Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Глава 8

Утро началось с могучего, раскатистого храпа, от которого, казалось, вибрировали доски нашего убежища.

Я открыл один глаз, осторожно оглядываясь по сторонам.

В щели сарая пробивался серый свет. Снаружи было тихо – дождь, слава богу, прекратился. Зато внутри стояла настоящая симфония.

Васян, раскинувшись на спине, выводил рулады, достойные паровозного гудка. Ему вторил тонким присвистом Шмыга, свернувшийся калачиком.

Приподнялся на локте, окидывая взглядом свое спящее войско.

Ага, Упырь и Спица на месте. Значит, вернулись ночные почтальоны. Выходит, письмо доставлено.

Будить никого не хотелось.

Откинувшись на лежаке, заложил руки за голову и уставился в потолок.

Странное дело. Вроде лежу в сарае, вокруг храпят немытые беспризорники, пахнет потом и вчерашней колбасой, а на душе… спокойно.

Невольно я вспомнил, как все начиналось. А сейчас?

– Не так уж все и плохо, Сеня, – прошептал я сам себе, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. – Совсем не плохо.

Перспективы вырисовывались, открывая дорогу. Да, кривую, да, опасную, но дорогу наверх. В люди. К документам, к деньгам, к власти.

Эх, чайку бы сейчас… Горячего, крепкого, сладкого. С сухарем или, еще лучше, с бубликом. Чтоб обжигал горло и разгонял кровь.

Я сглотнул вязкую слюну. Во рту было сухо, как в пустыне. Ладно, чай будет. Позже. А пока можно просто полежать еще пять минут. Насладиться моментом тишины, когда не надо никуда бежать, никого спасать, никому ничего доказывать.

Просто быть.

Мои философские размышления прервал Васян. Он громко чихнул во сне, дернулся и открыл мутные глаза.

– Жрать охота… – прохрипел он первое, что пришло в голову. – Сень, а колбаса осталась?

– Проснулся, троглодит, – усмехнулся я, садясь на лежаке. – Тебе бы только брюхо набить. А колбасу ты вчера сам доедал. Подъем, солнце уже высоко.

Сарай наполнился кряхтением, зевотой и шуршанием.

– Ну, полуночники, – обратился я к Упырю и Спице. – Докладывайте. Как сходили?

Упырь сплюнул на пол, прочищая горло.

– Мокро, Сень. Пока до Невского дошли – промокли до нитки. Дождь стеной лупил, как из ведра.

– Хрен с ним, с дождем, высохнете, – отмахнулся я. – Письмо как? Не размокло?

– Обижаешь. – Упырь криво ухмыльнулся. – Я его за пазухой нес, в тряпицу завернутым.

– Куда дели?

– В дверь вставили, как велел, – подал голос Спица. – В самую щель, над ручкой. Белая бумага – за версту видать. Никакой дворник не выкинет. Фрау утром придет отпирать – носом ткнется.

– Точно в ту лавку? – уточнил я на всякий случай. – Не перепутали в темноте?

– Точно, – кивнул Спица. – Вывеску я проверил. Моды. Она самая.

– И никто не видел?

– Ни души. Дождь же, – развел руками Упырь.

– Добро, – кивнул я. – Хвалю. Орлы.

Пошарив под своим лежаком, я вытащил оттуда рогатку.

– Упырь, иди сюда.

Тощий подошел, вопросительно глядя своими блеклыми глазами.

– Держи. – Я вложил оружие в его ладонь. – Это тебе.

Упырь повертел рогатку, растянул жгут, пробуя натяжение. Хмыкнул одобрительно.

– Вещь, – констатировал он. – Тугая.

– Иди на улицу, за сарай, пока никого нет. Опробуй. Мне надо знать точно: на сколько шагов камень улетит прицельно. Чтоб в окно попасть можно было или… в лоб кому, если прижмет.

Упырь кивнул, сунул рогатку за пояс и, шаркая, вышел наружу.

Затем я перевел взгляд на Спицу.

– Теперь ты. Садись.

Спица присел на край ящика.

– Скажи мне, друг любезный, как твоя бывшая хозяйка, фрау Амалия, на наше послание отреагирует? Ты ее лучше знаешь.

Спица задумался, теребя пуговицу на куртке, потрогал место ожога и лицо его скривилось.

– Она… она гордая, Сень. И жадная. Сначала разозлится, конечно. Мужу, Готлибу, покажет. Но, скорее всего, посмеется.

– Посмеется? – Я прищурился.

– Не поверит она, Сень. Слишком… самоуверенная. Думает, раз на Невском сидит, ее никто тронуть не посмеет. Скажет мужу: «Готлиб, посмотри, какие идиоты, пустую бумажку прислали», – и выкинет. Или в печку сунет.

– Значит, думаешь, угрозу пустой посчитает? – уточнил я.

– Точно посчитает. Она ж, Сень, кроме денег ничего не видит. Удавится, а не заплатит, пока жареным не запахнет. В полицию тоже сразу не побежит – она городовых дармоедами считает, время на них тратить не станет из-за какой-то записки.

– Вот это, – хищно улыбнулся я, – нам и нужно.

– Что нужно? – не понял Спица. – Чтоб она посмеялась?

– Именно. Мы будем мстить за тебя и всем остальным урок преподадим. И следующие уже не будут как шутку воспринимать.

Довольный раскладом, я хлопнул себя по коленям.

– Ладно. Клиент, считай, созрел, сам того не зная.

Поднявшись я подошел к Васяну, он уже закемарил.

– Васян, хорош дрыхнуть! – пихнул я приятеля в бок. – Подъем! Дело есть. Почти государственной важности.

Васян сел, протирая закисшие глаза и зевая так, что челюсть хрустнула.

– Дуй в приют к Ипатычу. Скажешь, я прислал в помощь. Но главное не это.

Тут я понизил голос, чтобы мелкие в углу не грели уши.

– Помнишь, мы говорили, где коня держать будем. Надо место подготовить. Вот и займись. Выгреби там хлам, соломки настели. Понял?

– Сделаю! Дело важное…

Васян, кряхтя, сунул ноги в сапоги, подтянул штаны и, предвкушая приютскую кашу, порысил к выходу.

В это время Кот, который уже успел нацепить свой картуз и поправить курточку, бочком-бочком двигался к двери следом за Рыжим. Вид у него был самый независимый, словно он просто мимо проходил.

– Эй, – окликнул я его, не повышая голоса. – А ты куда, герой?

Кот замер, обернулся с деланым удивлением.

– Ну так… утро уже. Дела у меня. В город надо.

– А про уговор забыл? Ты наказан, Кот. И ты в деле. Или память отшибло? – хмыкнул я.

– Да помню я, – скривился он. – Но чего сейчас-то сидеть? Письмо отправили, ответа ждать долго. Я бы хоть табачку стрельнул на Невском…

– Табачок подождет. Вчера было все сказано. Стой, где стоишь. Шаг за порог без команды – и мы с тобой поссоримся. Серьезно поссоримся.

Кот зло фыркнул, но остался. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Весь его вид говорил: «Ладно, барин, твоя взяла».

Затем повернулся к Сивому, сидевшему поодаль на ящике.

– Сивый, ты за старшего остаешься. Сарай на тебе и малышня. – Я кивнул на притихшую в углу мелюзгу.

– Сделаем, – прогудел Сивый. – Не впервой.

Наконец я вышел на улицу, вдыхая влажный, холодный воздух.

У стены сарая, высунув от усердия кончик языка, стоял Упырь. В руках он сжимал рогатку.

– Чпок! – Резиновый жгут щелкнул.

Камень, пущенный умелой рукой, со свистом ушел в кусты и гулко ударил в щепку.

– Есть! – тихо выдохнул Упырь.

Его обычно угрюмое лицо сейчас светилось. Глаза горели азартом, на губах играла редкая, почти детская улыбка. Он погладил деревянную рогатину, как живую.

– Нравится? – спросил я, подходя ближе.

– А то! – Упырь вздрогнул, не заметив нас, настолько был поглощен процессом. – Бьет точно, резина тугая. С тридцати шагов воробья сниму.

Следом за мной из сарая вывалился Кот. Увидев счастливого Упыря, он тут же скривил губы в презрительной усмешке.

– В бирюльки играем? – процедил он ядовито. – Рогаточки, камушки… Ты бы еще в бабки поиграл, стрелок недоделанный. Сопли на кулак мотаешь?

Упырь насупился, улыбка исчезла. Он молча зарядил новый камень.

– Завидуй молча, Кот, – осадил я его. – У человека талант.

– Да чему завидовать? – фыркнул Кот, пиная носком ботинка грязь. – Палка с резинкой. Забава для несмышленышей. Тьфу.

– Зря ты так, – спокойно сказал я. – Давид Голиафа из пращи завалил. А это, считай, та же праща, только удобнее. В умелых руках – страшная сила.

Кот лишь закатил глаза, всем видом показывая, как ему это все надоело, но спорить не стал.

– Ну что, стрелок. – Я кивнул Упырю. – Патроны нужны подходящие.

И мы вернулись в сарай, подойдя к углу, где в мешках лежал свинец.

– Отщипывай, – скомандовал я. – Только не жадничай. Нужны небольшие, с лесной орех.

Мы принялись за дело. Дело шло туго, но Упырь старался. Потом эти бесформенные комочки катали в ладонях, оббивали куском кирпича, превращая в круглые тяжелые шарики. Пули.

Упырь взвесил такой шарик на ладони, прищурил бесцветный глаз.

– Тяжелая, – одобрил он. – Такая, если в лоб прилетит, мало не покажется. Шишку набьет знатную.

– А если в стекло – так и насквозь пройдет, – добавил я. – Катай, катай. Штук десять сделай, нам пока хватит.

Руки у всех стали черными от свинцовой пыли. Когда боезапас был готов и рассован по карманам, я вытер ладони о штаны и оглядел свою команду.

– Выдвигаемся.

Со мной пошли Спица, Упырь и Кот. Последний шел неохотно, шаркая ногами и всем своим видом показывая, что не очень-то и рад.

Мы вышли на Лиговку, смешались с толпой, потом свернули к Невскому. Чем ближе к центру, тем чище становилась публика, тем дороже экипажи. Спица начал нервничать, вжимая голову в плечи.

– Вон она… – шепнул он, когда мы остановились на противоположной стороне улицы.

Магазин моды сиял огромной витриной. За стеклом на бархатных подставках красовались шляпки с перьями, какие-то ленты, кружевные зонтики. Дверь – дубовая, с латунной ручкой, начищенной до блеска. Вывеска золотом по-черному. Солидно. Богато.

– Жирно живут, – сплюнул Упырь.

Я постоял минуту, наблюдая. Дверь то и дело открывалась, впуская и выпуская дам в пышных платьях. Торговля шла бойко.

Повернувшись к Коту, произнес:

– Ну что, говорливый. Твой выход.

– В смысле? Ты чего удумал? – Кот вытаращился на меня.

– Иди. – Я кивнул на сияющую дверь. – Зайди и вежливо спроси: не желает ли многоуважаемая хозяйка передать ответ на утреннее письмо? Может, она уже деньги приготовила и ждет не дождется, кому их вручить.

Кот поперхнулся воздухом.

– Она ж меня пинками погонит! Или городового свистнет!

– Вот-вот. – Я жестко улыбнулся. – Иди, Кот. Это приказ. Ты наказан, помнишь? Отрабатывай. Спросишь про тридцать рублей. Скажешь – от Доброжелателя.

Кот постоял еще секунду, буравя меня взглядом. Он все понял. Денег ему не дадут. Его посылают, чтобы получить отказ и оплеухи.

– Ладно, – процедил он сквозь зубы. – Схожу. Но если меня там повяжут. Спасайте.

– Не повяжут, – спокойно ответил я. – Кишка тонка у них. Давай вали. Мы смотрим.

Кот поправил картуз, одернул свой кургузый пиджачок, напустил на себя развязный вид и двинулся через дорогу. Шел он, бурча под нос проклятия, прекрасно понимая: вместо червонцев ему сейчас отсыплют насмешек, а то и тумаков.

Мы со Спицей и Упырем отошли чуть в тень подворотни, откуда витрина была как на ладони.

– Смотри, заходит, – шепнул Спица, когда Кот, толкнув тяжелую дверь, скрылся в недрах магазина. – Ох, сейчас крику будет…

– Наблюдаем, – коротко бросил я.

Ждать пришлось недолго. Минут пять, не больше.

Дверь магазина моды распахнулась от удара. На пороге показался приказчик в жилетке, держащий нашего дипломата за шкирку, как нашкодившего щенка.

– Р-раус! – гаркнул приказчик на всю улицу. – Швайне! Чтоб духу твоего здесь не было!

Следом за криком последовал пинок – хороший такой, смачный. Как говорится, от души. Кот, не удержав равновесия, кубарем полетел с крыльца прямо в грязную лужу, которая растеклась у самой бровки тротуара.

Шлеп!

Брызги полетели во все стороны, пачкая прохожих. Какая-то дама взвизгнула, прикрываясь зонтиком.

Приказчик, довольный произведенным эффектом, отряхнул ладони, плюнул в сторону поверженного врага и с чувством выполненного долга захлопнул дубовую дверь.

Кот сидел в грязи секунды три, ошалело моргая. Картуз его сбился набекрень, куртка была перемазана жирной петербургской жижей, а на лице расплывалось красное пятно – видимо, перед полетом ему еще и оплеуху отвесили.

Он медленно поднялся, потирая ушибленный зад. Огляделся, увидел, что на него пялятся зеваки, и со злостью сплюнул под ноги.

– Уроды… – прошипел он, хотя нам в подворотне слышно не было, но по губам читалось отчетливо.

Он развернулся к сияющей витрине и погрозил кулаком. Яростно, от души. Потом, прихрамывая и отряхиваясь на ходу, поплелся в нашу сторону.

Когда он нырнул в спасительную тень арки, вид у него был такой, что хоть сейчас на плакат «Жертвы царизма» вешай. Мокрый, грязный, злой как черт. И шипел он натурально, как рассерженный кошак, которому на хвост наступили.

– Ну? – спросил я спокойно, не убирая ухмылки. – Как прошел раут? Чаем не напоили?

– Напоили… – огрызнулся Кот, вытирая грязь со щеки рукавом, отчего только размазал ее еще больше. – Дерьмом они меня напоили.

Он зло зыркнул на Спицу, будто это тот виноват.

– Захожу я, значит, – начал рассказывать Кот, дрожа от бешенства. – Вежливо так, картуз снял. Подхожу к прилавку. Там эта… фрау. Сидит важная, как гусыня, в кружевах вся. И морда у нее такая… кирпича просит.

– Амалия Готлибовна, – пискнул Спица.

– Да хоть черт в юбке! Я ей говорю: «Здрасьте, ваше благородие. Я от Доброжелателя. Насчет письмеца, что вы утром получили. Не будет ли, мол, ответа или передачи какой?»

– А она? – спросил Упырь.

– А она как побагровеет! Глаза вылупила. «Ах ты, – визжит, – дрянь уличная! Побирушка! Ты еще и денег просить пришел⁈ Да я вас всех в тюрьме сгною! В Сибирь по этапу пущу!»

Кот передразнил визгливый женский голос, скривившись.

– И мужу своему орет: «Готлиб! Готлиб! Зови полицию! Это они! Вымогатели!» Выскочил этот Готлиб, толстый такой, усы как у таракана. И два приказчика с ним.

– И что?

– Что-что… – Кот потер ноющую скулу. – Готлиб начал ногами топать, орать, что он честный купец и на такую дешевку не купится. «Тридцать рублей⁈ – орет. – Да я эти деньги лучше городовому дам, чтоб он вас перевешал! Вон отсюда, шваль!» Ну и дали команду своим холуям. Один меня за шкирку, другой по уху съездил… И выкинули.

Кот сплюнул кровью. Видимо, губу ему тоже разбили.

– Смеялись они, Пришлый. Ржали, как кони, пока меня метелили. Защитнички, говорят. От пожара спасут. Ага. Сказали, если еще раз сунемся – ноги переломают.

Я слушал внимательно, кивая каждому слову. Все шло по сценарию. Клиент проявил агрессию, отказался от крыши и применил насилие к парламентеру.

– Значит, смеялись… – задумчиво протянул я. – И платить отказались наотрез. И угрожали.

– Отказались! – рявкнул Кот. – Еще и добавили, что письмом нашим подтереться могут!

– Ну, это они зря. – Я похлопал Кота по грязному плечу. – Не кипятись. Ты все сделал правильно. Свою порцию получил, и теперь у нас руки развязаны.

Я повернулся к Упырю, который стоял, сжимая в кармане свинцовые шарики. В его бесцветных глазах не было ни жалости к Коту, ни злости. Только холодное ожидание работы.

– Ну вот. – Я усмехнулся. – Раз они письмо не поняли, придется переходить к наглядной агитации. Упырь, твой выход.

Кот перестал отряхиваться и поднял на меня глаза. В них полыхнула мстительная радость.

– Сейчас? – спросил он.

– Прямо сейчас. Пока они там победу празднуют и чай пьют с кренделями. Испортим им аппетит.

Глава 9

Глава 9

Интерлюдия

В магазине «Моды» на Невском проспекте царила благостная, пахнущая дорогими духами и деньгами суета.

Амалия Готлибовна, поправив кружевной воротничок, величественно плыла между прилавками, одаряя постоянных клиенток благосклонными улыбками. Торговля сегодня шла бойко. Дамы, прячась от сырой петербургской осени, охотно скупали французские ленты, страусиные перья и бархатные ридикюли.

Где-то в подсобке возился Готлиб, пересчитывая вчерашнюю выручку. Приказчики, вышколенные и расторопные, порхали вокруг покупательниц, рассыпаясь в любезностях.

Настроение у фрау Амалии было превосходное. Его не испортил даже утренний инцидент с тем грязным оборванцем. Наоборот, он лишь вселил в нее уверенность в себе и ее служащих. Как ловко Петер спустил этого щенка с лестницы! Как смешно тот плюхнулся в лужу!

«Тридцать рублей… – фыркнула она про себя, поправляя на полке шляпку с вуалью. – Наглые побирушки. Думают, если написали каракули на бумажке, я дрожать буду? Пфуй! Да я здесь хозяйка! Я!»

Она бросила взгляд на огромную цельную витрину, выходящую на проспект. Сквозь чистое, как слеза, стекло было видно серую улицу, экипажи и мокнущих прохожих. А здесь, внутри, было тепло, светло и безопасно. Это стекло отделяло ее мир, мир успеха и достатка, от уличной грязи.

– Ах, мадам, этот цвет вам удивительно к лицу! – проворковала она полной даме, примерявшей боа. – Шарман!

Дама зарделась от удовольствия и потянулась к кошельку.

И в этот момент мир раскололся.

Сначала раздался резкий, сухой звук. Чпок! Будто кто-то с силой ударил кнутом.

Почти одновременно с этим звуком в центре огромной витрины прямо на уровне глаз появилась белая звездочка. От нее, как лучи, побежали змеящиеся трещины. А на паркет, звякнув, упал тяжелый свинцовый шарик, прокатившийся прямо к ногам оторопевшей покупательницы.

– Was ist das? – пролепетала Амалия, застыв с открытым ртом.

В магазине повисла тишина. Приказчик замер с рулоном ткани в руках. Дамы испуганно обернулись к окну.

Никто не успел ничего понять. Через секунду, когда Амалия только набирала воздух в грудь, чтобы возмутиться, прилетел второй снаряд.

На этот раз удар пришелся чуть ниже, в то место, где стекло уже дало слабину.

ХРЯСЬ!

Случилось нечто невообразимое. Огромное, дорогое полотно витрины, гордость магазина, не выдержало. Оно на мгновение выгнулось внутрь, а затем с чудовищным, напоминающим обвал грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи сверкающих кинжалов.

Осколки брызнули во все стороны, рассекая шелк и бархат, царапая лакированные прилавки.

– А-а-а-а! – истошно завизжала полная дама, бросая боа и в ужасе прикрываясь руками.

Хаос накрыл «Моды» мгновенно. Покупательницы с визгом бросились врассыпную. Приказчики пригнули головы, спасаясь от стеклянного дождя.

В проем, где только что было стекло, ворвался холодный, сырой ветер с улицы, неся с собой шум Невского проспекта и запах конского навоза.

Амалия Готлибовна стояла посреди этого разгрома, и лицо ее стремительно меняло цвет: от мертвенно-бледного до багрового.

Шок сменился осознанием. Потом – ужасом. А затем – диким, неконтролируемым бешенством.

– Полиция!!! – взвизгнула она так, что заложило уши. – Готлиб!!! Нас убивают!!!

Из подсобки, спотыкаясь и роняя счеты, выбежал перепуганный муж, но было уже поздно. Ветер гулял по магазину, трепля кружева, а на полу среди осколков лежали два свинцовых шарика.

* * *

На другой стороне Невского, в тени глубокой подворотни, мы стояли вчетвером, с удовольствием прислушиваясь к звону стекла.

Упырь медленно опускал рогатку. Его глаза блестели. Он уже потянулся было в карман за третьей пулей, глядя на соседнее окно, поменьше.

– Хорош. – Я положил руку ему на плечо, останавливая. – Хватит с них. Уходим.

Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.

– Жаль… – буркнул он. – Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.

Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло – то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.

Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.

На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.

– Так ей… – прошептал он одними губами. – Так ей, гадине.

И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.

Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.

Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.

– Видал⁈ – Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. – Видал, как сыпанулось⁈ Вдребезги! Вот это я понимаю – разговор!

Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.

– Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, – констатировал я.

По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.

– Валим, – скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. – Представление окончено. Антракт.

Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

– Спица. – Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. – Ты говорил, у нее еще две лавки есть?

– Ага, – кивнул он. – На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.

– Отлично, – прищурился я. – Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…

Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.

– Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.

– По всем? – спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.

– По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.

– Я? – удивился он.

– Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача – смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер – свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь – голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?

– Понял. – Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. – Ох, мы им устроим… Ох, я им сейчас насчитаю убытков… За штаны мои, за морду битую. Все припомню.

– Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.

– Проведу, – глухо сказал он. – Покажу.

Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда – что еще нужно для счастья?

– Давайте. – Я махнул рукой. – Как закончите – сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.

– Какое? – спросил Кот.

– Серьезное. Но это потом. Сейчас – бейте стекла.

Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.

Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.

Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.

Двигаясь по мокрой мостовой, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер не хлестал в лицо.

Начало положено. Первый камень, в прямом и переносном смысле, брошен.

Рэкет – это не просто гоп-стоп в подворотне. Это прежде всего психология. Чтобы механизм работал как часы, коммерсы должны бояться. Не просто опасаться хулиганов, а жить в липком, постоянном страхе – за себя, за свое имущество. Они должны четко усвоить простую арифметику: отдать тридцатку «добрым людям» – это дешево. Это выгодная сделка. Это гарантия спокойного сна.

Амалия – отличный пробный камень. Упертая, жадная, гордая. Идеальный нулевой пациент. Если мы сломаем ее, слух пойдет. Сарафанное радио на Невском работает быстрее телеграфа.

«Надо будет ей еще пару раз стекла вынести, – прикинул я, перешагивая через лужу. – А может, и лавку выставить по-тихому. Унести товара на сотню–другую, а потом записку оставить: „А ведь мы предлагали охрану“. Это будет доходчиво».

Но тут была и обратная сторона медали.

Невский проспект – это не Лиговка. Тут полиция не дремлет. Околоточные, городовые, сыскари… Если мы начнем терроризировать купцов в центре, мундиры землю рыть будут. Спать спокойно они нам не дадут. Это вызов системе, а система ударов не прощает.

Нас будут ловить. И я прекрасно понимал, где находится самое узкое место.

Передача денег.

Написать письмо – легко. Разбить окно – пара пустяков. А вот как забрать свои тридцать рублей и не попасть в засаду? Любой сыскарь первым делом скажет купцу: «Соглашайтесь, несите пакет, а мы там засаду устроим».

Как это осуществить? Через тайник? Следить могут сутками. Нужна схема. Надо подумать. Крепко подумать. Может, через третьих лиц? Или использовать втемную кого-то? Пока решения не было, и это меня тревожило.

Размышляя, я свернул в переулок, срезая путь к приюту, проскользнул через двор, кивнул знакомым пацанам, что кололи дрова, и первым делом спрятал свою добычу, чтобы не таскаться с ней по дортуарам и классам.

К учебному классу.

Ожидал услышать пулеметный стрекот машинок, но за дверью стояла тишина. Напряженная такая, звенящая.

Осторожно приоткрыл дверь.

Посреди комнаты, как перед алтарем, сидела Варя. Спина прямая, как палка, плечи напряжены. Она смотрела на зингер так, словно это была не швейная машинка, а тикающая бомба.

– Ну? – спросил я с порога. – Чего замерла? Отчего техника простаивает?

Варя вздрогнула всем телом, резко обернулась. На лбу бисеринки пота.

– Тьфу ты черт. Напугал! – вдруг шикнула она на меня, загораживая машинку руками, как орлица птенца. – Осторожно, не трогай! И не топай! Пол трясется!

– Ты чего, Варь? – Я даже опешил. – Это ж чугун, чего ему сделается?

– Чугун… – Она судорожно выдохнула, снова поворачиваясь к машинке. Руки у нее мелко дрожали. – Она сложная, Сень. Страшно мне. Там колесики, иголка скачет… Чуть не так нажмешь – и все. Сломается.

Она погладила лакированный бок зингера – бережно, едва касаясь подушечками пальцев.

– Я нитку вдевала полчаса. Руки не слушаются. Боюсь порвать.

Та-ак… Ну, все понятно. Раньше нам швейная машинка нафиг не нужна была, а теперь мы на нее дышать не смеем. Знакомая картина.

Понимающе хмыкнув, я затворил дверь и подошел к Варе. Она напряглась, готовая и меня отгонять.

– Тихо, тихо. – Я поднял руки, показывая, что не собираюсь ничего трогать. – Я только посмотреть. Варь, ты, это… Расслабься. Дыши. Вдох-выдох.

– Не могу, – прошептала она, кусая губу. – Сень, а вдруг я не смогу? Вдруг испорчу?

– Не испортишь. Железо терпеливое. А ты у нас мастерица. Просто начни. Хоть строчку одну. Медленно. Вчера же с мастером сделала. И сейчас сможешь.

Варя сглотнула, положила трясущиеся руки на ткань. Нога нащупала педаль.

– Господи, помоги… – прошептала она.

– Давай-давай! – подбодрил я. – А если даже и сломаешь – ничего страшного. Сызнова починим!

Бледная как полотно, девушка плавно нажала на широкую чугунную педаль. Машинка неохотно крякнула, колесо сделало оборот. Так-так-так…

Три стежка. Варя тут же убрала ногу, будто обожглась. Замерла, глядя на шов.

– Криво… – простонала она. – Нитку тянет…

– Нормально, – успокоил я. – Для первого раза – отлично. Главное – шьет. Ты, Варя, не торопись. Привыкни к ней. Почувствуй. И никого к аппарату не подпускай, пока сама не освоишься.

– Не подпущу, – твердо кивнула Варя. В глазах ее все еще плескался страх, но теперь там появилась и решимость. – Мое это. Сама разберусь.

Понаблюдав за работой еще немного и убедившись, что страх неудачи окончательно преодолен, я наконец оставил Варю наедине со стрекочущим монстром немецкой механики. Пусть приручает. Дело это небыстрое.

Спустившись вниз, я вышел на задний двор. Туда, где за зарослями крапивы и лопухов чернело сильно покосившееся здание старого каретного сарая.

Снаружи сарай выглядел удручающе: крыша просела, кирпичная кладка местами выкрошилась, одна створка ворот висела на одной петле, как подбитое крыло. Руины, одним словом.

Но стоило мне нырнуть внутрь, как картина изменилась.

В полумраке, разгоняемом лишь лучами света из дыр в крыше, пыхтел Васян. Он, скинув куртку, ворочал огромные, трухлявые балки, расчищая дальний угол.

– Ну как, строитель? – окликнул я его. – Не рухнет нам на голову это зодчество?

Васян выпрямился, утирая грязный лоб.

– Не должно, Сень. Стены тут – во! Метровые. На века строили.

Он гордо обвел хозяйство рукой.

– Гляди. Хлам я почти выгреб. Вон там, в углу, крыша целая, я еще листом железа старым подлатал, что в куче мусора нашел. Сухо будет. На пол соломы натаскал, целый тюк.

Я прошел в указанный угол. Действительно, там было расчищено место, пахло не сырой гнилью, а свежим сеном. Вдоль стены Васян приладил какую-то колоду вместо яслей.

– А ворота? – Я кивнул на вход. – Нормально закрываются?

– Я створку подтянул, клиньями подбил, – отчитался он. – Теперь закрывается плотно. Снаружи – развалюха развалюхой, никто и не подумает, что внутри живая душа есть. А внутри – хоромы. Коню понравится.

– Молодец. – Я похлопал его по мощному плечу. – Настоящий схрон получился. Ипатыч не ворчал?

– Ипатыч только рад, – хмыкнул Васян. – Говорит, давно надо было этот гадюшник разобрать. Он мне даже петель кованых дал, чтоб ворота не скрипели.

Остаток дня прошел в суете. Я болтал с мелюзгой, помогал на кухне таскать мешки – Даша в благодарность налила полную миску щей.

Но идиллию разрушил мелкий веснушчатый пацан по прозвищу Горох.

– Сень… – Пацан шмыгнул носом и оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. – Тут это… Утром приходил один.

– Кто? – Я напрягся. Инстинкт вопил, что сейчас хорошего не скажут.

– Жига.

Я замер.

– И чего хотел?

– Да так… – Горох почесал нос. – Ходил тут, хорохорился. Перед девками хвост распушал. Весь такой чистенький, в новых штиблетах, картуз лаковый. Спрашивал про тебя. Узнал, что ты тут бываешь, что с директором вась-вась.

– И что? Испугался?

– Не, Сень… – Горох поежился. – Он как узнал, так заулыбался. Нехорошо так, знаешь… Зубы скалил, как волк. Сказал: «Ну-ну. Пусть жиреет кабанчик. Скоро свинорез придет». И ушел.

– Спасибо, Горох. – Я сунул мальчишке в руку копейку. – Ты молодец, что сказал. Смотри в оба.

Когда мы с Васяном вернулись в наш сарай, там царило оживление.

Кот сидел на ящике, болтая ногами, и, активно жестикулируя, что-то рассказывал. Спица слушал, кивая, с бледной, но довольной улыбкой. Упырь просто сидел в углу, играясь с рогаткой.

– О, начальство явилось! – Кот спрыгнул с ящика. – А мы тут победу празднуем.

– Рассказывай. – Я стряхнул капли дождя с картуза. – Как остальные точки?

– В лучшем виде, Сень! – Кот расплылся в улыбке, демонстрируя распухшую губу. – На Садовой – красота. Там витрина поменьше, чем на Невском, но тоже знатная. Упырь с первого раза снял. Прямо в центр. Звону было – на весь квартал! Приказчики выскочили, свистеть начали, а нас уже и след простыл.

– А на Гороховой? – спросил я, глядя на Спицу.

– И там, – подал голос Спица. – Там лавка маленькая, окна низкие. Мы оба вынесли. Подчистую. Теперь у фрау Амалии сквозняк по всем лавкам гуляет.

– Отлично. – Я потер руки. – Завтра весь город будет знать, что бывает с теми, кто жадничает и не отстегивает на охрану. Одна такая витрина рублей шестьсот стоит. А то и тысячу!