Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Глава 11

– Сюда… прямо… – пролепетал Людвиг Карлович, семеня по темному коридору в своих стоптанных тапках.

Я шел следом, буквально наступая ему на пятки. Сзади тяжело дышал Васян. Он тащил обвисшее тело Ивана, с трудом вписываясь в узкий проход. Ткань волочилась по крашеному полу, оставляя за собой мокрый грязный след.

– Вон там… – Доктор толкнул высокую двустворчатую дверь.

Мы ввалились в кабинет. Здесь пахло иначе, чем во всем доме. Уличный свет едва пробивался сквозь плотные, тяжелые портьеры на окнах. В полумраке угадывались очертания массивного дубового стола, заваленного бумагами, и высокого застекленного шкафа, где тускло поблескивали пузатые склянки и инструменты.

В центре комнаты, возвышаясь как алтарь, стояла медицинская кушетка. Рядом – фаянсовый рукомойник.

– Клади! – скомандовал я.

Тело Сивого глухо стукнулось о жесткую кушетку. Голова Ивана запрокинулась, лицо казалось маской мертвеца.

– Свет, – потребовал я. – Зажигай лампы. Живо!

Доктор метнулся к столу. Его руки ходуном ходили, когда он снимал стеклянный колпак с большой керосиновой лампы под зеленым абажуром. Чиркнула спичка. Огонек заплясал в его трясущихся пальцах, едва не погас, но фитиль все же занялся.

Комнату залил желтоватый свет. Тени метнулись по углам. Теперь я отчетливо видел ужас в глазах доктора. Он стоял, прижимая к груди погасшую спичку, и смотрел на окровавленную ногу Ивана, как кролик на удава.

Не дожидаясь врача, я рванул стилетом ткань штанины, распарывая её от колена до паха.

Рана оказалась скверная. Нож вошел глубоко, с проворотом. Края рваные, мясо наружу.

Но была и хорошая новость – главная артерия явно незадета. Похоже, просто пробиты какие-то крупные сосуды.

– Артерия цела, – выдохнул я сквозь зубы. – Бедренную не задело. Жить будет. Должен жить! Ну что, эскулап, – твой выход!

Людвиг Карлович сделал шаг вперед, протянул руку… и я понял, что дело дрянь. Руки у него ходили ходуном.

– Nein, nein… – забормотал он, глядя на окровавленный стилет. – Я не могу… Руки дрожат… Это есть шок!

– Вася, шкафы пошерсти. Спиртное нужно. Срочно.

Васян тут же рванул лазить по шкафам и выудил пузатую бутылку с золоченой этикеткой. Французский коньяк.

– Курвуазье, – прочитал я. – Недурно живете, доктор. Давай сюда!

Подхватив бутылку, выдернул пробку зубами.

Оглядевшись, я схватил со стола какую-то мензурку и щедро плеснул туда коньяка.

– Пей, – я сунул стекло ему в руку. – Чтобы руки не дрожали.

Доктор, давясь и стуча зубами о край мензурки, проглотил содержимое. Глаза его заслезились, он судорожно выдохнул, лицо пошло красными пятнами, но крупная дрожь начала утихать.

Я сам сделал глоток прямо из горлышка. Крепкий алкоголь обжег горло, упал в желудок теплым комом, и прочищая мозги и возвращая хладнокровие.

– Вот так, – кивнул я, глядя ему прямо в глаза и убирая бутылку. – А теперь слушай. Сделаешь работу – получишь деньги, мы уйдем. Мы не звери.

Повернувшись я обратился к другу:

– Вася, мыло бери! И тряпку чистую! – скомандовал я, закатывая рукава по локоть. – Я держу, ты мой. Только строго вокруг! В саму рану тряпкой не лезь, грязи набьешь. Обмывай края, от раны в стороны. Понял?

Я перехватил тяжелую ногу Сивого под колено и за пятку, приподнял, фиксируя на весу. – Давай.

Васян намылил тряпку и принялся осторожно, но сильно тереть бедро, отступая от рваных краев на пару пальцев. Смывал жижу, глину, кровь. Черные мыльные потеки стекали в подставленный таз, не попадая в открытое мясо.

– Снизу тоже пройди, – командовал я, поворачивая ногу. – Чисто должно быть. Не сапоги чистим.

Васян сопел, смывая пену водой из кувшина. Наконец, кожа вокруг багровой дыры очистилась, став мертвенно-бледной.

– Добро. Отойди, – я аккуратно опустил ногу.

Взяв бутылку коньяка, я склонился над Иваном. Пальцами левой руки чуть развел края раны, чтобы жидкость попала в самую глубь. И, не жалея, плеснул коньяк прямо внутрь, в кровавое месиво.

Людвиг Карлович аж подпрыгнул, всплеснув руками.

– Майн Готт! – взвизгнул он, глядя, как драгоценный напиток вымывает из раны сукровицу. – Что вы делаете⁈ Это же варварство! Перевод продукта! Вы сожжете ему ткани!

– Ничего, – отрезал я, выливая еще порцию. – Зато гнить не будет. Работай, доктор. Мы поможем. Арбайтен! Шейте!

Немец, кое-как собрался с силами. Профессионализм победил истерику, да и коньяк помог.

Подойдя, он брезгливо осмотрел рану.

– Шить… найн. Ниельзя, – категорично заявил он, и акцент стал сильнее от волнения. – Края рваные, грязь внутри. Зашьем наглухо – будет инфекция, гангрена. Через драй таге… три дня – заражений кров, и – капут. Вынесем вперед ногами.

– И чего делать? – насупился Васян.

– Я буду делайт тампонада, – коротко бросил врач. – Сосуд ушел вглубь, спазм… Надо давить.

Повернувшись к шкафу, он достал банку с желтым порошком. В нос ударил резкий, специфический запах. На банке я успел прочитать большую черную надпись – йодоформ.

На наших глазах доктор щедро засыпал рану порошком, взял длинную полосу марли и пинцетом начал заталкивать её прямо вглубь. Жестко. Плотно. Слой за слоем.

Сивый, дернулся и застонал сквозь зубы.

– Гут, гут… – бормотал немец, утрамбовывая марлю. – Кровь не пойдет.

Наложив тугую повязку и бессильно опустился в кресло. Лицо его было серым.

– Жить будет? – спросил я.

– Если не будет сепсис – будет. Заживать будет долго, вторичным натяжением. Шрам будет – шреклиш, ужасный. Марлю менять через два дня. Теперь помогите мне перевязать. Подержите его ногу… вот так!

Васян приподнял ногу Сивого, с которой никто так и не снял грязный сапог. Вдвоем с доктором мы в четыре руки обмотали рану. И сняли жгут, который я наложил.

Сивый дышал тяжело, с присвистом, но ровно. Кризис миновал, теперь дело за живучестью его организма.

– Сколько я должен, герр доктор? – спросил я, поворачиваясь к хозяину кабинета.

Людвиг Карлович, который уже начал прикладываться к бутылке, испуганно замахал руками, расплескивая коньяк.

– Нихт! Ничего! Уходите! Шнелль! Только оставьте меня в покое, ради Христа!

– Не по-людски это, – покачал я головой. – Мы вас не грабить пришли, и вообще бы не потревожили. – Семь – за штопку, три – за нервы и молчание. С собой сейчас нет, потом занесу. – Доктор, мне совет еще нужен, – я сменил тон на деловой. – Как быть дальше? Перевязка то нужна, а сами мы… не сумеем, – и посмотрел доктору прямо в глаза.

Людвиг Карлович вздохнул, потирая виски.

– Вам нужен фельдшер. Или кто-то, кто умеет обращаться с глубокими ранами. Я… я не пойду к вам. Даже не просите. Я старый, больной человек. У меня сердце… Я второго такого визита не переживу. Найдите кого-нибудь помоложе.

– Понял, – кивнул я. – Найдем другого. А теперь слушайте меня внимательно, доктор. – я подошел к нему почти вплотную.

Говорил тихо, но весомо, глядя прямо в глаза.

– Всё, что здесь сегодня произошло – тайна. Если хоть одна живая душа узнает… Я сожгу этот дом. Вместе с тобой. Дверь подопру, окна заколочу – и спичку брошу. Уяснил?

Доктор побелел как мел, судорожно кивнул. Рука его сама потянулась к бутылке Курвуазье на столе. Он схватил горлышко трясущимися пальцами, запрокинул голову и начал пить – жадно, большими глотками, прямо из горла, даже не ища стакан.

Я смотрел на это и прикидывал: может, связать его? От греха? Вдруг, как только за нами дверь закроется, он побежит к городовому? Страх – штука непредсказуемая.

Но бутылка пустела на глазах. Он выдул уже добрую половину. Я успокоился сейчас его развезет с такой дозы на голодный желудок, через десять минут он будет спать как убитый до самого вечера. Никуда он не побежит.

– Васян, штору рви, – скомандовал я, кивнув на окно. – Плотная, сгодится вместо носилок.

Рыжий дернул зеленый плюш. Карниз жалобно хруснул, и тяжелая ткань рухнула на пол. Мы быстро расстелили её и переложили Сивого.

– Бывайте, доктор.

Подхватив края шторы и вынесли Сивого в коридор. Там, у входной двери, нас встретил Кот.

– Живой? – одними губами спросил он.

– Живой. Хватай край, Кот. Тяжелый он.

Втроем мы вытащили ношу на улицу. Там тут же подскочили остальные. Подхватили Сивого поудобнее и быстрым шагом, стараясь не шуметь, потащили его к берегу, где был спрятан ялик.

У ялика перевели дух. Осторожно опустили Сивого на дно лодки. Под спину раненого уложили спешно надранные пучки камыша и мешковину, укрыли от речной сырости той же бархатной шторой.

Еще раз внимательно посмотрев на трясущегося в ознобе Сивого, я отчетливо понял вести в наш сарай, с таким же успехом можно просто скинуть его за борт. В холодном сарае, да без ухода, он просто-напросто загнется.

– Вот что, Васька. К приюту правь.

Плыли долго, больше полутора часов. Ялик резал черную воду, подпрыгивая на мелкой, злой ряби.

Наконец, мы причалили у мостков Фонтанки, недалеко от заднего двора Приюта.

– Ждите здесь, у воды, – скомандовал я, вылезая на берег. – Сивого без команды не кантовать.

Добежав до приюта, я сразу направился в кабинет директора. Владимир Феофилактович сидел за столом, и что-то писал.

– Господи Иисусе… – прошептал он, подняв на меня взгляд. – Сеня… Что случилось? Ты в таком виде.

– Все хорошо, если можно, так сказать. У меня раненый. Ему нужен угол, тепло и уход. Прямо сейчас.

– Что⁈ – Владимир Феофилактович, не сразу понял, что я сказал, а потом замахал руками, как мельница. – Невозможно! Исключено! Это приют! Детское учреждение! Я сочувствую, правда. Но превращать детское заведение в лазарет… Я не могу так рисковать.

– Не можете, значит? – тихо спросил я, глядя ему в глаза. – Раненный и есть сирота, почти ребенок. А когда муку таскать надо было мешками, кто спину гнул? Он нам всем помогал. А теперь, когда беда пришла, мы его бросим?

Я сделал паузу, давя на совесть.

– В сарае у нас он загнется за пару дней. А здесь, в тепле, выживет. Неужели выгоните человека на смерть? Где же ваше христианское милосердие, учитель? Или оно только на чистую публику по расписанию работает? А?

Владимир Феофилактович молчал минуту, в отчаянии окидывая меня взглядом. Он был добрым человеком. Слабым, но добрым. А еще он был мне должен.

– Хорошо, Сеня, – тяжело вздохнув, наконец, произнес он. – В лазарет его, туда сейчас никто не ходит, доктора то нет.

– Отлично. Сейчас мы его принесем. Теперь о другом: понадобится врач. Нужен кто-то для перевязок.

– Есть такой, – подумав, сказал директор. – Франц Иванович Блюм. Старый фельдшер, немец, живет тут, на Шестой Роте. Он нас раньше обслуживал, пока деньги были. Человек он… исполнительный. Лишних вопросов не задает, если платить исправно.

В моей памяти тут же всплыл сухопарый немец, осматривавший меня после побоев в мастерской Глухова. Ну, фельдшер так фельдшер.

– Пойдет. Зовите Блюма. Заплачу.

– Но Сеня… – директор беспомощно развел руками. – Касса пуста. То что ты дал почти уже все потрачено.

– Оставьте это! Я же сказал – все расходы на мне, – жестко перебил я. – Лекарства, визиты Блюма, мясо на усиленное питание. Сирот я не объедаю. Деньги сейчас принесу.

Договорившись с директором, я вышел в коридор и шмыгнул в кладовку – дверь была не заперта. Оттуда по шаткой лестнице поднялся на чердак. В полумраке нащупал знакомую балку.

Я вытащил сверток. Сумма лежала серьезная, я быстро отсчитал сорок рублей. Остальное аккуратно завернул и сунул обратно, в темноту под крышей.

Прикинул в уме расклад. Пятнадцать рублей сейчас отдам директору – этого хватит, чтобы оплатить визиты Карла Карловича, лекарства и усиленное питание. Десятку отложил отдельно, во внутренний карман – это долг чести доктору Людвигу, надо будет занести, как обещал.

Оставшиеся пятнадцать в запас, на оперативные расходы. Пригодятся.

Я спустился обратно в кабинет.

– Вот, Владимир Феофилактович, – я положил пятнадцать рублей на стол. – На доктора. Купите мяса на бульоны. И еще… подберите из девчонок кто постарше да посмышленее. Пусть дежурят возле него, водой поят. Им из этих денег тоже выделите на гостинцы, чтоб стимул был ухаживать на совесть.

– Сделаем, Арсений, – кивнул директор, пряча деньги.

Я бегом вернулся к реке, где мерзли парни.

– Всё, добро дали. Тащим!

Мы аккуратно подняли импровизированные носилки из шторы и потащили Сивого в приют, в лазарет.

Где нас уже ждал Владимир Феофилактович. Рядом с ним, теребя края передников, стояли две девчонки. Лица смутно знакомые – кажется, я видел их раньше на кухне или во дворе за стиркой.

– Сюда кладите, – указал директор на застеленную кровать.

Мы бережно переложили Ивана. Он только глубже вздохнул, почувствовав под щекой подушку.

– Девочки присмотрят, – тихо сказал Владимир Феофилактович. – Они толковые.

– Спасибо, – я кивнул девчонкам. – Головой за него отвечаете. В долгу не останусь.

Оставив раненого друга в тепле, мы вышли обратно на сырой холодный воздух и направились к ялику.

Когда все расселись по банкам и оттолкнулись от берега, я обвел парней тяжелым взглядом, все сидели молча, глядя на серую воду.

– Теперь поняли? – спросил я жестко.

Они подняли головы.

– Зачем каждую копейку в общак откладывал, вместо того чтобы проедать да пропивать?

Я кивнул в сторону удаляющегося здания приюта.

– Не было бы у нас сейчас этих денег – сдох бы Иван под забором или в холодном сарае. Ни один доктор к нам бесплатно не пошел бы. А так – он в тепле, накормлен и лечить его будут как человека.

Парни молчали. Но я видел по глазам – урок усвоен. До них наконец дошло, что общак – это не моя прихоть, а их жизнь.

Васян шмыгнул носом и серьезно кивнул. Кот молча похлопал меня по плечу.

Авторитет – штука нематериальная, но весит много. И сегодня я этот вес взял.

Мы поплыли к нашему сараю. Потратив с четверть часа, я смог поймать караван барж, и за двугривенный прицепиться к последней барке. Примерно через час мы уже были дома.

Добрались до нашего сарая уже совершенно без сил. Ноги гудели, руки тряслись от перенапряжения. Я выудил из кармана целковый и протянул его Спице.

– Дуй в лавку. Возьми колбасы, хлеба свежего, чего-нибудь сытного. Живо.

Спица вернулся быстро, притащив пахучий круг колбасы и пару больших караваев. Ели мы жадно, молча, отрывая куски хлеба и закусывая колбасой прямо с палки. Никто не проронил ни слова – жевали, глотали, набивали животы, чтобы заглушить стресс. Как только последний кусок был проглочен, нас всех накрыло. Мы просто повалились, кто где сидел, и мгновенно провалились в тяжелый, черный сон. Организм взял свое.

Проснулся я, когда солнце уже перевалило за полдень. Встал, размял затекшую шею. Голова была на удивление ясной. Всё улеглось, сгорело в топке сна. Остался только холодный, жесткий расчет.

Я сел на ящик, глядя на сопящих парней, и начал думать.

Козырь, явно с его подачи. Кремень сам бы не рыпнулся. Да и быков он дал. Ждать, пока нас придут резать нельзя. Надо бить первыми. Но бить вслепую – глупость. Сначала нужна разведка. Мне нужно знать врага в лицо: кто он, где его найти, какие у него силы.

План сложился быстро. Нужно собрать слухи. Для этого идеально подойдет Кот – он хитрый, умный, язык у него подвешен, да и рожа такая, что везде за своего сойдет. Пусть походит, послушает, может, с Бяшкой поговорит аккуратно – тот наверняка что-то слышал краем уха.

И еще нужен язык. Конкретный, знающий человек. Кремень или Штырь. Эти двое точно чего-то знают. Значит, надо найти этих недобитков. Вытрясти из них всю душу, узнать всё, что знают. Крысы должны ответить.

Когда народ начал просыпаться.

– Кремень где сейчас обитает, кто знает? – спросил я, обводя взглядом хмурых парней. – Нам его найти надо. Срочно.

Упырь почесал грязную шею.

– Да кто ж его знает… Но Сивый сказывал… – он запнулся. – Помнишь, ты его под мост отправлял в тайник за чаем?

– Ну?

– Туда Кремень и вернулся то. Сивый и не полез. Может, они и сейчас там? Место сухое, от ветра закрытое. Проверенное.

– Глянем, – решил я. – Подъем! Выходим все.

Сборы были недолгими. Оружия у нас толком не было. Стилет был только у меня. Парни, понимая, что идем не на прогулку, начали вооружаться чем попало. Настрой был решительный. Мы шли не просто драться – мы шли за ответами.

До старого места добрались быстро. Под каменным сводом моста было темно и сыро.

Оглядев его из далека и поняв, что там ни кого нет. Решили проверить. Пусто. На земле валялись тряпки, битые бутылки, кострище холодное. Следы были, но старые, припорошенные пылью.

– Ушли, гады, – сплюнул Упырь. – Залегли на дно где-то.

Я задумался.

– Вспоминаем вчерашнее. – Если бы они сидели здесь, они бы до плаца долго добирались. Если бы там кто приглядывал. Мы успели бы уйти. А они появились быстро. Значит, лежка у них под боком у Семеновского.

– Так там же голое поле, – возразил Спица. – Где там лечь-то?

– Найдем, – отрезал я. – Идем к плацу.

Когда мы подобрались к Семеновскому, стало ясно, что просто так там не походишь. На валах, где вчера была тьма, теперь горели костры, ходили солдаты с винтовками. Гарнизон после ночной пальбы выставил усиленные караулы.

Мы залегли в кустах у Обводного канала.

– Наверх нельзя, – прошептал я. – Загребут. Они где-то внизу должны быть. В норах.

Я оглядел местность. Железнодорожная насыпь, опоры Американского моста, кучи мусора, склады… Мест полно.

– Делимся, – скомандовал я. – Кот, бери Шмыгу, идите вдоль насыпи в ту сторону. Васян, ты со Спицей – под мост, проверьте опоры ближе к воде. Мы с Упырем здесь пройдемся. Искать тихо. Увидите кого – не лезть. Сюда возвращайтесь.

Парни разбежались тенями.

Мы с Упырем начали обходит округу. Первым вернулся Кот со Шмыгой, злой и мокрый. – Нет никого.

Я уже начал нервничать. Неужели ушли совсем? Или я ошибся в расчетах? Тут повявился Спица. Глаза горят, дышит тяжело.

– Сень! – зашипел он. – Нашли!

– Где?

– Под мостом, в самой глубине, где балки сходятся. Там закуток такой, с насыпи не видно и с воды не подлезть. Костерок жгут, тихо сидят.

– Много их?

– Не разглядели, темно. Но один точно стонет. Васян там рядышком остался.

Я хищно улыбнулся.

– Веди.

Мы собрались в кучу и двинулись за Спицей, и привел к Васяну, который махнул рукой в сторону моста.

Там, прикрытый от ветра рваной рогожей, тлел крошечный костер. У огня сидели двое. Один, обмотав ногу грязными тряпками, баюкал колено. Штырь. Второй лежал пластом. Кремень. Чуть в дали от костра еще было пару мелких фигур.

Мы вышли из темноты полукругом, отрезая пути к отходу. Хрустнул гравий под сапогом Васяна. Кремень дернулся, выронил тряпку. Увидев нас, он застыл. Штырь попытался подорваться, но боль в простреленном колене швырнула его обратно в грязь.

– Ну, здравствуйте, девочки, – тихо сказал я.

Глава 12

Глава 12

Грохот проходящего над головой поезда заглушил мои последние слова, но эффект они произвели правильный.

Штырь, вытянув сломанную ногу, злобно зыркнул на нас исподлобья. Рядом сидел Кремень. Вид у него был паршивый: лицо – сплошной сине-багровый отек, челюсть перекошена. Мой вчерашний подарок давал о себе знать. Увидев меня, он побледнев, вскочил, оглянулся, явно прикидывая сбежать, но понял что не выйдет, тяжело вздохнув уселся обратно зоркая по сторонам. Штырь дернулся было, но тут же взвыл: поврежденная нога не оставляла ему никаких шансов на побег.

Я демонстративно огляделся по сторонам, даже заглянул за соседнюю опору, словно кого-то искал.

– А где ваша гвардия? – с издевкой спросил я, глядя на подранков. – Рыжий где? Мелочь пузатая? Куда делись?

В ответ – только тяжелое, хриплое сопение Штыря и мычание Кремня.

– Разбежались, значит… – с деланным сочувствием протянул я, качая головой. – Бросили атаманов подыхать. Эх, как тяжело быть тупым и жадным. Скупой платит дважды, а тупой всю жизнь.

Штырь сплюнул в костер и отвернулся. Кремень только втянул голову в плечи.

Меня такое молчание не устраивало. Слишком много чести – сидеть перед нами и корчить гордых партизан.

Я обернулся к своим парням. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга стояли полукругом, сжимая в руках кто палку, кто камень. В их глазах не было жалости.

– Чего-то они невеселые, – холодно бросил я, кивнув на сидящих. – И неразговорчивые совсем. Так обрадовались, нас увидя, что языки проглотили. Или в жопы засунули – что то я и не пойму. Приведите-ка их в чувства! Намните бока, чтоб языки свои достали и рассказали нам, когда и как ссучились!

Команду повторять не пришлось. Стая тут же сорвалась с места.

Васян шагнул первым и с глухим звуком, будто в гнилой мешок ударили, отвесил Штырю тяжелого пинка под ребра. Тот охнул, сложился пополам и ткнулся лицом в землю. Кот и Упырь налетели на Кремня. Шмыга и Спица, пользуясь моментом, подскочили с боков, добавляя куда придется.

Били молча, деловито, вымещая всю злость за бессонную ночь, за страх, за раненого друга. Под сводами моста раздавались только глухие удары, хруст и сдавленные стоны. Кремень пытался закрыться руками, но Упырь ловко отбил ему локти, открывая корпус для ударов. Штырь вертелся ужом, получая сапогами по почкам и печени. Что-то орал даже.

Это была не драка. Это было втаптывание в грязь.

Я смотрел на это секунд десять. Достаточно, чтобы сбить спесь, но мало, чтобы убить.

– Харэ! – рявкнул я, поднимая руку.

Парни замерли не сразу – инерция ярости тащила вперед. Васян занес было ногу для финального удара, но сдержался, тяжело дыша.

– Отставить, – повторил я тише. – Не зашибите до смерти. Они нам пока живые нужны.

Мои волки неохотно отступили на шаг, давая пространство. Враги валялись в грязи, хрипя и жадно хватая сырой воздух, лица в крови. Штырь держался за бок, Кремень тихо подвывал, обеими руками держась за сломанную челюсть.

– Не фейте, флассы! – простонал он, прикрываясь руками. – Мы фе фвои!

– Говори гад, – пнул Васян Кремня.

Но Кремень лишь мотал головой, пытаясь прикрыться от удара.

– Пришлый, сука, не бей, сука-сука-сука! – быстро визжал Штырь.

Я смотрел на корчащиеся в грязи тела и быстро прокручивал в голове варианты. Взгляд упал на черную, маслянистую гладь Обводного канала, плескавшуюся в паре метров от нас. От воды тянуло могильным холодом. Осень в Петербурге не шутит, вода сейчас – градусов пять, не больше. Для здорового человека купание в такой воде – шок и гарантированная болезнь. Для доходяг это билет в один конец. Не сразу. Сначала переохлаждение, потом пневмония. Природа сама доделает то, что не хочу делать я. Тихо, мирно. Естественным, так сказать, путем.

Решение щелкнуло в голове, как затвор.

– В воду их, – скомандовал я, пряча стилет. – Освежиться им надо.

– Пришлый, ты че, паскуда⁈ – взвыл Штырь, поняв, с чему идет дело. Он попытался отползти, цепляясь пальцами за землю. – Холодно же! Помрем! Не надо!

На мгновение я даже его немного зауважал: мелкий гаденыш держался куда смелее долговязого и грозного с виду Кремня.

– Не помрете, если говорить быстро будете, – бросил я. – Тащите!

Парни замялись лишь на секунду, но, поймав мой жесткий взгляд, кинулись исполнять. Васян и Кот ухватили упирающегося, визжащего Штыря за шиворот и пояс. Он брыкался, выл, цеплялся, но против Васяна был как щенок против волкодава. Его проволокли по острым камням насыпи к самому урезу. Упырь и Спица со Шмыгой подхватили под руки обмякшего Кремня. Тот даже не сопротивлялся – только мычал и бессильно перебирал ногами, волоча их по грязи.

– Давай! – рыкнул Васян.

Размах. Всплеск. Черная вода взорвалась фонтаном брызг, принимая тела. Штырь ушел под воду с головой, захлебнулся собственным криком, вынырнул, фыркая и дико вращая глазами. Кремня швырнули следом, чуть поближе.

Глубина там была небольшая – у берега по пояс, чуть дальше – по грудь. Но дно илистое, вязкое, засасывающее.

Они барахтались в черной жиже, поднимая ил.

Штырь барахтался у самой кромки, вгрызаясь пальцами в скользкую, покрытую мазутной пленкой грязь. Сломанная нога тянула его на дно, как якорь. Он пытался подтянуться, выбросить тело на камни, но сил не хватало – ледяная вода уже сковала мышцы. Его колотило так, что брызги летели во все стороны, а зубы выбивали пулеметную дробь.

Кремню пришлось хуже. Его отнесло чуть дальше, где дно уходило из-под ног. Он стоял по грудь в черной жиже, бессильно опустив руки. Еще минута–другая, и он просто молча уйдет под воду.

Я подошел к самой кромке воды. Стоял на сухом камне, возвышаясь над ними, как судья.

– Ну что, – спросил я громко, перекрывая гул ветра в пролетах моста, – как водичка? Бодрит?

Штырь поднял на меня взгляд. В нем больше не было злости, только смертельный страх.

– Вытащи… с-с-сука… – простучал он посиневшими губами. – Вс-с-се с-с-скажу… Христа ради…

– А вот теперь поговорим про дела наши скорбные, – кивнул я. – И советую не врать.

Штырь заскулил, царапая ногтями камень. До него доходил смысл моих слов. Обида, злость, холод – все смешалось в одну гримасу боли.

Я присел на корточки, чтобы он лучше видел мое лицо.

– Те двое? – спросил я вкрадчиво. – Что с вами были? Серьезные ребята, не вам чета.

Штырь стучал зубами, не в силах выдавить ни слова.

– Лысый такой, – напомнил я. – Здоровый. Я его кончил там, на валу. И второй, которого я пером в пузо пощекотал – он как, дышит еще? Или уже червей кормит?

При упоминании Лысого Штырь дернулся, будто его током ударило.

– Ч-череп… Эт-то Череп б-был… – выдавил он, заикаясь на каждом слоге. – Д-душегуб лютый… Второй, Рябой.

– Кто они?

– К-козырь их д-дал… Ч-чтоб н-наверняка…

– Рябой выжил?

Штырь судорожно сглотнул грязную воду, попавшую в рот.

– Н-не знаю… Не ж-жилец он… К-крови много б-было… Он попытался подтянуться повыше, но руки соскользнули. – Я в к-кусты отполз… в-видел…

– Что видел?

– Солдаты… г-городовые… – Штырь захлебывался словами и дрожью. – П-повязали его… Он ид-дти не мог… у-увезли… Замели Рябого! В б-больничку тюремную, наверно…

Я кивнул. Информация ценная. Значит, один мертв, второй под арестом. Козырь потерял двух серьезных бойцов. И теперь полиция будет трясти Рябого. Если он заговорит – у Козыря будут проблемы. А проблемы Козыря – это мои возможности. Но и опасность: теперь он точно спустит на нас всех псов.

– Ну вот, видишь, – сказал я спокойно. – Можешь же, когда хочешь.

– В-вытащи… – прохрипел Штырь, протягивая ко мне посиневшую руку, похожую на куриную лапу. – С-с-скажу про К-козыря… Вс-се скажу… Г-где сидит… С-сколько денег… Т-только не дай п-подохнуть…

– Подумаю, – кивнул я, не сдвинувшись с места. – Если скажешь то, что мне нужно. И скажешь быстро, пока у тебя язык к небу не примерз.

Штырь закивал так часто, что брызги полетели с мокрых волос.

– Кто он такой, этот Козырь? – спросил я жестко. – Чего он такой борзый?

– С-серьезный он… – застучал зубами Штырь. – В иваны м-метит…

Я присвистнул. В иваны? Это высшая масть, элита преступного мира. Если Козырь лезет на эту гору, значит, зубы у него длинные.

– И на чем он поднялся?.

– Вся Л-лиговка под ним… Скупщики, м-маклаки, лавочники… К-кто чего украл – д-долю ему несут. Д-десятину… А кто н-не несет – того ф-фараонам сдает. Дела еще всякие…

– Где он сидит? Где его лежбище?

– Т-трактир Лондон… На Л-лиговке… Кремень туда к нему ходил.

Я кивнул. Слышал уже про него. Место с претензией на шик.

– О-он там п-постоянно… В комнате… Там он д-дела решает, п-просителей принимает…

– А живет где? Спать-то он куда ходит?

Штырь мотнул головой, и в глазах его мелькнула паника.

– Н-не знаю! В-вот те к-крест, н-не ведаю! Н-не по чину нам… У н-него хата где-то на ч-чистой улице…

– Ладно, – процедил я. – Поверим. А теперь главное. Сколько у него штыков?

Штырь попытался подтянуться повыше, вода заливалась ему за шиворот.

– М-много… Ч-человек д-десять… или п-пятнадцать… П-постоянных… Как Ч-череп… Да такие, к-как мы… п-подхвате… Е-если свистнет – п-пол-Лиговки сбежится…

Я выпрямился. Картина складывалась.

– Ну в-все… В-все сказал… – прохрипел Штырь, протягивая ко мне руку. Пальцы у него были белые, скрюченные, как у мертвеца. – Т-тяни! Т-ты обещал! С-слово давал!

Кремень тоже замычал и попытался выбраться, вот только то ли поскользнулся то ли оступился и нырнул под воду и вынырнул спустя пару секунд.

После всего, что они наделали?

Штырь – калека с перебитой ногой. Кремень – овощ с раздробленной челюстью. Если я их вытащу, мне придется их добить, чтобы не оставлять свидетелей. Или отпустить, чтобы поползли к Козырю и рассказали, как я их унижал? Нет. Я не палач и не буду резать им глотки. Но и спасителем не нанимался.

– Я обещал, что поговорю с тобой, – тихо сказал я, глядя в полные надежды и ужаса глаза Штыря. – Но не обещал, что вытащу.

– Ч-что?.. – Штырь замер, не веря своим ушам. – Т-ты ж… Ты ж ч-человек… Н-не зверь…

– Я человек, – кивнул я. – Вы – крысы. А крысы умеют плавать. Вот и плывите.

Я развернулся спиной к каналу.

– С-стой!!! – страшный, нечеловеческий вопль ударил в спину. – С-сука!!! Н-не уходи!!! Б-братцы, п-помогите!!!

– Пойдемте, – бросил я парням не оборачиваясь.

– Сень… – неуверенно начал Кот, глядя то на меня, то на черную воду.

– Уходим! – рявкнул я так, что вопросы отпали сами собой. – Река сама решит. Выплывут – значит, фартовые. Нет – значит, судьба такая. Марать руки я об них не буду.

Мы двинулись вверх по насыпи. Сзади, из черноты под мостом, еще доносились всплески и проклятия, но они быстро слабели. Холод делал свое дело. С переломами, в ледяной воде, в мокрой одежде… Им осталось минут десять, не больше. Потом сон, безразличие и темнота.

Чистая работа. Просто несчастный случай.

Но на душе было паскудно. Холодный расчет – штука полезная, но привкус у него… металлический. Я сплюнул вязкую слюну. Плевать.

Крики за спиной стихли. То ли шум ветра и далекого города заглушил их, то ли у тех двоих просто кончились силы. Парни шли молча, ссутулившись. Плечи опущены, взгляды в землю. Чувствовалось, что победа над врагом не принесла радости.

– Сень… – не выдержал наконец Кот.

Он остановился, нервно теребя пуговицу. Обычно говорливый и дерзкий, сейчас он выглядел потерянным.

Остальные тоже затормозили, хмуро глядя на меня. Они молчали, но в их глазах читалось то же самое. Это перебор.

– Что? Хотели, чтобы мы их живыми оставили? – резко спросил я, разворачиваясь.

– Да лучше б ты их сразу кончил! – выпалил Кот, и голос его дрогнул. – Чик – и все, не мучились бы. А так… Как котят в мешке топим. Жутко это. Они ж там замерзают заживо.

– Жутко, говоришь? – Я шагнул к Коту вплотную, заглядывая в глаза. – А как же то, что они сотворили тогда? Кремень сдал. А Штырь по своей тупости и жадности привел Козыря. А ведь я не тронул их. У них был шанс. Они им не воспользовались. И даже сейчас я не взял кровь на руки. А дал шанс, хоть и небольшой. Могут выбраться на берег, там костер.

Упырь угрюмо кивнул.

– А насчет того, если выживут… – Я усмехнулся, и от этой улыбки Кот поежился. – Не выживут они. Вода ледяная. У них переломы. Воспаление легких их сожрет за пару дней. А если даже и выкарабкаются…