Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Тот замер, недоверчиво глядя на меня.

– К какому-такому делу-то?

– К прибыльному. Но для него руки нужны. Ловкие, цепкие. И здоровые. – Я наклонился к нему через стол. – Ты сам посуди, голова садовая. Ежели у тебя рука отгниет, или культя останется – ты как народ щипать будешь? Или форточку открывать? Чем за карниз держаться станешь? Зубами?

До него начало доходить. В глазах мелькнуло понимание. Одно дело, милостыню культей просить, и совсем другое – работать по специальности, где пальцы – это все.

– Понял? – спросил я.

– Понял… – тихо кивнул он. – Ладно, плавда твоя. Давай своего лекаля, Сенька!

Доев, мы поставили посуду на лавку, и я во весь голос заговорил:

– Спасибо, хозяюшки! Накормили досыта.

– Спасибо, – тут же донеслось и от Яськи.

– Ну а мы, – я повернулся к Коту и Упырю, – делом займемся. Пошли наверх.

Черех кладовку мы поднялись по скрипучей лестнице на самый верх, под крышу. Чердак приюта был огромным, темным и пыльным. Сквозь слуховые окна пробивались лучи света, в которых плясали пылинки. Пахло сухим деревом и голубиным пометом. В углу валялся какой-то хлам: сломанные стулья, старые рамы, тряпье.

Я прошелся по гулким доскам, оценивая пространство.

– Вот что, братва, – сказал я, обводя рукой помещение. – Скоро зима, надо переезжать из сарая. Здесь обоснуемся. Сухо, тепло – труба от печи как раз здесь проходит. Места – хоть танцуй.

Кот пнул какую-то рухлядь.

Я подошел к люку, через который мы поднялись из коридора приюта.

– Этот ход досками забьем, – решил я. – Наглухо. Чтоб из приюта сюда хода не было. А вон там, – я указал на другую лестницу, – другой ход в переулок. Отдельный. Чтоб мы сами по себе, а приют – сам по себе.

– Дело говоришь, – одобрил Упырь.

– Именно, – кивнул я. – Только с воспитателем, с Феофилактовичем, перетереть надо. Чтоб он не возражал, что мы чердак оккупируем. – Я отряхнул руки от пыли. – Ну да это я решу. Он мужик понятливый, договоримся. – И посмотрел на парней. – Согласны?

– Согласны, – в один голос ответили Кот и Упырь, даже Яська кивнул.

– Здесь побудьте, и мелкого не обижать, – показал я Коту кулак.

Оставив парней осваивать чердак, я спустился к кабинету директора. Постучал для проформы и, не дожидаясь ответа, вошел.

Владимир Феофилактович сидел за столом, заваленным горами бумаг, и вид имел самый несчастный. Он что-то судорожно подсчитывал на счетах, то и дело поправляя сползающее пенсне.

– А, Арсений… – Он поднял на меня усталые глаза. – Ты? Слышал шум… Опять твои орлы?

– Мои, Владимир Феофилактович. Покормить их надо было. Но я к вам по другому вопросу. Хозяйственному.

Прошел и по-хозяйски сел на стул напротив, глядя ему прямо в глаза.

– Зима на носу, Владимир Феофилактович. Ночи холодные, скоро заморозки ударят.

– К сожалению, – вздохнул директор. – Дров мало…

– Я не про дрова. Я про моих парней. Мы сейчас в лодочном сарае кантуемся, у Каланчевской. Но там щели в палец толщиной, буржуйка не спасает. Да и скоро сарай закроют – как лед на Неве встанет, хозяин туда ялики на зимовку загонит.

Феофилактович напрягся, предчувствуя недоброе.

– И… к чему ты клонишь?

– Мы люди скромные. Нам бы крышу над головой. Чердак пустует. Огромный, теплый, труба там проходит. Голуби там гадят да хлам гниет.

Директор аж подпрыгнул на стуле.

– Чердак⁈ Арсений, ты в своем уме? Это же! И потом, как это будет выглядеть? Криминальные личности, живущие под крышей благотворительного заведения? Нет, нет и еще раз нет!

Он замахал руками, как мельница.

– Категорически не могу! Ведь я не владелец этого здания, даже не управляющий. Ну не имею я права распоряжаться и самовольно селить туда посторонних. Это подсудное дело!

Я выждал паузу, давая ему выплеснуть эмоции, а потом заговорил спокойно, жестко, расставляя слова как гвозди:

– Владимир Феофилактович. Вы не можете распоряжаться, верно. Значит, и разрешить официально не можете. Но и запретить – тоже. Вы же не владелец.

– Это софистика! – возмутился он.

– Это жизнь. Давайте так: мы заселяемся тихо. Никакого официального разрешения вы нам не даете. Мы просто… там живем. Сделаем вид, что вы нас не замечаете. Как голубей.

– Арсений!

– Послушайте, – перебил я его, наваливаясь грудью на стол. – Мы никого не побеспокоим. Ходить через приют не будем. Ход заколотим. Лазить будем через черный, что в переулок, петли смажем. С улицы – сразу на крышу. С вашими воспитанниками пересекаться не станем. У вас – своя жизнь, у нас – своя. Тише воды ниже травы.

Феофилактович снял пенсне и начал протирать его платком. Руки у него дрожали.

– Это авантюра… Если узнают…

– Не узнают, если сами не скажете. А нам, Владимир Феофилактович, деваться некуда. Не звери же мы, чтоб на морозе подыхать. Вы же добрый человек, христианин. Не выгоните же вы нас в снег?

Я давил. Ставил перед фактом. Он понимал, что силой меня не выгнать – городовых он звать не станет.

– Ох, Арсений… – простонал он, надевая пенсне обратно. – Вгонишь ты меня в гроб. Ладно… Если вход отдельный… И чтоб тихо! Никакого шума, пьянок, драк!

– Могила, – кивнул я. – Слово даю.

Первый раунд был за мной. Теперь нужно было закрепить успех и подсластить пилюлю.

– И вот еще что, Владимир Феофилактович. Я ж понимаю, что вам проблему создал. Но я и решение принес. – И кивнул на горы бумаг. – Вижу, зашиваетесь вы. Тяжело одному хозяйство тянуть?

Директор горестно махнул рукой.

– Не то слово. А еще за детьми следить, учебный процесс… Ипатыч в этом деле не помощник.

– Во-от, – протянул я. – А у меня есть человек. Золотой. Студент. Константином звать. Умница, интеллигент, из хорошей семьи. Почти закончил институт, но… – я сделал неопределенный жест рукой, – обстоятельства. Выгнали. Восстанавливаться пытается.

Феофилактович насторожился.

– Выгнали? За что? Политический?

– Да какой там политический, – отмахнулся я. – Так, молодо-зелено, за правду пострадал. Но парень честный, грамотный. Ему сейчас тоже угол нужен и стол, чтоб заниматься. Так вот, – я подался вперед, – возьмите его к себе, Владимир Феофилактович! Помощником. С детьми поможет – грамоте учить, арифметике, истории. Он же педагог прирожденный, спокойный, вежливый. Прям как вы.

Владимир Феофилактович задумался. Видно было, что предложение заманчивое. Помощник ему был нужен как воздух.

– Студент, говоришь… Незаконченный… И тоже без жилья? Арсений, ты меня без ножа режешь. Опять какой-то сомнительный элемент. После твоих… – он кивнул на потолок, намекая на моих парней, – мне еще одного вольнодумца не хватало. Опять же, что у него будет с жалованием?

– Владимир Феофилактович, – сказал я с укоризной. – Я вас хоть раз подвел? Врал вам?

Он замялся.

– Ну… в целом нет. Деньги ты приносил, продукты доставал…

– Вот. И сейчас правду говорю. Костя – клад. Если не возьмете – жалеть будете. Пропадет парень на улице, сопьется или сгинет. А так – и вам польза огромная, и доброе дело сделаете. Спасете душу интеллигентную. А с жалованием – решим. Он уроки за проживание давать будет. Ну а за помощь вам – накинем по самому минимуму. Деньги найду.

Я встал, давая понять, что разговор окончен.

– Он завтра придет. Вы просто посмотрите на него, поговорите. Не понравится – гоните в шею. А понравится – будет у вас правая рука.

Феофилактович посмотрел на меня. Вздохнул так, что бумажки на столе шевельнулись.

– Господи, да за что мне это… Ладно. Пусть приходит. Погляжу я на твоего студента. Но ничего не обещаю!

– Конечно, – улыбнулся я. – Только посмотреть. Владимир Феофилактович. Еще один вопрос есть. Бумажный. – Помнится, мы с вами уговор имели. Насчет списка благотворителей. Вы сделали?

Директор тяжело вздохнул и полез в ящик стола.

– Сделал, Арсений. Сделал… Только толку-то?

Он вытащил папку, развязал тесемки и протянул мне несколько листов плотной бумаги, исписанных с двух сторон его аккуратным, каллиграфическим почерком с завитушками.

– Вот. Список. Я, как ты и просил, отобрал самых… состоятельных и известных.

Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.

Первыми шли представители высшего света и чиновничества:

Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский – попечитель, известный своей благотворительностью.

Графиня Софья Владимировна Панина.

Действительный статский советник Победоносцев.

и др.

Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:

Григорий Григорьевич Елисеев – глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.

Николай Николаевич Брусницын – кожевенный король.

Варгунины – бумажные фабриканты.

Сан-Галли Франц Карлович – чугунолитейный магнат.

Нобели – нефть и механика.

и др.

Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.

– Солидный список, – хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. – Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти – приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?

Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.

– Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.

Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.

– К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…

– И как? – спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.

– Как… – горько усмехнулся он, не поднимая глаз. – Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, – говорит, – не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.

Голос его дрогнул.

– Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.

Он махнул рукой.

– А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.

– Приезжали? Сюда? – удивился я. – И что?

Он начал загибать дрожащие пальцы.

– Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.

Директор горестно вздохнул.

– Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»

Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.

– А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, – продолжал жаловаться учитель. – Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.

– Бог подаст, – резюмировал я цинично. – Ладно, забудьте.

– От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие – сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.

– В мастерской? – уточнил я.

– Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется – будет толк или нет, – пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…

– Это уже хлеб, – кивнул я. – Если заказ дадут – мы себя сами прокормим.

– Если дадут… – эхом отозвался директор. – Но это все мелочи, Арсений.

Лицо Владимира Феофилактовича помрачнело, стало серым и старым.

– Вчера приют посетил генерал Липгард, Иван Осипович. Человек старой николаевской закалки. Из тех, у кого пуговицы на мундире заменяют совесть, а устав – Евангелие.

Я напрягся.

– И чего хотел его превосходительство?

– Долго бродил по залам, брезгливо трогал колонны, стены ковырял тростью. И все удивлялся, почему детей еще не распределили по казенным заведениям после того несчастного происшествия с Мироном Сергеичем.

Владимир Феофилактович передразнил скрипучий генеральский бас:

– Анархия! Что это за самоуправство? Какой-то воспитатель возомнил себя директором и требует деньги у порядочных людей! Иван Осипович так и заявил: напишет представление в Ведомство учреждений императрицы Марии и в городскую думу пойдет. Порядок, говорит, наводить будет.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная, злая решимость.

Порядок наводить. Знаем мы их порядок. Разогнать всех к чертям собачьим по работным домам, где дети мрут как мухи, а здание – под склады или казармы отдать. Или себе под дачу приписать.

– И что, денег тоже не дал? – спросил я, хотя и так знал ответ.

– Ни гроша, – подтвердил Владимир Феофилактович, опуская голову на руки. – Сказал, что по закону мы вообще существовать не должны. Так что скоро нагрянет комиссия.

Я лишь усмехнулся.

– Не вышвырнут, – тихо сказал я. – Пусть пишет. Бумага все стерпит. А мы посмотрим, чья возьмет. Общественное мнение такое общественное.

Я похлопал себя по карману, где лежал список адресов.

Выйдя от директора, я услышал внизу шум и увидел лекаря, что в лазарет шел, и рванул на чердак.

Я буквально взлетел по лестнице.

– Подъем, братва! – скомандовал.

Кот и Упырь, которые уже успели примоститься на каких-то старых тюфяках, вопросительно подняли головы. Яся же что-то ногой ковырял.

– Лекарь приехал, – бросил я. – Блюм внизу, в лазарет пошел. Так что сворачиваем посиделки. Яську надо показать, да и Сивого проведать.

Мы скатились вниз и направились к лазарету. У самой двери я притормозил.

– Ну, с Богом, – выдохнул я и толкнул створку.

В нос ударил тяжелый, густой дух карболки, смешанный с запахом гниющего мяса и лихорадочного пота.

Карл Иванович Блюм стоял у кровати Сивого. Он как раз менял повязку.

Я подошел ближе, и сердце екнуло. Сивый выглядел плохо.

Гораздо хуже, чем вчера. Лицо его горело нездоровым румянцем, на лбу выступила крупная испарина, губы потрескались и посерели. Он метался в бреду, что-то бессвязно бормоча, пальцы скребли простыню.

Сама рана выглядела жутко – края покраснели и припухли, сквозь бинты проступала желтовато-зеленая дрянь.

– Карл Иваныч? – тихо окликнул я.

Блюм обернулся, поправил пенсне окровавленными пальцами в перчатках.

Вздохнул он тяжело.

– Плохо дело. – И кивнул на рану. – Нагноение пошло. Сепсис. Жар сильный. Организм борется, но… яд в крови гуляет. Может и не выдержать воспаления. Сердце слабое, истощенное уличной жизнью.

Я стиснул зубы, глядя на друга. Мы его вытащили с того света, приволокли сюда, в тепло… Неужели зря?

– Что нужно? Лекарства? Деньги? – спросил я жестко.

– Время, – развел руками фельдшер. – И молитва, если верите. Примочки делаю, рану чищу, но я не Господь Бог. Кризис будет сегодня-завтра. Если переживет – выкарабкается.

Он закончил перевязку, укрыл Сивого простыней и вытер руки тряпкой.

Я подтолкнул вперед дрожащего Яську, который прятался за спиной Упыря.

– Давай, герой. Выходи. Показывай свой сувенир.

Яська, всхлипнув, протянул левую руку.

Блюм брезгливо осмотрел.

Кот отвернулся, Упырь лишь поморщился.

Блюм потыкал пинцетом. Яська даже не ойкнул – чувствительности там уже не было.

– Гангрена, сухая, переходящая во влажную, – констатировал немец без эмоций, словно говорил о погоде. – Некроз тканей. Кость задета.

– Ну сто, залесись меня? – с надеждой спросил Яська, заглядывая доктору в глаза.

– Залечу, – кивнул Блюм. – Пилой.

Яська побледнел, качнулся и отдернул руку, прижав ее к груди.

– Как… пилой? Да вы осуели тут, сто ли?

– Ампутация, мой юный друг. Резать надо. Эти два пальца мертвы, их уже не спасти. Если их не убрать, гниль пойдет выше, на кисть. А там и до локтя недалеко. Или до могилы.

– Не дам! – взвизгнул Яська, пятясь к двери. – Мои пальсы! Не дам лезать!

– Твои, твои, – успокоил я его, положив тяжелую руку на плечо и не давая убежать. – Только они тебя убивают.

Я посмотрел на фельдшера.

– Режьте, Карл Иваныч. Прямо сейчас. Пока он не передумал.

Но Блюм отрицательно покачал головой, снимая пенсне.

– Найн. Я не возьмусь.

– Почему? – искренне удивился я. – Вы ж фельдшер.

– Я фельдшер, а не хирург! – возмутился он. – Тут кость пилить надо, суставы вычленять, лоскут формировать, чтоб культя рабочая была. Инструмента у меня нет подходящего, эфира нет. На живую пилить? Он же от болевого шока умрет у меня на столе! Нет, ищите настоящего доктора. В больницу везите, в хирургию.

Я выругался про себя. В больницу…

– Ладно, – кивнул я. – Понял. Спасибо за правду, Карл Иваныч.

И повернулся к Яське, который зашелся мелкой дрожью.

– Не дрейфь, малец. Найдем мы доктора. Сделает все как надо, чистенько. Будешь как новенький, только чуть легче весом.

Бросив взгляд на бледного Сивого, я вздохнул, а Кот и Упырь пару минут постояли с ним рядом.

Мы вышли из лазарета в коридор. Настроение было паршивое. Сивый плох, с Яськой проблема, которую надо решать срочно… Мальчишка семенил рядом, глядя на меня снизу вверх преданными, но испуганными глазами. Он понимал, что его судьба сейчас висит на волоске.

– Сень… – прошелестел он. – А сто мне тепель делать-то? Лука-то… того.

– Что делать, что делать… Жить, – буркнул я. – Работать будешь. Я ж сказал – при деле будешь. Пальцы не голова, без них прожить можно.

Яська помолчал, переваривая. Потом, видимо, любопытство пересилило страх перед ампутацией.

– Сень, а как это – «фолтосник»? – спросил он, смешно морща лоб. – Ты говолил – фолтосник… Это кто такой? Стекла мыть, сто ли?

Кот, шедший сзади, фыркнул. Упырь тоже криво улыбнулся.

– Стекла мыть… – передразнил Кот. – Ага. Изнутри.

Я остановился. Ситуация дурацкая, но надо было как-то разрядить обстановку, сбить этот мрачный настрой после лазарета. Да и проверить мальчишку в деле стоило прямо сейчас.

– Форточник, Ясь, это птица высокого полета, – усмехнулся я. – Это тот, кто в любую щель без мыла пролезет. Вот смотри.

Мы как раз проходили мимо окна в конце коридора. Окно было старое, арочное, с широким подоконником и массивной рамой. В верхней части была открыта форточка.

– Видишь дырку? – указал я на форточку.

– Визу.

– Получится у тебя туда нырнуть? Прямо сейчас?

Яська глянул на форточку, на меня, потом снова на форточку. В глазах его, только что полных слез, загорелся азарт. Он прикинул размер.

– А то! – фыркнул он. – Запросто!

– Ну, давай. Покажи класс.

Я подсадил его на подоконник.

– Давай, лезь. Как будто за тобой черти гонятся. Кот, держи его за ноги, чтобы не вывалился наружу.

Яська мгновенно преобразился. Из забитого, дрожащего заморыша он превратился в ртуть. Он не лез, а втекал. Сначала голова, потом плечи – одно за другим, змеиным движением, – потом подтянул тощее тело… Ни звука, ни скрипа. Секунда – и он уже наполовину там, висит, уцепившись ногами за раму, балансируя на грани гравитации.

– Ого! – восхищенно присвистнул Кот. – Гляди, Сень, чисто уж!

Яська, довольный произведенным эффектом, свесил голову, улыбаясь во весь щербатый рот.

– Ну как, Сень? Нолмально?

И в этот самый момент дверь в коридор торжественно выплыл Владимир Феофилактович, расшаркиваясь перед важным гостем.

– А вот здесь у нас рекреация… – разливался соловьем директор, указывая рукой вперед. – Светлые коридоры, чистота, порядок…

Рядом с ним шел представительный мужчина в дорогой шубе нараспашку, с окладистой бородой и золотой цепью на жилете. Настоящий купец.

Они остановились как вкопанные. Картина маслом: три подозрительных типа в грязной одежде стоят у окна, а из форточки торчит задница беспризорника в лохмотьях, и его же голова, перевернутая вверх тормашками, радостно лыбится, глядя на гостей.

– … порядок, – закончил фразу Феофилактович, и голос его дал петуха.

Глава 16

Глава 16

Владимир Феофилактович застыл с открытым ртом, не зная, куда деть глаза: то ли на купца смотреть, то ли на нас. Рядом с директором стоял гость. И не просто гость – а само воплощение купеческой основательности. Человек был необъятен, почти кругл, но при этом странно благообразен. На нем был отличный сюртук из дорогого сукна – длиннополый, двубортный, доходящий до колен, как и полагается для визитов в приличные места. Из-под распахнутого добротного сюртука виднелись крахмальная манишка и жилет, поперек которого, сверкая в луче света, тянулась массивная золотая цепь. Звенья у нее были толщиной с мизинец – верный знак, что человек этот весит в обществе немало.

Лицо у купца было круглое, румяное, словно свежеиспеченный каравай, обрамленное длинными волосами, расчесанными на прямой пробор и завитыми на концах, как у доброго молодца с лубочной картинки. В руке он сжимал трость с набалдашником, а в другой держал котелок. Я сразу понял: это один из списочных. Тот самый редкий зверь – благотворитель, который не поленился оторвать зад от дивана и приехал посмотреть, кому он деньги жертвовать собирается.

– Что происходит, милостивый государь? – дрожащим голосом спросил Феофилактович, глядя на меня с мольбой: придумай что-нибудь!

Яська в форточке замер, боясь дышать. Кот и Упырь напряглись. Я же сделал шаг вперед, отряхнул ладони и изобразил самую добродушную и хозяйственную улыбку, на какую был способен.

– Так мы это… шпингалеты проверяем, ваше благородие! И щели смотрим. Зима на носу, дует с окон страшно. Вот, перед холодами ревизию проводим, где замазать надо, где паклю подоткнуть. А паренек… – я кивнул на Яську, который наконец догадался втянуть голову и свалиться внутрь, на подоконник, – маленький, юркий, вот и лазает, проверяет, где мы не достанем. Все для блага казенного имущества, господин воспитатель!

Феофилактович сделал страшные глаза, давая понять, что мы портим всю благостную картинку богоугодного заведения. Но быстро поклонился гостю.

– Пройдемте дальше, Федор Пантелеич! Здесь у нас работы… сквозняки… Не будем мешать!

Купец благодушно хмыкнул, оглядев нашу живописную компанию, но ничего не сказал. Рядом с ним, шурша юбками, стояла его супруга.

Дама была под стать мужу – полноватая, статная, с простым, но сытым курносым лицом и русыми волосами, убранными под шляпку. Одета она была богато, по-купечески, с тем особым шиком, от которого у столичных аристократок сводило скулы. На ней была надета ротонда – длинная накидка без рукавов, поверх платья густо-фиолетового цвета. Ткань – плотный, стоячий шелк – при каждом ее движении издавала громкий шелест – шух-шух… Поверх всего этого великолепия была наброшена ярко-зеленая шаль с огромными красными розами, сколотая у подбородка брошью размером с блюдце. Пахло от нее густо и сладко – смесью розового масла, ладана и нафталина, которым пересыпают меха.

Как только процессия двинулась дальше по коридору, я повернулся к своим.

– Так, братва. Срочно исчезнуть.

– На чердак? – уточнил Упырь.

– Нет. Идите вон туда, к Варе в учебный класс. Скажите, я прислал. Пусть мерку с вас снимет.

– Какую еще мерку? – удивился Кот.

– На одежду зимнюю. Не всю же жизнь вам в обносках ходить. Только скажите, чтоб не в классе снимала, а в подсобку какую вас отвела. И сидите там тихо, как мыши. А то видите – господа ходят, культурой интересуются.

Парни, обрадованные перспективой получить нормальные шмотки, утащили Яську в сторону класса. Я же, отряхнув куртку, решил увязаться за гостями. Надо было разведать, что это за птица такая, Федор Пантелеич, и чем его можно пощипать.

Владимир Феофилактович тем временем провел гостей через мужское отделение.

– А здесь у нас спальни… Чистое белье, проветривание… – бормотал он.

Гости шли чинно. Купец постукивал тростью, купчиха плыла, шурша шелками. Они не морщили носы. Наоборот, смотрели с интересом, по-хозяйски. В конце коридора нас встретила Анна Петровна – главная надзирательница девичьего отделения.

– Анна Петровна! – засуетился директор. – У нас гости! Соберите воспитанниц!

Надзирательница свистнула, и девчонки в серых платьицах выстроились в ряд, делая книксены. Купчиха расплылась в улыбке, глядя на детей.

– Ишь ты, Федя, глянь, какие справные, – шепнула она мужу, поправляя шаль. – И не худые вовсе, щечки-то розовые.

– Порядок, порядок, – басил в ответ купец. – Видно, что не воруют тут, а то писали в этих газетенках…

Я, держась чуть поодаль, вежливо кашлянул и, выбрав момент, обратился к гостю:

– Прошу прощения, ваше степенство… Вижу, вы хозяйственным глазом смотрите. Редкость нынче.

Купец обернулся, с интересом глядя на меня. Владимир Феофилактович напрягся и, кажется, даже побелел.

– А то ж, – прогудел Федор Пантелеич. – Я, брат, порядок люблю. Сам с низов начинал, знаю, почем фунт лиха. А вы чем тут занимаетесь, молодой человек? Вроде не воспитанник уже?

– Помощник я, – уклончиво ответил я. – По хозяйственной части. Стараемся вот концы с концами свести. А вы, дозвольте спросить, по какой части коммерцию ведете?

– Прянишников я, – с достоинством ответил купец, поглаживая бороду. – Булки печем. Баранки, калачи. Слыхал небось?

Я чуть не присвистнул. Прянишников! Да кто ж не слыхал. Его булочные на каждом углу – от Невского до Охты. Вывески с золотым кренделем. В голове мгновенно созрел план.

– Как не слыхать, Федор Пантелеич! Лучшая сдоба в городе. Только вот нашим сиротам такое не по карману.

Сделав паузу, я заглянул ему прямо в глаза.

– А может… по-соседски, так сказать… Вы бы нас снабжали? Не свежаком, конечно. Бывает же у вас – остается или не пропеклось там маленько, подгорело чуток? Для продажи негоже, а нам – за счастье. Все ж хлеб.

Владимир Феофилактович за спиной купца, казалось, грохнется в обморок. Он даже за стену схватился.

Прянишников задумался, шевеля густыми бровями.

– Лом, говоришь? Горелое? – ОН глянул на жену. – А что, Дарья? Дело богоугодное. А тут – дети.

– И то верно, Феденька, – закивала купчиха, и ее шляпка с перьями затряслась. – Грех хлеб выбрасывать. Пусть присылают человека с мешком по утрам к черному ходу на Садовой. Скажу приказчику.

– Вот спасибо! – искренне обрадовался я. – Век помнить будем!

Дальше экскурсия пошла веселее. На кухне, где Даша ворочала чугунки, гостям тоже понравилось. Пахло щами, а не гнилью.

– Дети довольные, – резюмировала купчиха, обмахиваясь кружевным платочком. – Сытые. Даст Бог, в люди выйдут.

Пока Владимир Феофилактович, расшаркиваясь, повел чету Прянишниковых дальше осматривать классы и умиляться на вышивающих крестиком сироток, я улизнул к Варе.

Она, с сантиметровой лентой на шее, командовала моими ребятами.

Яську водрузили на высокий табурет. Он стоял там, дрожа всем телом, как осиновый лист.

– Руки подними, – строго сказала Варя, подходя с лентой. Паренек несмело поднял свои тощие грабки, похожие на веточки. Варя накинула ленту ему на шею, чтобы измерить обхват, и тут Яська вдруг побелел и с визгом: «Не дуси!» – сиганул с табурета прямо под стол.

Девчонки-швеи покатились со смеху. Кот тоже загоготал:

– Ты чего, чучело? Это ж метр, а не удавка!

Яська сверкал глазами из-под скатерти:

– Влет он! В полиции так мелят, пелед тем как в остлог сувать! Или в глоб класть! Не дамся!

– Вылезай, горе луковое. – Варя присела на корточки, пряча улыбку. – Я тебе рубаху новую сошью, а не веревку мылю. Живой ты нам нужен!

Кое-как выманили его обратно.

Пока Варя усмиряла пациента и записывала цифры мелом, я подошел к ней вплотную.

– Варь, пошив – дело долгое. А Яську приодеть надо сейчас. У нас же должны быть казенные запасы? Куртки готовые, штаны?

– Есть, конечно, – кивнула она, не отрываясь от дела. – Только ключи у Ипатьича. А он сам знаешь какой – снега зимой не выпросишь.

– Разберусь, – подмигнул я. – Где он?

– В дворницкой, поди.

Оставив парней в мастерской, рванул искать Ипатьича. Нашел на его законном месте: старик сидел на лавке, мрачно дымил махоркой и гладил рыжего кота.

– Ипатьич, дело есть, – с порога начал я. – Открывай цейхгауз.

Старик поперхнулся дымом.

– Чего это ради? Владимир Феофилактович велел экономию блюсти. А вы все тащите… Не дам ключи без распоряжения!

– Ипатьич, окстись. – Я присел рядом. – Распоряжение тебе сейчас никто не даст. Владимир Феофилактович купца Прянишникова облизывает, так что ему не до штанов. А у меня там парня приодеть надо. Зима на дворе. Ты хочешь, чтоб он от пневмонии помер? Я ж тебя и заставлю потом гроб сколачивать! И яму долбить в мерзлой земле.

Аргумент про гробы и лишнюю работу подействовал безотказно. Ипатьич крякнул, согнал кота и, гремя связкой ключей, нехотя поднялся.

– Ходют тут, просят… – ворчал он, шаркая к подвалу. – Казенное имущество… Скажут, что я раздаю…

Мы спустились в полуподвал. Замок щелкнул, и дверь со скрипом отворилась.

– Налетай, – махнул рукой завхоз. – Только без баловства. Что попало не хватай.

Я прошелся вдоль полок. Первым делом нашел стопку штанов самого маленького размера. Грубые, из колючей серой шерсти, но зато целые и теплые.

– Это Яське, – прикинул я, откладывая пару. – И рубаху вот эту. Пусть хоть на человека станет похож.

Потом подобрал куртку.

Дальше – для Шмыги. Ну и про мелких не забыл.

– Куда столько⁈ – взвыл Ипатьич, видя, как растет гора одежды у меня в руках. – Ты что, полк одевать собрался?

– Почти, Ипатьич, – усмехнулся я, прижимая добычу подбородком. – Не жмись. Все равно пропадет, а так пацанам сгодится.

Ипатьич лишь махнул рукой, запирая дверь.

– Бери, ирод. Чтоб потом не говорил, что я пожалел.

Нагрузившись как верблюд, я поспешил обратно к Варе, пока купцы не закончили обход и не наткнулись на меня с тюками казенного добра.

Там работа кипела. Мои орлы – Кот и Упырь – стояли посреди комнаты в одних портках, красные как раки, пока хихикающие ученицы с Варей во главе снимали с них мерки. Упырь втянул живот так, что, казалось, тот прилип к позвоночнику, а Кот затравленно косился на девчонок.

– О, спаситель явился! – обрадовался Кот. – Сень, скажи им, чтоб отпустили. Щекотно же!

– Терпи, казак, – отмахнулся я. – Атаманом будешь.

Развязал узлы. На стол вывалились грубые суконные куртки, серые штаны и рубахи.

Яська, который до этого сидел мышью, принюхался. Его нос дрогнул. Он выглянул, увидел гору одежды, и глаза его стали размером с блюдца.

– Мое… – выдохнул он с придыханием. – Сенька! Дай! – взвизгнул он, вцепляясь грязными, в цыпках клешнями в рукав чистой рубахи. – Мое это! Ты обесал!