Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Я присвистнул.

– Рубль двадцать? Ты крест нательный носишь, ирод? Это ж грабеж!

– Так качество-с! И вес. Тут на полк солдат хватит портки зашить.

Торговаться пришлось долго, но цену сбили только до рубля десяти. Пришлось брать. Я взял пять больших катушек, скрепя сердце отсчитывая деньги.

– А теперь, – я понизил голос, наклоняясь к Бяшке, – веди к железячникам. Но не к тем, кто кастрюли продает. Мне инструмент нужен. Серьезный.

Бяшка понятливо подмигнул и повел нас в самые глухие закоулки ряда, где торговали подержанным и краденым инструментом.

Здесь публика была другая. Хмурые мужики, цепкие взгляды. Мы подошли к развалу, где сидел старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Перед ним на рогоже лежало богатство.

Я присел на корточки, перебирая железо. Первым делом выудил коловорот – мощную ручную дрель с широким упором для груди.

– Патрон держит? – Я крутанул ручку. Ход был плавный, маслянистый.

– Держит, – буркнул старик.

– Сверла к нему есть?

– Обычные. Английских нет.

– Плохо. – Я отложил коловорот в сторону. – Беру.

Дальше пошла мелочевка.

– Пила по металлу? – Я взял в руки изящный инструмент с деревянной ручкой пистолетного типа. На раме красовалось клеймо: Star Hack Saw.

– Американка. Раздвижная, – пояснил старик. – Сталь звонкая, решетку перепилит – не заметишь.

– Годится. Пилу по дереву тоже давай, на дрова.

Я порылся в куче ржавчины и вытащил странные клещи с длинными тонкими губками, загнутыми на концах.

– Уистити? – спросил я, проверяя захват.

– Шведские щипцы, – поправил старик, хотя мы оба знали, для чего они: ухватить кончик ключа, торчащий с другой стороны скважины, и повернуть.

– Полтина.

– Беру.

Молоток, зубило, напильники разного сечения, стамеску широкую. Все это летело в мешок Васяна. Наконец я встал.

– Фомку бы еще. Складную, на шарнире, чтоб под пальто носить.

Старик покачал головой.

– Такого нема. Это к кузнецам надо, на заказ. Или искать.

– Ладно, тогда простую.

Набрав инструмент, я расплатился, оставив старику приличную сумму.

Отойдя в сторону, подозвал Бяшку.

– Слушай сюда. Инструмент мы взяли, но главного нет. Мне нужны сверла из английской стали, чтоб даже каленый металл брали. Фомка складная, гусиная лапа. И «мальчик» – крючки проволочные, тонкие. – Я сунул ему полтинник. – Пошерсти.

– Сделаем, Сень. – Бяшка спрятал монету за щеку. – Землю носом перерою.

– Васян, грузись, – скомандовал я. – Теперь все это добро надо на чердак затащить, пока светло. И печки установить.

Загрузились мы по полной. Все это добро громыхало на булыжнике, привлекая внимание. Но на Апрашке и не такое возят, так что никто особо не косился.

Мы выбрались из толчеи рынка на Садовую.

– Тпру! – скомандовал я.

Васян натянул вожжи. Конь недовольно фыркнул, переступая ногами.

– Дальше разбегаемся, – сказал я, оглядывая наш обоз.

Достал из кармана еще денег и сунул ему.

– Слушай сюда. В приют сразу не гони. Заверни в фуражные ряды. Купи овса мешок, сена и соломы воза два, я тебе вчера говорил. Спица поможет.

– Понял, – кивнул Васян.

– Все, давай. В приюте разгрузишься, печи сразу на чердак тягайте, пока Ипатьич добрый.

Васян чмокнул губами, и телега, скрипнув, покатила дальше по проспекту. Я проводил ее взглядом – со стороны и не скажешь, что ворованное. Обычный ломовой извозчик везет груз.

Идти было недалеко, на душе двойственно. Я шел к Пелагеи и нес ей бирюзовые сережки. Давно обещал, а все никак. Баба она памятливая.

Добраться до Гончарной улицы труда не составило. Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертые каменные ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал. Просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, банный дух: запах щелока, кипяченого белья и сырости. В полумраке, как привидения, белели развешанные на веревках простыни, пододеяльники, мужские рубахи. Пелагея брала стирку на дом и жила в этом пару круглые сутки.

– Хозяева! – окликнул я, пробираясь сквозь влажные лабиринты ткани. – Принимайте гостя! Подарки прибыли!

В ответ – тишина. Только капает вода где-то в углу. Я раздвинул мокрую простыню. Пелагея сидела за столом, уронив голову на руки, прямо на кучу неглаженого белья. Плечи ее вздрагивали.

– Пелагея? – Я насторожился, сбросил узел с плеча на пол. – Ты чего? Случилось что?

Она подняла голову. Я едва узнал ее. Лицо распухло от слез и пошло красными пятнами. Глаза – щелки, нос распух. Она выглядела так, словно выла несколько часов подряд.

– Сенька… – хрипло, с надрывом выдохнула она. – Ты…

Я растерялся.

Достал из кармана кулек с сережками, положил на край стола.

– Я вот… должок принес. Сережки, как обещал. С бирюзой… А ты чего ревешь белугой? Обидел кто?

Она даже не взглянула на подарок. Снова уронила голову на руки и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Ой, горюшко… Ой, беда, Сенька! Нету мне больше радости…

– Да говори толком! – шагнул я к ней, взял за плечо. – Кто?

Глава 19

Глава 19

– Ой, беда-а-а… Ой, за что ж мне доля такая сиротская-а… – тянула она, размазывая слезы по смуглым щекам. – Хахаля моего… Гришку… Порезали, ироды! И в острог упекли!

Я стоял рядом, чувствуя себя не в своей тарелке. Пришел, называется, долги раздать, благодетелем себя почувствовать. А попал в самый эпицентр бабьего горя.

– Тише ты, Пелагея. – Я осторожно тронул ее за плечо. – Толком говори.

Она подняла на меня мокрые, черные как уголья глаза. Переднего зуба у нее не было, и это делало ее горестную гримасу какой-то особенно жалкой и одновременно жутковатой.

– Живой вроде… – всхлипнула она, утирая нос краем простыни. – В больничке он тюремной лежит. Вот-вот кончится Гришаня мой!

Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

– В драке, говоришь? Где?

– Да где ж еще⁈ – Пелагея стукнула кулаком по столу. – На деле он был! Подставили его, Сенька! Как есть подставили! Другие, кто похитрее, в кусты, а мой дурак… – Она снова зарыдала. – Тюфяк он, Сенька. Хоть и при деле, а душа – мякиш. Его кто хошь вокруг пальца обведет. Я ж ему говорила, не лезь на рожон! Того и гляди под легавых попадешь или под перо! А он все хорохорился…

Слово «Рябой» ударило по мне, как выстрел. В голове щелкнуло. Пазл сложился мгновенно, и от этой картины меня прошиб холодный пот. Рябой. Гришка. Живот распорот. Несколько дней назад… Перед глазами всплыл Семеновский плац. Туман, суета, блеск ножей. И перекошенная рожа одного из подручных Козыря – рябая, щербатая. Тот самый, который на меня попер, а я его на противоходе… в живот. Так это он? Хахаль Пелагеи – это тот самый бык.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мир не просто тесен. Он, сука, микроскопичен. Я стою и слушаю, как она оплакивает того, кого я своими руками отправил на больничную койку. И этот тот – человек Козыря. Насколько же близко мы ходим по краю, даже не подозревая об этом.

Сглотнув, я постарался сохранить невозмутимое лицо.

– Рябой, значит… – протянул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Слыхал я про такого. Вроде как при делах парень был.

– Был! – подхватила Пелагея, сморкаясь. – При Козыре ходил. Правда, но думал, в тузы выбьется. Дурак…

Она вдруг схватила со стола кулек с серьгами, который я принес, и сунула мне обратно в руки.

– Сенька! Родненький! Не нужны мне цацки!

– Ты чего? – Я отшатнулся.

– Забери! Продай их, Христа ради! И вот еще… – Она полезла за пазуху, вытащила потный узелок. – Тут двадцать рублев. Все, что скопила. Кровные, горбом заработанные. – Она схватила меня за рукав, заглядывая в глаза с безумной надеждой. – Выкупи его, Сенька! Ты парень хваткий, у тебя голова варит. Я слышала, там, в больничке острожной, фельдшера жадные. Рублей за сто можно бумагу выправить, что помер, и под шумок на волю выдернуть. Или хоть облегчение какое сделать… Спаси его!

Я держал в руках кулек с деньгами и серьги с бирюзой и чувствовал тяжесть. Ситуация – нарочно не придумаешь.

– Сто рублей – деньги немалые, – осторожно сказал я, возвращая ей узелок. – У меня сейчас столько нет, Пелагея. Мы сами на мели, вложения были…

– Я отдам! – жарко зашептала она. – Отработаю! Сенька, ну некому мне больше поклониться! Варьку ты увел, устроилась она. Анфиска, подружка моя единственная, на нитяную фабрику подалась, на Выборгскую сторону уехала, там в бараке живет. Одна я осталась! Как перст!

Она снова начала всхлипывать, но уже тише, с обреченностью.

– Я ж ходила… К самому… К Козырю ходила. В ноги падала.

– И что? – Я насторожился. Это было важно.

– А ничего! – Она зло сплюнула на пол. – Заржал он как конь. Сказал: «Сам дурак твой Рябой. Простое дело запорол, да еще и под перо подставился. На хрен мне такой калека нужен? Пусть дохнет». Выгнали меня.

Я медленно выдохнул. Значит, Козырь его списал. Для банды Рябой – отработанный материал. Но для меня Рябой внезапно перестал быть просто угрозой. Он превратился в актив. Если этот Гришка выживет, он будет зол на Козыря. А знает он о банде многое. Где собираются, кто чем дышит, привычки, явки. Эти сведения могут стоить дороже, чем сто рублей. Это карта, которой можно бить Козыря.

Я посмотрел на зареванную Пелагею. Выкупать его сейчас? Глупо. Во-первых, денег жалко. Во-вторых, он может завтра кони двинуть, и плакали мои сто рублей. В-третьих, если вытащу сразу – он может и не оценить. А вот если…

– Успокойся, Пелагея. – Я говорил твердо, по-деловому, переключая ее истерику в конструктивное русло. – Слезами горю не поможешь. Слушай меня внимательно. – Она затихла, глядя мне в рот. – Выкупать его прямо сейчас – дурость. Ты говоришь, он плох. Живот – дело серьезное. Если там кишки порваны или заражение пошло, его на воле ни одна бабка не выходит. Он просто сдохнет у тебя на руках через день. Тебе это надо?

– Не надо… – прошептала она в ужасе.

– Вот именно. Сначала надо понять, жилец он или нет.

Я покрутил в руках кулек и серьги.

– Серьги оставь себе. Это подарок, а подарки не отдарки. Деньги свои спрячь пока. Сделаем так. Есть у меня врач знакомый. Толковый мужик, хирург. Мертвых с того света тащит. Я попробую к твоему Гришке этого врача заслать. Пусть посмотрит, перевяжет, диагноз поставит. Может, там резать надо срочно, гной выпускать.

– А пустят? – с надеждой спросила она.

– В тюремную-то? Золотой ключик любую дверь открывает, – усмехнулся я. – Врача пустят. Он, кстати, где лежит-то конкретно?

– В Александровской больнице, в арестантском! – всхлипнув, сообщила она.

'Надо бы заслать туда человека, – подумал я. – Посмотреть. А там, если скажет, что выживет этот Гришка – будем думать, как выкупать. Сто рублей, конечно, дохрена. Но, как знать, может, и окупится…

Пелагея схватила мою руку и прижалась к ней мокрой щекой.

– Сенька… Век бога молить буду! Ты ж настоящий… Не то что эти…

– Погоди молиться. Ты мне вот что скажи: ты знаешь, через кого выкуп решать? Кому заносить?

– Знаю! – Она закивала. – Есть там чин один. Склизкий такой, но берет. Я к нему подкатывала, но он цену заломил, да и не стал со мной долго разговаривать. А ты… ты сможешь. Я тебя сведу, адресок дам.

«Вот это уже разговор, – подумал я. – Выход на коррумпированного чиновника тюремного ведомства. Это пригодится не только для Рябого».

– Добро, – сказал я. – Адрес чина давай.

Она торопливо, сбиваясь, начала объяснять.

– И вот еще, Пелагея. – Я понизил голос. – Ты баба тертая, уши у тебя везде. Мне слухи нужны. Про Козыря, про его людей. Кто, где, когда. Рябой твой при них терся, ты наверняка слышала чего.

– Да я все расскажу! – жарко выдохнула она. – Я про них, гадов, такое знаю… И наводки дам жирные! Есть у меня на примете… Свое возьмешь…

Я поднял руку, останавливая поток.

– Наводки – это хорошо. Но сейчас главное – врач. – Я закинул узел с инструментом обратно на плечо. – Жди. Сегодня–завтра отправлю к нему врача. А там видно будет. Но запомни: если вытащим – он мне должен будет. Сильно должен.

– Да он ноги тебе мыть будет! – заверила Пелагея.

Я кивнул и вышел на улицу.

На душе было странно. Я только что пообещал спасти человека, которого сам же чуть не убил. Но в этом мире враг моего врага – мой инструмент. И если Рябой выживет, он станет отличным гвоздем в крышку гроба для Козыря. А если помрет… Ну, значит, судьба такая.

Главная проблема оставалась прежней. И имя ей – Козырь. Пока этот упырь дышит, я хожу с мишенью на спине. Он будет искать и рано или поздно найдет. Значит, ждать нельзя. Нужно бить первым.

«Нет человека – нет проблемы», – вспомнилась фраза из будущего. Банды такого типа держатся на харизме и страхе перед вожаком. Убери пахана – и стая начнет грызться за власть, распадется на мелкие шайки. Им станет не до меня.

Но как его достать? В трактире?

Я сразу отмел эту мысль.

Там всегда людно, дым коромыслом. Подобраться тихо трудно будет, а уж уйти тем более. Нужна засада. Тихое место. Подкараулить, когда он идет ночевать или едет к бабам. Но для этого нужно знать маршруты и бить наверняка.

А вот для исполнения приговора мне нужен инструмент. Я похлопал себя по карману, где лежал мой несчастный револьвер. Один ствол. Старый, ненадежный, хоть и с хорошими патронами. Этого мало. Катастрофически мало. Мне нужен арсенал.

Ноги сами вынесли на Садовую. Я знал, куда иду. Ломбард, или, как гласила вывеска с ятями, ссудная касса.

Улица была пуста. Я прошел мимо витрины, замедляя шаг, но не останавливаясь, словно обычный прохожий. Цепкий взгляд скользнул по стеклу. За решеткой на бархатной подставке лежал он – наган. И не один. Рядом двуствольное ружье, какие-то карманные «Велодоги».

Но просто так витрину не выставишь. Я остановился чуть поодаль и бросил внимательный взгляд на окна. Сигнализация. Простые электрические звонки, работающие от гальванических батарей.

Я присмотрелся к рамам. В углах стекол виднелись тонкие полоски фольги и медные контакты. Провода уходили куда-то внутрь, к звонку.

«Так, физика, восьмой класс», – пронеслось в голове. Системы бывают двух типов. Первая – на размыкание. Ток течет постоянно. Если перерезать провод или разбить стекло, разрывая цепь – якорь реле отпадает и включает звонок. Такую просто так не чикнешь – надо ставить перемычку. Вторая – на замыкание. Самая простая и дешевая. Контакты разомкнуты. Открываешь окно – пружина толкает пластину, цепь замыкается, звенит звонок.

Вгляделся в устройство контактов на раме. Медные пластинки стояли так, что при закрытом окне они не касались друг друга. Окно давило на изолятор, разводя их. Значит, система на замыкание. Если окно открыть – контакты сойдутся. Вывод прост: если перерезать провод, идущий к контактам, цепь никогда не замкнется. Хоть открывай окно, хоть танцуй на подоконнике – тока не будет. Звонок промолчит.

– Бинго, – шепнул я себе под нос.

Теперь план. Нужен доступ внутрь. Я перевел взгляд выше. Форточка. Узкая, маленькая. Сигнализации на ней не было видно: или на такую мелочь датчика пожалели, или просто не сумели присобачить громоздкие контакты. Держится она на шпингалете – поворотной задвижке посередине. Изнутри.

В голове мгновенно созрела схема. Приходим ночью. Коловоротом аккуратно высверливаем отверстие в раме форточки, прямо напротив лапки шпингалета. Просовываем проволочный крючок, поворачиваем задвижку. Открываем форточку. Кто полезет? Яська! Мелкий, юркий, как хорек. Он в эту щель со свистом влетит. Яська оказывается внутри. Ножницами перерезает провод сигнализации основного окна. Открывает нам створки изнутри. Мы заходим, как к себе домой.

Оставалась одна деталь. Железный щит. На ночь витрины и двери закрывали ставнями или сплошными щитами. Щит запирался на висячий замок. Я прищурился. В сумраке было плохо видно, но характерный силуэт замка я узнал. Глуховский. Дужка толстая, корпус массивный. Но для меня это не проблема.

План был дерзкий, но рабочий.

– Ну все, господин ростовщик, – усмехнулся я, выпрямляясь. – Готовь товар к инвентаризации.

Приняв решение по ломбарду, я двинулся дальше, к нашему убежищу. В голове уже крутились схемы: как лучше сверлить, где поставить стрема, как быстро уйти с хабаром. Адреналин от предстоящего дела приятно щекотал нервы, разгоняя ночную сырость.

На углу Садовой и Гороховой, под тусклым газовым фонарем, вокруг которого вился мокрый снег, маячила фигура. Мальчишка-газетчик, закутанный в рваный шарф до самого носа, прыгал с ноги на ногу, пытаясь согреться, и драл глотку на всю улицу.

– Сенсация! – орал он простуженным, ломким басом. – Лондонские ужасы! Изувер из Уайтчепела продолжает гулять на свободе! Читайте в вечернем выпуске! Двойное убийство! Женщины боятся выходить на улицу! Полиция Скотленд-Ярда в тупике!

Я притормозил.

«Уайтчепел… Двойное убийство…» – щелкнуло в памяти. Ну точно. Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Осень. Самый разгар похождений Джека Потрошителя.

– Эй, шкет. – Я подошел к парню. – А ну, дай-ка почитать, чего там у англичан творится.

– Копейка за номер! – живо отозвался газетчик, выхватывая из пачки свежий лист, пахнущий типографской краской.

– Давай все, что есть. – Я выгреб мелочь. – «Новое время» давай, «Петербургскую газету»… И вон те, веселые, «Осколки».

Забрав ворох бумаги, я отошел к фонарному столбу. Развернул «Петербургскую газету».

Крупный заголовок кричал о происходящем. Но я зацепился взглядом не за суть, а за буквы.

– Твою ж мать… – выругался я сквозь зубы. Читать было мучительно. Глаза, спотыкались о бесконечные твердые знаки на концах слов.

– Пока продерешься через эти дебри, забудешь, с чего предложение началось.

Но я упрямо пробежал глазами колонки. Про Потрошителя писали с ужасом и смакованием подробностей. Мол, прогнившая Европа, разврат, вот и результат. Однако меня интересовало другое. Я искал не кровавые подробности, а стиль. Мне нужны были имена. Я листал страницы, выхватывая фельетоны, критические заметки о городских неурядицах, жалобы на плохие мостовые.

Мне требовался журналист. Но не простой писака, который строчит оды к именинам губернатора, нет. Нужна была акула пера: зубастый, циничный репортер, который умеет раздуть из мухи слона, а из слона – апокалипсис. Тот, кто сможет так расписать историю нашего приюта и бедственное положение сирот, что у народа волосы дыбом встанут. Информационная война – оружие пострашнее револьвера.

– Злобы дня… Наши нравы… – бормотал я, сканируя фамилии и псевдонимы. – Скучно, пресно… О, а вот этот ядовит. Оса. Надо запомнить.

Ветер рванул газету из рук, пытаясь порвать тонкую бумагу.

– К черту. – Я свернул газеты в трубку и сунул за пазуху. – В сарае почитаю, при свете и в тепле. Нечего тут мерзнуть.

Вернувшись в сарай, я первым делом оглядел свое воинство. Васян где-то еще возился с сеном и конем – обустраивал стойло. Кот с Упырем, понятно, мерзли у «Лондона». В сарае были Спица, Шмыга, Прыщ да мелкие с Яськой. Кукла спала на пустой подстилке Сивого, грустно уткнув нос в хвост.

– А ну, братва, – негромко сказал я, скидывая мешок с инструментом на солому. – Подъем. Разговор есть.

Спица, Шмыга и Прыщ тут же подтянулись поближе. Яська вылез из угла, почесываясь и шмыгая носом.

– Яська, ты особо уши грей. Дело на миллион. И главная роль – твоя.

Мелкий тут же выпятил цыплячью грудь, гордый вниманием и важно подтянул спадающие штаны.

– Эт я могу. Я завсегда готов. А сто делать?

Я выложил на ящик инструмент.

– Смотри и слушай. Скоро мы идем брать кассу. Ломбард. – По рядам прошел восхищенный шепоток. Прыщ даже присвистнул. – Но есть проблема, – продолжил я. – Форточка. Так что вся надежда на тебя, Ясь. Ты у нас парень юркий.

Яська расплылся в беззубой улыбке.

– Ты ж видел там в плиюте, я в любую дылку, хоть в самовалную тлубу!

– Вот и отлично. Слушай задачу. Мы вот этой штукой, – я похлопал по коловороту, – высверлим дырку в раме форточки. Откроем ее. Ты влезешь – увидишь на раме провода. Веревочки такие медные, тонкие. Их надо перерезать. Вот этим инструментом, – указал я на кусачки. – Чик – и готово. Только потом откроешь большие створки для нас. Понял?

Яська недоверчиво покосился на кусачки.

– Велевочки? А на кой их лезать? Они что делжат?

– Они звонок держат, – пояснил я. – Это сигнализация. Электрическая.

Слово «электрическая» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Яська отпрыгнул от ящика, как ошпаренный, и перекрестился.

– Лестличество⁈ – взвизгнул Яська шепотом. – Ты че! Это ж челтов огонь! Мне сказывали, оно кого тлонет – тот слазу в уголь!

– Не рассыплешься, – усмехнулся я. – Брешут.

– Не блешут! – затараторил Яська, махая руками, будто отгоняя мух. – Вон фонали висят, эти, шипят как змеи, и свет! А один лаз возчик к столбу плислонился – так его как давай тлясти! Еле оттащили, и то – волосья дыбом! Не полезу! Сголю ни за глош! На хлен, на хлен.

– Да не тряхнет там. – Я устало потер переносицу. Темнота, девятнадцатый век… Для них батарейка – это магия. – Может, щипнет чуть-чуть, как муравей укусил. И все.

Яська подошел и взял клещи двумя руками, в том числе и черными пальцами с гангреной. И скривился – то ли от боли, то ли от неудобства.

– Значит так, герой. Лестричество отменяется. С такими клешнями ты нам все дело завалишь.

– Я смогу! – взвыл Яська. – Я левой буду! Или зубами переглызу! Не выгоняй!

– Зубами ты только сухари грызть будешь. Там сила нужна, а у тебя гной вместо пальцев.

Ломбард придется отложить. Надо ампутировать и дать зажить.

Доктор Зембицкий обещал завтра зайти, проверить Сивого в лазарете. Вот и сделает Ясе чик-чик. Да и в острог отправить к Рябому. За деньги он пойдет. Только, чую, дорого встанет.

– Завтра доктор придет в приют, – сказал я, поворачиваясь к Яське. – Покажешь ему свои лапы.

Глаза Яськи расширились от ужаса.

– Не пойду, – заверещал он. – Не дамся.

– Ну так вали – вон дверь. Зима скоро, пару месяцев с таким, может, и проживешь. А потом сдохнешь. Гореть живьем будешь от боли и жара. Сам себя загоняешь. Иди, чего встал? – указал я на дверь.

Яська хлюпнул носом и поплелся на свое место, тихо поскуливая и жалуясь остальным на свою горькую долю. Спица сочувственно покачал головой, но спорить не стал.

Интерлюдия

В комнате трактира «Лондон» царил полумрак, пропитанный тяжелым духом дорогих сигар и перегара. Только настроение у Ивана Дмитрича Козыря было уже не таким благостным, как пару дней назад. История с Рябым и Черепом сидела у него в печенках. Уважение вещь хрупкая, как стекло: одна трещина, и пойдет паутина.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Добрый.

– Иван Дмитрич, тут к тебе… просители.

– Кто такие? – буркнул Козырь, не отрываясь от изучения содержимого тарелки.

– Да с паперти. Погорельцы липовые.

Козырь скривился.

– Гони их в шею.

– Дык… они говорят, дело важное.

– Ладно, зови.

В комнату, униженно кланяясь и комкая шапки, бочком протиснулись двое. Вид у них был – краше в гроб кладут. У одного, длинного, с вытянутой лошадиной мордой, Сеньки Лошади, под глазом наливался сочный, черно-лиловый фингал, а разбитая губа превратилась в пельмень. Второй, пониже и покрепче, держался за бок, приволакивая ногу и морщась на каждом шагу.

– Иван Дмитрич, отец родной! – загундосил Лошадь, падая в ноги. – Не вели казнить, вели слово молвить! Обидели нас, Иван Дмитрич!

Козырь откинулся на спинку стула, брезгливо разглядывая пострадавших.

– Ну? Кто обидел? Подавать перестали?

– Да если б! – вступил второй, держась за ребра. – Волчары молодые налетели! Прямо у Морского собора! Мы стояли, работали, никого не трогали… А эти выскочили, избили, погнали!

– И что? – Козырь зевнул, всем видом показывая скуку. – Вы ко мне сопли жевать пришли? Вон вы какие лбы здоровые. Сами справиться не могли?

– Иван Дмитрич! – взвыл Лошадь. – Окажи милость, помоги супостата одолеть! Не просто кулаками они махали!

– А мне какая польза? – перебил Козырь, буравя его ледяным взглядом. – Я вам не нянька.

Лошадь замялся, переглянулся с подельником и выложил главный козырь:

– Поклонимся тебе, Иван Дмитрич! Долю платить будем исправно! Да и остальные с паперти тоже, мы уж уговорим. Он же там всех перепугал!

– Чем перепугал-то? – усмехнулся пахан. – Рожей страшной?

– Шпалером! – выдохнул Лошадь, понизив голос. – Пистоль у него, Иван Дмитрич! Вороненый, сурьезный! Он им мне в морду тыкал, грозился дырок наделать! Валите, – говорит, – отсюда, это теперь моя земля!

Козырь подобрался. Скука слетела с него мгновенно.

– Шпалер, говоришь? – переспросил он тихо. – Не пугач?

– Какой там пугач! – закивал второй. – Тяжелый, настоящий!

Козырь задумчиво почесал небритую щеку. Шпалер – это серьезно. Всякая шваль с настоящими револьверами не ходит. А если ходит – значит, это заявка. Кто-то лезет на его поляну, да еще и с оружием. Этого допускать нельзя.

– Дай нам робят, Иван Дмитрич! – взмолился Лошадь, видя, что пахан задумался. – Мы их ужо уходим! Мы им кишки выпустим за такое! Только дай кого с пистолями, чтоб наверняка!

– Хорошо, – медленно кивнул Козырь. – Дам людей. – В его голове уже созрел план. Если это Пришлый, то он сам в руки идет. А если новые – то тем более надо давить в зародыше. – А как сыщете-то их? – спросил он деловито.

– А мы приметили! – осклабился Лошадь разбитым ртом. – Сами-то эти, со шпалером, не стоят. Они огольцов своих посылают, мелюзгу. Мелкие бегают, христарадничают. – Он хищно прищурился. – Вот мы завтра с утра к собору пойдем. За огольцами проследим. Куда они потащат выручку, там и логово. А уж как сыщем нору – так накроем всех разом!

Козырь усмехнулся. План был прост и надежен.

– Добро. Завтра с утра приходите. Дам вам пару робят. Стволы у них будут.

Он наклонился вперед, и его лицо стало жестким, как могильная плита.

– Но смотрите мне. Если обосретесь или упустите – шкуру спущу. Я хочу знать, кто такой смелый выискался.

– Поняли, Иван Дмитрич! – гаркнули мужики. – Уж мы постараемся! Землю рыть будем!

– Пшли вон, – махнул рукой Козырь.

Когда дверь за нищими закрылась, Иван Дмитрич налил себе вина. Шпалер у Морского собора… Рябой с распоротым брюхом… Все это звенья одной цепи. Кто-то очень наглый пробует Лиговку на зуб.

– Ну, давай, давай… – прошептал Козырь в пустоту. – Поглядим, чьи зубы крепче.

Он залпом выпил вино. Завтра будет охота.