Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Васян довольно хрустнул костяшками, примеряя новенькую свинчатку. Кот хищно улыбнулся.

– А теперь – спать! – скомандовал я. – Завтра тяжелый день.

Глава 14

Глава 14

Утро встретило нас промозглой сыростью и густым туманом, который полз с Невы, просачиваясь даже сквозь щели нашего лодочного сарая. Подъем был ранний.

– Просыпаемся, братва! – скомандовал я, пиная сапогом пустой ящик. – Заутреня ждать не будет.

Парни поднимались хмурые, зевая и ежась от холода. Но сон слетал быстро – предстоящее дело бодрило лучше ледяной воды. Васян, Кот, Упырь, Шмыга и Спица деловито рассовали по карманам новенькие, еще пахнущие костром свинчатки. Я тоже прихватил.

Кроме свинчатки, я сунул в рукав верный стилет, а во внутренний карман вчерашнее приобретение. Бульдог. Револьвер давил на ребра холодной тяжестью, и эта тяжесть меня не успокаивала, а скорее тревожила. Я так и не успел его отстрелять. Как он поведет себя? Не заклинит ли барабан? Не даст ли осечку патрон? В драке времени на проверку не будет. Черт дернул меня купить это ржавое железо, но без него было бы еще страшнее.

– Куда идем-то? – спросил я Прыща, который уже стоял у дверей, готовый бежать. – К Никольскому, это который Морской?

– Ага, он самый, – шмыгнул носом малец. – На площади, где каналы сходятся.

Я прикинул в уме маршрут и выругался.

– Ты сдурел, шкет? Это ж за Сенной! Почитай, Коломна. От нас верст шесть пилить, если не больше! Чего вас туда понесло? В округе церквей мало?

– Так там подают жирнее! – оправдывался Прыщ. – Там моряки, офицеры, купцы, что в порт едут… Место золотое, Сень!

– Золотое… – проворчал я. – Ноги собьешь, пока дойдешь. – И кивнул на наш ялик, качающийся на волнах. – Мы по воде пойдем. А ты, Прыщ, с мелкими, пехом. Встречаемся у колокольни.

– Понял! – кивнул Прыщ, и мелюзга тут же сорвалась с места, исчезая в тумане.

Мы погрузились в ялик.

Васян, как самый здоровый, сел на весла. Лодка осела, но держала уверенно.

– Навались!

Ялик заскользил по серой, маслянистой воде. Утренний Петербург с воды выглядел мрачно и величественно. Гранитные набережные, темные громады доходных домов, редкие газовые фонари, доживающие последние минуты перед рассветом. Мы прошли по Неве, свернули в Фонтанку, а оттуда – в Крюков канал. Гребли молча, зло. Холодный речной ветер выдувал остатки сна, настраивая на нужный лад.

Когда мы подошли к Никольской площади, уже совсем рассвело. Собор открылся внезапно и ошеломил своим великолепием. Огромный, небесно-голубой, с белыми колоннами и золотыми куполами, он парил над городом, отражаясь в темной воде канала. Чуть поодаль, острой иглой пронзая низкое небо, высилась знаменитая колокольня. Красота. Вот только у подножия этой красоты творилось безобразие.

Мы причалили у гранитного спуска, недалеко от моста. Шмыгу оставили приглядывать за яликом, а то сопрут еще.

Народ уже стекался к литургии. Богомольные старушки в черном, чиновники с портфелями, сонные приказчики, офицеры в шинелях – пестрая толпа текла в широкие двери храма под гулкий, басовитый звон колоколов.

Но нас интересовал не храм, а паперть. Там у самого входа, где обычно сидят тихие калеки и юродивые, сегодня было шумно и тесно. Прямо на ступенях, перекрывая проход и хватая прихожан за полы одеж, расположилась целая труппа. Несколько баб в платках выли в голос, тыча в лица прохожим грязных детей.

– Погорельцы мы! – голосила одна, дородная тетка с красным лицом. – С Ямбургского уезду! Все сгорело, все дотла! Коровка-кормилица, изба, скарб! Подайте, православные, Христа ради!

А чуть поодаль, оттирая плечами настоящих нищих, стояли крепкие парни в армяках и картузах, надвинутых на глаза.

Я увидел, как один из них, рыжий детина, грубо толкнул в плечо местного старика-калеку на костылях, пытавшегося протянуть руку за копейкой.

– Пшел отседова, гниль! – прошипел он. – Занято тут!

Прыщ, вынырнувший из-за тумбы, дернул меня за рукав.

– Они, Сень! Вон те, в армяках! А бабы эти с ними.

Я кивнул. Схема старая: гастролеры. Нахрапом занять хлебное место, собрать сливки и свалить. Мой взгляд зацепился за того самого калеку на костылях, которого шуганул рыжий. Он сидел в стороне у самой стены, прижимая к лицу грязную тряпицу, сквозь которую проступало темное пятно крови.

– Ждите здесь, – бросил я парням. Подошел и присел перед стариком на корточки.

– Что случилось, отец? – спросил я негромко. – Кто тебя обидел?

Старик отнял тряпку от лица. Губа разбита, из носа течет юшка.

– Да вот… – прошамкал он. – Ироды эти… Пожарники понаехали вчерась. Говорят, неча тут стоять, наше место теперича. Пнули, костыль выбили… А я ж тут, сынок, десять годков стою… Меня и батюшка знает…

Он сплюнул розовую слюну и зашептал, озираясь:

– Ты их не слушай, что они там воют. Не погорельцы они. Бумага у них – липа, печать там курицей мазана. Вон того видишь? Патлатого, что у колонны семечки лузгает? Морда еще вытянутая, чисто лошадиная… Это Сенька Лошадь, с Охты. Конокрадом был, пока ему хребет не перетянули. А баба та, что громче всех голосит, – Манька Косоротая, девка кабацкая с Лиговки. А теперича, ишь ты, святая страдалица!

Вдруг старик дернулся и схватил меня за рукав:

– Гляди! Гляди, ироды чего творят! Вон, Яську нашего забижают!

Я резко обернулся. Чуть в стороне один из пожарных – здоровый лоб в овчинном тулупе – ухватил за шиворот мелкого пацаненка.

– Я те сказал, гнида, вали отседова! – рыкнул верзила и с размаху отвесил пацану тяжелую оплеуху. Яська взвыл, а амбал встряхнул его, как щенка: – Тут теперь наша земля!

Мне стало все ясно.

Если полезем в лобовую, нас просто задавят. Нет, честная драка для дураков. Нам нужна победа, а не синяки.

Я медленно поднялся, сунул руки в карманы, нащупывая холодный свинец. Вернулся к своим. Васян, Кот, Упырь и Спица ждали, сжимая кулаки.

– Видели? – сухо спросил я.

– Видели, – прорычал Васян. – Пойдем, намнем им бока, Сень?

– Намнем, – кивнул я. – Не спешите. Врага надо брать хитростью. Сбить с толку, разделить, а потом гасить поодиночке. Слушайте сюда…

Спустя три минуты мы отошли за угол собора, туда, где массивная ограда отбрасывала густую тень, скрывая нас от глаз толпы. Место было идеальное – глухой закуток, куда благочестивые прихожане не заглядывали.

Я повернулся к Прыщу. Малец переминался с ноги на ногу, шмыгая носом, но в глазах горел злой огонек мщения.

– Ваш выход, – сказал я тихо. – Задача простая. Подходите, кидаете в них камнем или грязью. Орете погромче, дразните. Как только они дернутся за вами – рвите когти сюда. Только не всей толпой их тащите, а одного–двоих. Понял?

– Понял, Сень, – кивнул Прыщ. – Я им сейчас устрою погорельцев.

И ватага мелких, подобрав с земли по увесистому булыжнику, рванула к паперти. Мы вжались в стены.

Секунда. Другая. С паперти донесся звонкий, наглый детский крик:

– Эй, вы! Рвань огородная! Лошадиные морды!

Раздался глухой удар камня о дерево или чью-то спину.

– А ну валите отсюда, пока целы! – визжал Прыщ. – Погорельцы липовые! Вшивые!

Тут же раздался грубый, ревущий бас:

– Ах ты ж, крысеныш! Ну все, хана тебе! Стоять, гнида! Уши оторву!

Топот маленьких ног застучал по брусчатке, приближаясь к нам.

– Бежим! – орал Прыщ. – Они гонятся!

Из-за угла пулей вылетели наши мелкие, пронеслись мимо и юркнули за дальние выступы фундамента. А следом, тяжело топая сапогами, вылетели двое. Первым, размахивая кулачищами, несся тот самый патлатый – Сенька Лошадь. Лицо его перекосило от ярости, длинные волосы растрепались. За ним, пыхтя, бежал еще один пожарник: коренастый, в рыжем зипуне.

– Куда вы, сучата… – прохрипел Лошадь, влетая в наш закуток.

И тут он замер.

Справа, как гора, навис Васян. Слева оскалился Кот.

Лошадь осекся. Напарник врезался ему в спину, затормозив. В глазах патлатого мелькнуло сначала недоумение, потом понимание, что это не случайные прохожие, и, наконец, животный страх.

– Э… вы че, мужики? – сипло спросил он, пятясь. – Мы тут это…

– А мы то, – глухо бросил я. – Пришли помочь погорельцам догореть. Разговоры кончились. Бей! – рявкнул я.

Васян с ревом, похожим на медвежий рык, бросился на коренастого. Тот попытался выхватить что-то из-за пазухи, наверняка нож, но не успел. Васян впечатал ему в челюсть кулак, утяжеленный свинчаткой. Звук был страшный – влажный хруст, словно арбуз уронили на камни. Коренастого подбросило, ноги оторвались от земли, и он мешком рухнул в грязь, закатив глаза. Одного удара хватило, чтобы выключить свет.

Сенька Лошадь оказался шустрее. Он взвизгнул и попытался нырнуть мне под руку, чтобы прорваться обратно к своим. Не вышло. Я перехватил его движение, шагнул навстречу и коротким, тычковым ударом всадил свинчатку ему под дых. Воздух со свистом вылетел из его легких. Лошадь согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рыба на льду.

– Лежать! – Кот подскочил сбоку и с размаху опустил кулак ему на затылок. Патлатый рухнул на колени, потом ткнулся лицом в землю. Упырь и Спица тут же навалились на упавших, добавляя ногами по ребрам – для верности, чтобы не вздумали встать.

– Тихо! – шикнул я. – Не зашибите насмерть.

Два тела лежали у наших ног. Коренастый был в глубокой отключке, изо рта пузырилась кровавая пена. Лошадь стонал, свернувшись калачиком и держась за живот. Мы стояли над ними, тяжело дыша.

– Готовы, – констатировал Васян, потирая кулак. – Крепкие лбы.

– Это только начало. – Я пнул Лошадь носком сапога, проверяя кондицию. – Двоих убрали. Осталось еще. Тащите этих в кусты, чтоб глаза не мозолили. И идем за остальными. Главный спектакль впереди.

Но тут из-за угла показались остальные. Видимо, Прыщ перестарался с дразнилками, или пожарники чего почуяли. Их было трое. Крепкие, злые мужики в поддевках. Увидев лежащих товарищей и нас, стоящих над ними, они замерли лишь на долю секунды.

– Ах вы ж гниды! – взревел передний, бородач с перебитым носом. – Наших бьют!

– Вали их! – гаркнул второй и, не раздумывая, кинулся в атаку.

В узком проходе за собором закипела настоящая свара. Тут уже не было места хитрости – только грубая сила и жестокость. Васян принял на себя бородача. Тот попытался ударить с размаху, но Васян, словно каменная глыба, даже не шелохнулся, приняв удар на плечо. А в ответ выбросил свой кулак. Свинчатка сделала свое дело – бородача отбросило к стене, он сполз по кирпичам, хватая ртом воздух, а там и Кот на него прыгнул. Упырь и Спица вдвоем насели на второго, сбивая его с ног подсечками.

На меня пошел третий. Щуплый, вертлявый, с бегающими глазами. Он не стал махать кулаками. Его рука метнулась за пазуху, и в тусклом утреннем свете хищно блеснула сталь. Нож.

– Попишу! – взвизгнул он, делая выпад мне в живот.

Внутри все сжалось в ледяной комок. Но тело сработало быстрее мыслей.

Я отшатнулся, пропуская лезвие в сантиметре от куртки. И тут же, пока он не успел вернуть руку, шагнул вперед, сокращая дистанцию. Перехватил его запястье, выворачивая кисть, а правая рука с зажатой свинчаткой коротким, страшным хуком врезалась ему в челюсть.

ХРЯСЬ!

Вертлявый выронил нож, ноги его подогнулись. Он рухнул как подкошенный, сразу уйдя в глубокий нокаут.

– Так им! Так им, дай по сусалам! – раздался восторженный детский визг. Я глянул краем глаза. Рядом, пританцовывая от возбуждения, крутился Яська – тот самый мелкий, которого только что били на паперти.

Его чумазое лицо сияло злорадством, он тыкал пальцем в поверженных врагов.

– Сукины дети! Сволоси сланые! Бей их, дяденька! Настуси по тыкве!

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Пожарники валялись в грязи, кто без сознания, кто скуля от боли. Наши стояли, тяжело дыша, но на ногах. Пара ссадин, разорванный рукав у Спицы – вот и все потери. Полная виктория.

Я подошел к Сеньке Лошади. Тот уже пришел в себя и теперь сидя с ужасом таращился на побоище. Он попытался отползти, но уперся спиной в гранит. Медленно, чтобы он видел каждое движение, я вытащил из внутреннего кармана револьвер. Бульдог тускло блеснул вороненой сталью. Глаза Лошади стали размером с пятаки. Он вжался в стену, закрываясь руками.

– Не надо… Барин… Не губи!

Я шагнул к нему, наклонился и с силой ткнул холодным дулом ему в лоб. Курок я не взводил – побоялся осечки или самострела, но Лошадь этого не знал. Для него это была смерть, смотрящая в лицо черным зрачком ствола.

– Слушай меня, гнида, – тихо, почти ласково произнес я. – Ты и твой сброд. Чтоб духу вашего здесь не было.

– У-уйдем… – затрясся он, стуча зубами. – Прям щас уйдем…

– Если я хоть раз увижу вашу шайку у Никольского или у любого другого храма в городе… – Я надавил стволом сильнее, оставляя красный круг на его коже. – Я не буду бить морду. Я буду делать дырки. В тебе. В Маньке. Во всех. Усек?

– Усек! Усек, барин! Христом-богом клянусь!

– Валите в свой Ямбургский уезд. Или на дно. Мне плевать. Но здесь – территория моя. – Я убрал ствол. – Считаю до десяти. Кто не спрятался – я не виноват. Раз…

Лошадь подорвался как ошпаренный, пытаясь поднять своих стонущих товарищей.

И тут воздух прорезал резкий, пронзительный звук.

Тррррррель! Свисток! Со стороны угла, от паперти, донесся топот тяжелых сапог и крики.

– Блатцы! – заорал Яська, который повернулся в ту сторону. – Тикайте! Духи идут!

Кто-то из богомолок все-таки кликнул полицию. На площади поднялась суматоха: верующие шарахались в стороны, а со стороны моста уже показались синие шинели.

– Шухер! – рявкнул я. – Уходим! К лодке!

Мы сорвались с места. Васян, Упырь, Спица, Кот и мелкие – все рванули прочь от собора, петляя дворами в сторону канала. Яська побежал вслед за нами, не отставая ни на шаг, семенил рядом, ловко перепрыгивая через лужи. Позади надрывались свистки и басовитые дворники.

Впереди, со стороны канала, где качался наш спасительный ялик, раздался цокот копыт по брусчатке. Тяжелый, ритмичный, многоголосый.

– Казаки! – выдохнул на бегу Васян. – Или конная стража!

Путь к воде был отрезан. Сзади наступали городовые, с боков, из подворотен, уже выбегали дворники с бляхами, перекрывая выходы. Облава. Нас гнали, как волков, в мешок. Я затормозил, озираясь. Куда? Влево – тупик, вправо – проспект, где нас возьмут тепленькими.

– Сюда! – вдруг дернул меня за рукав Яська. – Дяденька! Туда надо!

Он указывал на неприметную, обитую железом калитку в глухой стене церковного подворья.

– Ты уверен? – рявкнул я.

– Зуб даю! – прошепелявил мелкий. – Там с-свои!

Выбора не было.

– Веди!

Мы рванули за шкетом. Яська подлетел к калитке, забарабанил.

Секунды тянулись вечность. Стук копыт приближался. Казалось, сейчас вылетят всадники с нагайками.

Щелкнул засов. Калитка приоткрылась, и в щели показалась бородатая физиономия какого-то послушника в грязном подряснике.

– Яська? – удивился монах. – Ты чего, шельмец?

– Дядя Пахомыч, пусти! – заверещал малец. – Духи на хвосте! Забьют!

Послушник глянул на нас – запыхавшихся, злых, с окровавленными костяшками, – перекрестился, но калитку распахнул.

– Залетайте, окаянные. Только тихо!

Мы ввалились внутрь, и засов с лязгом встал на место. Звуки погони: свистки, крики, топот – сразу стали глуше, словно их ватой обложили. Мы оказались в тихом, мощеном булыжником дворике, заставленном поленницами дров и бочками. Здесь пахло не городской гарью, а воском и сдобой.

– Уф-ф… – Васян сполз по стене, вытирая пот со лба. – Ушли…

– Спасибо, – сказал я серьезно, протягивая ему руку. – Выручил. Я твой должник.

Яська просиял так, будто ему золотой червонец подарили. Он робко пожал мою ладонь своей грязной лапкой.

И тут вперед выступил Прыщ. За ним подтянулась остальная мелочь. Они окружили Яську, похлопывая его по плечам.

– Сень… – начал Прыщ, заглядывая мне в глаза. – Сень, а давай его к нам возьмем?

Я нахмурился.

– Куда?

– Ну, к нам! – горячо зашептал Прыщ. – Он парень мировой! Честный! Видишь, не сбежал, помог! Он нас на паперть пускал, когда другие гнали. Хлебом делился. Он тут каждый закоулок знает, каждую дырку в заборе!

Я присмотрелся к Яське внимательнее. На первый взгляд, совсем клоп. Но глаза… Глаза были не детские. В них читались недетская тоска и опыт. Кожа вокруг собралась в мелкую сеточку морщин. Ему же лет пятнадцать, а то и все двадцать! Просто природа или голод сыграли с ним злую шутку. Карлик. Недомерок.

– А на хрена он нам? – спросил я прямо, не смягчая тон. – Самим бы прокормиться… – И кивнул на его цыплячью грудь. – Ветром сдует.

Яська поник. Улыбка сползла с его лица, сменившись привычным выражением побитой собаки. Он опустил голову, ожидая пинка. Он привык, знал, что он – мусор, ошибка природы, никому не нужный балласт.

– Ну вот, дело говоришь, – встрял Кот, отряхиваясь от пыли. – На кой ляд нам такой уродец? Ни украсть, ни покараулить. В драке – соплей перешибут. Корми его только… Разве что вместо кирпича использовать. В окно купцам кидать, коли стекла бить надо. Все польза…

А я, разглядывая Яську, вдруг мысленно зацепился за слова Кота.

«В окно кидать».

В мозгу словно вспышка прошла. Я снова посмотрел на Яську. Но теперь увидел не больного ребенка. Маленький рост. Узкие плечи, которые пройдут в любую дыру. Гибкий, как прут. Руки тонкие, но цепкие. Вес – как у кошки. А мозги – взрослого, битого жизнью пацана.

Форточник. Тот, кто может просочиться сквозь прутья решетки. Кто влезает в форточку на третьем этаже и открывает дверь изнутри. А я тут нос ворочу.

Кот, заметив мой изменившийся взгляд, тяжелый, оценивающий, осекся на полуслове. Улыбка сползла с его лица.

– Э… Сень? Ты чего? Я ж пошутил…

– Пошутил, говоришь? – медленно произнес я, не сводя глаз с «ребенка». – А шутка-то, Кот, умная вышла. Даже слишком.

Глава 15

Глава 15

Я окинул взглядом свою стаю. Решение уже было принято: такой кадр мне нужен, – но в банде, как и в государстве, иногда полезно поиграть в демократию. Пусть парни чувствуют, что их голос тоже имеет вес.

– Ну что ж, – негромко начал я, кивнув на заморыша. – У нас тут, похоже, пополнение намечается. Мне интересно, что вы думаете.

Я повернулся к своему тяжеловесу.

– Васян, скажешь слово?

Здоровяк вытер рукавом пот со лба, посмотрел на тщедушного Яську, потом на меня.

Поначалу он лишь неопределенно пожал плечами – мол, мне-то что? Но, поймав мой выжидательный взгляд, прогудел:

– А чего говорить? Вроде не промах. Свой кусок хлеба сам добывает, на шее сидеть не будет. Обузой не станет. А там, глядишь, и сгодится на что.

Кот, стоявший рядом, демонстративно скривился, словно лимон разжевал. Ему вся эта затея явно была не по вкусу.

Я перевел взгляд на следующего.

– Упырь?

Мрачный, как всегда, Упырь даже не посмотрел на мальчишку.

– Как решишь, так и будет. Лишь бы под ногами не путался.

– Спица? – спросил я.

Тот хитро прищурился, глянув на меня.

– Да ты ж сам все решил уже. Чего спрашиваешь? – хохотнул он.

– Шмыга? – Я кивнул последнему.

– Дык я че… Я как все, – засуетился Шмыга, шмыгнув носом. – Раз парни не против… Да и Прыщу нашему он подсобил, мелких не обижал. Пусть будет. В хозяйстве пригодится.

Кот снова скривился, выразительно сплюнув на брусчатку.

Я повернулся к виновнику торжества. Яська стоял ни жив ни мертв, переводя взгляд с одного на другого. Он явно не привык, чтобы его судьбу обсуждали вот так.

– Ну что, Ясь, – сказал я, глядя ему в глаза. – Слышал глас народа?

Тот лишь хлопал ресницами, явно не понимая, к чему я клоню.

– Ч-чего слышал? – пролепетал он.

– Народ не против, – пояснил я доходчиво. – Парни тебе добро дают. Так что теперь твоя очередь. Ты сам-то что скажешь?

Яська стоял, втянув голову в плечи. В его глазах читался не просто страх, а полное непонимание самой сути происходящего. В его мире подворотен и пинков никто никогда не спрашивал: «А ты что думаешь?» Там говорили: «Пшел вон!»

– Ну? – поторопил я. – Язык проглотил? Говори как есть. Хочешь к нам или дальше будешь по углам мыкаться?

Кот, стоявший чуть в стороне, снова скривил губы в презрительной усмешке. Он набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное про убогих, но я перехватил его взгляд.

– Заткнись, – тихо, но так, что мороз пошел по коже, отрезал я.

Кот поперхнулся.

– Сень, да я ж просто…

– Я сказал – пасть захлопни, – шагнул я к нему вплотную, глядя в глаза. – Ты, Кот, черту не переходи. Забыл, за что был наказан?

Он сглотнул, злобно зыкнул на Яську, но челюсти сжал. Иерархия была восстановлена.

Я снова повернулся к мелкому. Тот, видя, как я осадил одного из старших, смотрел на меня уже не просто с удивлением, а с каким-то благоговейным ужасом.

– Говори, Ясь. Не бойся.

Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу в своих огромных опорках и, глядя в землю, тихо заговорил. Голос его был скрипучим, ломаным, и он отчаянно шепелявил, глотая сложные звуки.

– Я с теткой одной ланьше хлисталадничал… – начал он, запинаясь. – Она меня запеленает, как куклу, да и плосит у папелти. Жалости лади.

Он поднял на меня глаза.

– Затем вылос я. За младенса уже не гожусь, ноги из пеленок толчат. А тетку в лекалню заблали. С сисилисом. Сгнила она насуй.

Он вздохнул: по-взрослому так, тяжело.

– Вот, с год один бедую. Меня в компании никакие не белут… Мал, говолят. И толку, мол, от тебя, как от козла молоса. Пинками гонят…

Его исповедь была простой и страшной, как сама улица. Профессиональный нищий-реквизит, ставший ненужным, как только перестал помещаться в пеленки.

– Значит, как от козла молока? – переспросил я. – Ну, это мы еще посмотрим. – Я положил руку ему на плечо. Оно было тонкое и острое. – Собирайся, Ясь. Кончилось твое бедование. Пойдешь с нами.

В его глазах, привыкших к безнадеге, вдруг вспыхнул огонек.

– Тише вы, ироды… – буркнул Пахомыч, не оборачиваясь. – Вроде ушли… Пойдемте выведу.

Он отошел от ворот, перекрестился и махнул нам рукой.

– Ну, шевелитесь, окаянные, – ворчал он, ведя нас темными задворками церковного хозяйства. – Не ровен час, становой нагрянет.

Мы шли быстро, стараясь не греметь сапогами. Пахомыч вывел нас через дровяной склад к черному ходу, подальше от суеты на площади.

По дороге он то и дело косился на семенящего рядом Яську и качал головой, укоризненно цокая языком.

– Ты что ж, оголец, опять в какой-то блудняк влез? – спросил он строго, дергая мальчишку за рукав драного зипуна. – Мало тебя жизнь била? Опять с душегубами связался?

Яська вжал голову в плечи, семеня ножками, чтобы поспеть за широким шагом монаха.

– Пахомысь, ну ей-богу, не виноваты мы! – зашепелявил он, оправдываясь. – Стоял на папелти, как мыс, никому не месал. Тут эти смыри припеллись! Посалники сланые! Меня за усо от папелти уволокли, сволоси! Били почем зля!

Яська шмыгнул носом, показывая на нас.

– А лебята вот вступились. По-хлистиански за меня заступились! Ус ты, Пахомысь, их дусегубами не лугай!

Услышав про драку у храма, монах испуганно перекрестился, бормоча: «Господи помилуй».

– Ох, грехи наши тяжкие… Ладно, Бог вам судья, абы не душегубство.

Он остановился у массивной калитки, загремел засовами.

– Все, идите с Богом. И чтоб духу вашего тут не было, пока не уляжется.

Дверь распахнулась, выпуская нас в серый, сырой переулок, выходящий к каналу.

– Спасибо, отец! – бросил я на ходу. Калитка за спиной тут же захлопнулась, лязгнул засов.

Мы быстрым шагом направились к гранитному спуску, где нас ждал ялик и нервничающий Шмыга.

Я притормозил Кота, который шагал рядом, нервно насвистывая.

– Слышь, Кот. Погоди свистеть. Помнишь, я тебе наказывал слухи пособирать? Про Козыря, про его шоблу. Что люди говорят?

Кот сразу посерьезнел. Сплюнул в лужу, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе.

– Узнавал, Сень. Хуже холеры он.

– Конкретнее, – потребовал я, ускоряя шаг.

Яська семенил сзади, навострив свои огромные уши.

– Да что конкретнее… – Кот поправил картуз. – Появился он на Лиговке лет пять назад. Никто его раньше не знал. Сначала, говорят, сам с ножичком людей щекотал за кошели, банду собрал. А потом…

Кот огляделся по сторонам и понизил голос:

– Потом он трелью занялся. Трельщик он, Сень. Паскудство.

Я нахмурился. Слово было знакомое, но не более.

– Поясни для непонятливых.

– Ну, это… Поборы, почитай, – зло пояснил Кот, сплевывая сквозь зубы. – Только не с фраеров ушастых, а с нашей же братии. Паскудная у него манера, иудина. Он мелкую сошку под ноготь взял. А там и до других дотянуться пытается. И не то чтобы опекает, а именно трелит.

– За кадык держит, – встрял Упырь, идущий с другого бока. – Подходит и шепчет: «Ведаю, что ты взял. Или долю малую мне отстегиваешь, или я тебя сыскарям сдам со всеми потрохами». Грозится в участок свести. Это и есть – трелить.

– В точку! – подхватил Кот, аж задыхаясь от возмущения. – Это ж последнее дело, гниль! Вор у вора дубинку украл – это еще полбеды. Но фараонами, легавыми пугать? Фискалить на своих?

Кот снова сплюнул.

– Он, говорят, с квартальными да приставами вась-вась. Пьет с ними, ручкается. Им долю отстегивает, они его и не трогают. А тех, кто платить Козырю отказывается – сразу вяжут. Потому его и боятся. И барыги, кто краденое скупает, все под ним ходят. Попробуй мимо Козыря сбыть – сразу в околоток загремишь.

Картина складывалась пренеприятная. Козырь был не просто бандитом. Это системный паразит, сросшийся с продажной полицией. Такого просто так на испуг не возьмешь.

– А где обитает этот паук? – спросил я.

– Штырь правду сказал – в «Лондоне», – буркнул Кот. – Дела решает, винище хлещет. А вот где ночует, где логово его, того никто не ведает. Небось сегодня у одной марухи, завтра – у другой. Много их у него, говорят.

За разговором мы дошли до воды. Ялик мирно покачивался у спуска. Я оглядел свою команду.

– Так, слушайте, – начал я распределять задачи. – Васян, Спица, Шмыга – грузитесь в лодку. Обратно грести против течения замучаетесь, так что ловите попутную баржу или буксир, цепляйтесь – и до Каланчевки.

– Понял, – кивнул Васян, уже спускаясь к воде.

– И вот еще что. – Я придержал здоровяка за локоть и понизил голос. – Насчет ночи. Сегодня коня и телегу идем брать.

Глаза Васяна блеснули.

– Мелкие, – я кивнул Прыщу и его команде, – вы тут еще покрутитесь, только аккуратно. Посмотрите, ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если что – сразу к нам.

Прыщ козырнул, польщенный доверием.

Я же окинул Яську взглядом, думая, чего с ним делать и не отправить ли в наш сарай.

Одет он был не просто бедно – он был замотан в какие-то гнилые тряпки. Зипун висел мешком, прорехи на локтях и спине светили голым, синим от холода телом. На ногах – чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал – загадка природы.

«В приюте надо пошарить, – подумал я. – Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».

– Слышь, Яська, – спросил я. – Ты когда горячее ел в последний раз?

Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.

– Голячее-то? – переспросил он, шепелявя. – Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!

– На Пасху… – повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.

– Ясно, – буркнул я. – Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.

Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.

– Все, разбегаемся пока, – скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. – К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.

Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.

– Сень, – подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. – Мы это… В приют зайти хотели.

– Куда?

– Ну, к Сивому. – Упырь почесал нос. – Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?

– Да и я зайду, – поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. – У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.

Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.

– Ну, раз табачку… – Я махнул рукой. – Валяйте.

Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.

Мы подошли к воротам приюта.

Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.

Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.

Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.

Она уперла руки в бока и строго глянула.

– Сеня, – сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. – Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.

Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.

– Не серчай, Дашутка. – Я примирительно поднял руки. – Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.

Она вздохнула, опуская ухват.

– Бедняжки… – фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. – Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.

Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.

Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.

– А это что такое?

Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы – мизинец и безымянный – были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.

– Отморозил? – спросил я жестко.

– Ага… – прошепелявил Яська, перестав жевать. – Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.

– Гниет оно у тебя, дурень, – констатировал я. – Гангрена начнется – по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.

Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.

– Не надо, Сень! Не надо лекаля!

– Это еще почему? Жить надоело?

– Так подают лучсе! – выпалил он. – Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу – кто ж подаст? Сказут – здоловый лоб, иди лаботай!

Я вздохнул. Логика профессионального нищего. Увечье – это капитал. Инструмент заработка.

– Дурак ты, Яська, – сказал я спокойно, но весомо. – Забудь про паперть. Не придется тебе больше там стоять и сопли морозить. К делу мы тебя приставим. К настоящему.