – шикнул я.

– Положи на место.

– Так нарядный же… – обиженно протянул Васян.

– Нам светиться не надо. Бери вон тот, старый, некрашеный. И вожжи простые, пеньковые. Чем беднее, тем лучше.

Запрягли быстро, Васян знал дело. Мерин, почувствовав хомут, успокоился и встал в оглобли как влитой.

– Открывайте ворота! – скомандовал я.

Створки распахнулись. Васян чмокнул губами, и телега, громыхнув железом по камням, выкатилась со двора на Лиговку. Мы на ходу запрыгнули в кузов, плюхнувшись на солому.