Текст книги "Фартовый (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Глава 3

– Давай сейчас в приют, – потер я переносицу, пытаясь прогнать свинцовую тяжесть из век. – По пути обсудим. А то мы тут до второго пришествия простоим. Утро уже.

К тому времени я вообще уже забыл, когда нормально спал. Двое суток назад? Трое? Организм держался на честном слове и злости, но батарейка садилась. Меня пошатывало, в глазах плыло, тело казалось чужим и деревянным. Но надо было довести обоз.

– Накидайте еще веток сверху, хлама всякого, что тут валяется, – сипло скомандовал я, кивнув на телегу. – Только на совесть. Чтоб ни одно белое пятно не светилось.

Парни, хоть и клевали носами, зашевелились и принялись накидывать поверх рогожи еще сучьев, какого-то лапника, найденного у забора. Через минуту телега превратилась в неопрятную гору хвороста. Типичный воз бедняка, который набрал плавника на растопку. Ни один городовой в здравом уме не полез бы рыться в этой мокрой куче.

– Готово, – буркнул Кот, отряхивая руки.

– Трогай.

Я плелся рядом с телегой, сунув руки в карманы. Шел на автомате, тупо глядя под ноги на мокрую брусчатку.

– Сень… – не унимался Васян, шагая у головы лошади. – Так что мне делать-то теперь? С конем, с повозкой? Разгрузимся, а дальше?

Я молчал, прикидывая, как быть. С недосыпу мозг ворочался медленно, со скрипом. Оставить – очень опасно. Хозяин будет искать и Васяна, и коня своего с телегой. Рукой не махнет, не простит.

Да и извозчик про душителей рассказывал, про то, как за коней убивают, и как полиция сейчас наверняка стойку делает. Тормознут – и привет, каторга. Но в то же время… Я покосился на мерина. Лошадь стоит огромных денег. Распоследняя кляча тянет рублей на пятнадцать–двадцать. А тут мерин, упитанный, еще нестарый. А в приют надо возить кучу всего! Дрова – зима на носу. Продукты. На горбу много не натаскаешь. Свой транспорт – это сила.

– Ты в извоз уйти хочешь – это понятно, – начал я, рассуждая вслух. Голос скрипел, но в голове просветлело. – Дело хорошее. Мы тебя поддержим, свои люди на колесах – это сила. И конь нам нужен позарез, тут ты прав.

Васян расплылся в улыбке, уже представляя себя на козлах собственной пролетки.

– Но… – поднял я указательный палец, обрывая его радость. – Включи голову, Васян.

Он вопросительно уставился на меня.

– Если ты сейчас вот так просто упрешь коня и начнешь извозом заниматься – на тебя сразу подумают. Искать тебя будут и коня, естественно. Тут к бабке не ходи. Первым делом в приют заявятся. И тогда нам всех – на цугундер.

Парень начал сдуваться на глазах. Плечи поникли, шаг стал тяжелее.

– Опять же, ты в извозчиках новенький, – продолжал я вбивать гвозди в крышку гроба его мечты. – Тебя не знают, на улицах примелькаешься. Пойдут толки: кто такой, откуда взялся, откуда конь? А там и описание пропавшего мерина всплывет. Заметут тебя, Васян. Как пить дать заметут.

Васян окончательно повесил голову, понимая, что я дело говорю. Красивая картинка вольной и сытной жизни рассыпалась в прах.

– И чего делать? – глухо спросил он. – Бросить?

– Не бросить. – Я хищно прищурился. – А грамотно подрезать. Дело надо провернуть так, чтобы на тебя не подумали. Мол, я не я и жопа не моя.

Остановившись, заставил и его придержать лошадь.

– Сможешь сегодня вернуть коня и телегу на место? Так, чтобы никто не заметил?

Васян задумался, посмотрел на серое небо, прикидывая варианты.

– Ну… – протянул он. – Вполне. Чего тут не смочь-то?

– Добро, – кивнул я. – Тогда план такой. Коня и телегу возвращаешь и увольняешься. Требуешь расчет, шумишь, лясы точишь со всеми, объясняй, мол, мало платили или к тетке в деревню уезжаешь. Главное, уйти так, чтоб тебя там видели без коня. Чтоб все знали: Васян уволился, Васян ушел и обиды не затаил.

– А конь? – не понял он.

– А коня и мерина мы возьмем позже, – понизил я голос. – Через пару дней. Когда ты уже будешь отрезанный ломоть. Тогда, если пропажу и обнаружат, на тебя первым делом не подумают – ты же ушел уже.

– Через пару дней… – Васян снова задумался, шевеля губами.

– Ну, что думаешь?

Он начал рассуждать вслух, загибая пальцы:

– Если я уйду, доступа во двор у меня уже не будет. Днем там народ толчется, не сунешься. А на ночь конюшни запирают, там засов крепкий…

Он почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

– Хотя… Сторож там… Если подгадать, когда он в сторожке зальет глаза… Да через забор махнуть…

Парень глянул на меня уже с азартом.

– Провернуть можно будет. Хоть и непросто.

– Вот и займись этим сегодня, – подвел я итог. – Подготовь почву. Пути отхода. Приглядись: может, там глуховский замок где на калитке… Верни коня, сделай вид, что ты честный работяга, получи расчет и вали. А через два дня мы вернемся. И заберем коняшку!

Васян широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не рухнул в грязь.

– Голова ты, Сенька! Золотая голова!

Кот спал на ходу, ухватившись за борт телеги, и периодически клевал носом в кучу хвороста. Упырь шагал так же. Шмыга устроился сверху на возу, зарывшись в лапник, оттуда торчал только его грязный нос. Даже двужильный Сивый, и тот спотыкался на ровном месте, бормоча проклятия в адрес питерской погоды.

Васян, окрыленный мечтой о собственном извозе, держался бодрее всех, хотя и у него глаза были красные, как у кролика.

– Сень, а прятать-то куда? – спросил он, нарушая тишину. – Конь не иголка.

– Далеко ходить не надо. – Я кивнул вперед, туда, где за туманом уже угадывались очертания здания. – В приюте.

– В приют⁈ – Васян аж споткнулся. – Ты че, Сень?

– Не в сам приют, дурья башка. Дом-то этот чей был до приюта?

– Князя Шаховского, – буркнул Васян.

– Вот именно. Дом под приют отдали, это понятно. А службы? Помнишь, на задах каретный сарай каменный стоит? Пустой.

– Ну? – насупился Васян. – Там же руины. Стены одни да крыша дырявая.

– Вот туда и определишь скотину. Стены там крепкие, каменные, с улицы не видать. Крыша хоть и худая, но есть, от дождя укроет. Ворота перекосило, но мы их поправим. Натаскаешь сена, дверь заложишь – и будет у тебя личная конюшня. А уж с начальством я решу.

– Дело, – просветлел Васян.

Мы свернули в переулок. Лошадь фыркнула.

– Теперь по приметам. – Я ткнул пальцем в бок мерина. – Животина приметная. Гляди: звездочка во лбу белая, на ногах чулки. Любой городовой по ориентировке срисует за минуту.

– И чего? – Васян испуганно глянул на своего любимца. – Красить?

– Замажем. Главное – паспорт.

– Какой паспорт? – проснулся Кот, чуть не упав под колесо. – У лошади?

– На жопе паспорт. – Я указал на выжженное клеймо. Буква «П», заключенная в подкову. – Прохоров. Знак. Его не смоешь.

– И че делать? – тоскливо спросил Упырь. – Новым железом жечь?

– Не надо железом. – Я усмехнулся. – Костя, студент наш, рассказывал про камень такой – ляпис. Адский камень называется. В аптеке продается. Если им по мокрой шкуре провести – он выжигает почище огня, до черноты. Химия, мать ее.

– Адский камень… – с уважением протянул Шмыга с вершины воза. – Звучит жутко.

– Мы ему эту букву «П» подправим. – Я пальцем провел в воздухе. – Перекладину снизу подрисуем – станет О или квадрат. Сверху чуть шерсть подкрасим – и поди разбери, чей конь. Был Прохорова, стал… Огурцова. Или приюта князя Шаховского. Или – вообще ничей.

Парни переглянулись. Мой авторитет, подкрепленный умным словом «ляпис», явно подрос.

– Ну ты голова, Сенька… – хмыкнул Сивый.

– Это еще не все. – Я остановился и внимательно, с недобрым прищуром, посмотрел на Васяна.

Здоровяк был колоритный. Косая сажень в плечах, рожа рязанская, простая, как пятак, и, главное, рыжая шевелюра, выбивающаяся из-под картуза. Такого увидишь раз – запомнишь на всю жизнь.

– Чего ты так смотришь? – попятился он, почуяв неладное. Лошадь тоже остановилась, почуяв тревогу хозяина.

– Тебя, друг мой ситный, тоже в покрас сдавать придется.

– Чего⁈ – Василий аж поперхнулся. – В смысле?

Кот, окончательно проснувшись, захихикал:

– Чего, Сень? В черный его? Как арапа?

– Не, в черный не пойдет, – серьезно ответил я. – У него рожа слишком русская. Будем делать из него немца. Или чухонца.

Я повернулся к Васяну:

– Ты, Васян Приютский, парень видный. Как пожарная каланча. А нам надо, чтоб тебя не узнали. Краситься будешь.

– Не буду! – уперся Васян, хватаясь обеими руками за шапку, будто я сейчас начну его стричь. – Засмеют же! Житья не дадут!

Вся компания, забыв про усталость, покатилась со смеху. Даже Шмыга на возу затрясся, шелестя ветками.

– Представляю Васяна белым! – ржал Упырь, держась за живот. – Чисто ангел! Только с кулаками пудовыми!

– Не, он будет как этот… принц Бова! – поддакнул Кот. – Ваше благородие, подайте на пропитание, я принц датский, только рожей не вышел!

– Цыц, жеребцы! – цыкнул я, хотя самому было смешно. – Васян, дело серьезное. А так – пергидролем тебя вытравим, станешь блондином. Мать родная не узнает.

– Пер… гид… чем? – с ужасом переспросил Васян.

– Водица такая. Едкая. Жечь будет, зато эффект налицо. Выбирай: или ты рыжий и в кандалах, или белый и на воле, при лошади и барышах.

Васян посмотрел на нас, на унылого мерина, на меня.

– Сень… ну, может, просто подстричься? Налысо? – с надеждой спросил он.

– Налысо ты еще приметнее будешь. Нет, брат. Только блонд. Блондины, говорят, барышням больше нравятся. Станешь первым красавцем на Лиговке.

– Ой, не могу! – простонал Сивый, вытирая слезы. – Я хочу это видеть!

– Все, решили, – отрезал я, давя улыбку. – Завтра идем в аптеку за химией. А сейчас – навались, ворота уже видно. Ипатыч, поди, снова дрыхнет.

Васян тяжко вздохнул, пнул камешек сапогом и побрел дальше, бормоча под нос:

– Блондин… Тьфу ты, срамота… Лучше б я дрова колол.

Но поводья из рук не выпустил.

В приюте уже кипела жизнь. Двор был полон: и мелюзга, и старшие.

Ипатыч, уже проснувшийся окончательно, встречал нас как родных. Он аж расцвел, завидев телегу. Еще бы – ночью крупа приехала, а теперь еще и дрова. Живем!

– О, кормильцы! – засуетился он, широко распахивая створки. – Заезжай, заезжай!

Телега с грохотом вкатилась на брусчатку. Лошадь фыркнула, косясь на галдящих детей.

На крыльцо высыпали воспитанники. Спица, Грачик, Даша – все тут. Смотрели они на нас с недоумением. Картина маслом: пятеро грязных, невыспавшихся оборванцев пригнали кучу мусора.

– Эт че такое? – скривился долговязый парень. – Сенька, ты теперь помойщиком заделался? Хлам какой-то приволок.

По толпе пробежал смешок.

– Дрова это, – хрипло сказал я, спрыгивая с подножки телеги. Ноги отозвались тупой болью. – Топить чем будете, умники? Паркетом?

– Сами этот мусор и таскайте, – фыркнул кто-то. – Нам мараться негоже.

Тут я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Мы всю ночь горбатились, рисковали свободой, мерзли в ледяной воде, чтобы эти дармоеды жрали кашу в тепле. А они носы воротят.

– А ну цыц! – рявкнул я так, что вороны с вяза сорвались. – Слушать команду! Старшие – к телеге! Дрова – в дровяник, живо! А остальное в кладовку.

Толпа загудела, но с места никто не сдвинулся.

– Ты нам не указ. Ты тут никто.

Это было ошибкой.

Сивый, который хотел спать еще больше меня и у которого нервы были натянуты как струна, молча шагнул вперед. Короткий замах – и звонкая оплеуха развернула говорящего на месте. Парень охнул, хватаясь за щеку.

– Тебе че сказано, баклан? – тихо, но страшно спросил Сивый. – Глухой?

Васян, до этого мирно державший лошадь, отпустил поводья и шагнул к остальным бунтовщикам. Он просто встал, нависая над ними, и хрустнул костяшками пальцев. Глаза налились кровью.

– Еще кто-то вякнет? – спросил он басом. – Или работаем?

Желающих спорить резко поубавилось. Демократия закончилась, началась диктатура пролетариата. А Жиги здесь не было, чтобы возглавить бунт.

– Взяли! – скомандовал я.

Работа закипела. Под чутким руководством Сивого и тяжелым взглядом Васяна приютские потянулись к телеге. Дрова и ветки полетели в сарай.

Ипатыч стоял в сторонке, опираясь на метлу, и мудро не вмешивался.

Когда верхний слой маскировки растащили, показались мешки, укрытые рогожей.

– Мешки в кладовку. Живо!

Пока парни, кряхтя, тащили добро под надзором Ипатыча, на крыльце появилось начальство.

Дверь парадного входа отворилась, и вышла целая делегация. Владимир Феофилович в неизменном сюртуке. Рядом Варя и начальница женского отделения, сухая дама с поджатыми губами.

Владимир Феофилович поправил пенсне и строго оглядел суету во дворе.

– Арсений! – позвал он, спускаясь по ступеням. – Что здесь происходит? Откуда этот шум? И… откуда сие богатство? Позволь спросить, юноша, каков источник сего благодеяния? Уж не криминального ли он характера? Вид у вас, прямо скажем, разбойничий.

Начальница женского отделения поджала губы еще сильнее:

– Безобразие. Развели тут двор чудес. Лошадь во дворе!

– Обижаете, – развел я руками. – Все честно. Прикупил по случаю. На барже списывали некондицию, за копейки отдавали. Грех было не взять.

– Некон… что? – не понял воспитатель.

Черт. Кажется, нет тут такого слова.

– Подмочка это, – пришел вдруг на помощь Сивый.

– Вот-вот, подмочка, – тут же подхватил я. – А откуда у них – я не ведаю, накладные не спрашивал. Мы люди маленькие.

Владимир Феофилович покачал головой. В его глазах читалась смесь надежды и глубокого скепсиса.

– По случаю… – вздохнул он. – Ох, Арсений. Смотрю я на тебя, и сердце болит. Нам надо серьезно поговорить.

– Обязательно поговорим, Владимир Феофилович, – перебил я его, чувствуя, что еще минута этой проповеди – и начну разговаривать на великом и могучем, но исключительно матом! – Честное слово. Вот прямо всю душу вам изолью. Но потом.

Тут я покачнулся, схватившись за борт телеги.

– Видите, с ног валюсь. Всю ночь грузили, чтоб сироты не мерзли и в миску было чего положить. Имею я право на отдых?

Учитель смягчился.

– Ну, ступай… – махнул он рукой. – Но разговор не отменяется. Вечером зайди ко мне.

– Зайду! – ответил я, с облегчением поворачиваясь к своей банде.

– Все, шабаш. Васян – коня в стойло. Остальные – отдыхать. Я – тут пока буду.

Парни тут же растворились. Васян, взяв лошадь под уздцы, повел ее к воротам.

А я, наплевав на приличия и косые взгляды, поплелся в приют.

В дортуаре было тихо – все ушли на завтрак. Дополз до своей старой койки – и рухнул, даже не раздеваясь.

Запах казенного белья показался мне ароматом райских кущ.

«Все, – мелькнула последняя мысль, перед тем как сознание погасло. – Мы это сделали. Теперь – спать».

Глава 4

Глава 4

Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.

Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.

Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь – низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.

Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.

Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.

– Не зевай, Катька! – командовала она. – Подкладывай, пока жар не ушел.

На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.

– Бог в помощь, хозяюшки, – хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.

Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.

– Ой… Сеня. Арсений. Проснулся?

– Как видишь. Живот разбудил.

– Обед прошел давно. – Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.

– Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.

– Садись, – кивнула она на лавку у стола.

Я не заставил себя упрашивать. Уселся за грубо сколоченный стол. Даша поставила передо мной глубокую миску, до краев наполненную дымящейся кашей. Сверху положила две пустышки – простые лепешки из муки и воды, испеченные тут же, на печи.

– Гречка… – вдохнул я аромат. – Царская еда.

– Ешь, – тихо сказала она, присев напротив и подперев щеку рукой. – Она с наваром.

Зачерпнув ложкой, отправил порцию каши в рот. Вкуснотища! Разваренная, мягкая крупа, в которой действительно чувствовался привкус чего-то мясного. Не само мясо, конечно, но будто кость варили или жир добавили. Это казалось пищей богов.

– Откуда роскошь такая? – спросил я с набитым ртом. – Мясом пахнет.

– Так костей мозговых прикупили немного, – пояснила Даша.

Я наворачивал кашу, чувствуя, как тепло разливается по жилам, возвращая силы. Даша тем временем налила мне в кружку какого-то варева из большого медного чайника.

– Чай? – поинтересовался я.

– Скажешь тоже, чай… – вздохнула она. – Травы это. Мята, лист брусничный, иван-чай. Пей, он полезный.

Я отхлебнул. Горячо, пахнет сеном и летом.

– Вкусно, – честно сказал я, закусывая пресной лепешкой. – У тебя, Даша, руки золотые. Из ничего пир горой устроила.

Она вспыхнула, опустила ресницы, теребя край передника.

– Спасибо, Сень.

– Мне-то за что? Это тебе спасибо. Накормила, обогрела.

Даша вдруг подняла на меня глаза. В них стояли слезы.

– Нет, Сень… Это тебе спасибо. Тебе.

Голос ее дрогнул, наполнился эмоциями, которые она, видимо, долго держала в себе.

– Ты не бросил нас. Помогаешь. Вот… – Она обвела рукой кухню, указывая на мешки в углу, на горшки. – Муку привез. Гречку. Дрова… Мы ж видели, сколько вы натаскали. И денег ты Владимиру Феофилактовичу даешь, я знаю…

– Ну, тихо, тихо. – Я отложил ложку, чувствуя себя неловко. – Чего сырость развела? Делаем, что можем.

– Ты не понимаешь, – горячо зашептала она, подавшись вперед через стол. – Раньше как было? Каждый сам за себя. А теперь… – Она шмыгнула носом. – Есть, конечно, кто ворчит. Завидуют или боятся. Говорят, что ты бандит и нас под монастырь подведешь. Но многие… многие благодарны, Сень. Просто сказать боятся. А кашу сегодня ели – так все добавки просили. И малышня сытая.

– Ладно, Даш. – Я снова взялся за ложку, скрывая смущение. – Будет вам и чай, и сахар. Дай срок.

– Верим, – просто сказала она. – Ешь давай, пока горячее. Тебе силы нужны.

И пододвинула мне еще одну пустышку.

Доев, я демонстративно, со смаком облизал деревянную ложку до блеска, словно кот, добравшийся до сметаны. Перевернул ее, посмотрел на свет – ни крупинки не осталось.

– Ну, спасибо, хозяюшки. – Я с чувством приложил руку к животу и встал из-за стола. – Уважили. В жизни такой каши не едал, честное благородное. Не каша – амброзия! Даже у губернатора на приемах, поди, так не кормят.

Девчонки зарделись, зашушукались, толкая друг друга локтями. Кто-то хихикнул в кулак, пряча смущение. Даша вообще стала пунцовой, как маков цвет, но улыбку сдержать не смогла. Понравилось им. Доброе слово и кошке приятно, а уж сиротам, которые кроме тычков ничего не видели, и подавно.

– Кушай на здоровье, Сеня, – тихо сказала она, убирая пустую миску. – Заходи еще, завсегда накормим.

– Обязательно, – подмигнул я. – Теперь меня отсюда палкой не выгонишь.

Покинув теплую, пахнущую хлебным духом кухню, я вышел в прохладный коридор. Сразу стало зябко, но настроение поднялось. Желудок был полон, в теле появилась приятная тяжесть, а в голове прояснилось. Жить можно. Первый уровень пирамиды Маслоу закрыли, пора переходить к социальным связям. Я вспомнил про обещание. Владимир Феофилактович. Наш моральный компас и по совместительству главная головная боль.

Поправив куртку и пригладив пятерней волосы, я направился к кабинету управляющего. Раньше здесь, бывало, сидел Мирон Сергеевич, и мы этот кабинет обходили за версту. Теперь же дверь была приоткрыта. Я деликатно постучал о косяк.

– Разрешите?

Владимир Феофилактович сидел за массивным дубовым столом, который казался для него слишком большим. Перед ним высилась гора бумаг. Он что-то яростно черкал, то и дело макая перо в чернильницу, и вид у него был такой, словно он пытается решить теорему Ферма, а цифры не сходятся. Услышав мой голос, вздрогнул, поднял голову и снял пенсне.

Владимир Феофилактович ничего не сказал, лишь снял пенсне посмотрел на меня. Долго, тяжело, осуждающе. В этом взгляде была не злость, а скорее глубокая печаль человека, который видит, как другой катится в пропасть, и не может подать руки.

Я решил не играть в молчанку.

– Владимир Феофилактович, – начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. – Вы поговорить хотели. Я здесь.

Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.

– Хотел, Арсений… Хотел. Да только есть ли смысл?

Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.

– Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец… – Он произнес это слово с горечью. – Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?

Он резко обернулся ко мне.

– Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду… Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и… взять?

Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.

– Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь – ты души их калечишь.

Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.

– Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, – спокойно ответил я. – И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример – это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.

– Ох, не богохульствуй. – Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Пути Господни… Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез – спасибо. Крупа есть – поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется… Может, нас всех разгонят к Рождеству.

Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.

– Разгонят – это вряд ли. Мы еще повоюем.

– Чем воевать-то? – грустно усмехнулся он. – Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят…

– Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, – вкрадчиво произнес я. – Как все устроить.

Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.

– Никакого криминала, – твердо сказал я. – Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.

Он замер.

– Я? Директором? Сеня, ты бредишь. Если придет серьезный попечитель, он первым делом поставит своего управляющего. Да и… отказались все. Никому мы не нужны. И надежды, что казна примет приют в следующем году, никакой.

– Отказались, потому что просили вы неправильно, – жестко сказал я. – Жалости просили. А надо по-другому.

Я встал и подошел к столу.

– Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. Припомните-ка всех значимых меценатов в городе. Тех, кто темой сиротской занимается или просто благотворительностью грешит, чтобы орден получить или в газете промелькнуть.

– Зачем?

– Надо. Напишите список. Имена, кто они такие, чем дышат. Если адреса есть – вообще замечательно. Купцы, промышленники, вдовы богатые, которые грехи замаливают. Всех пишите.

Учитель смотрел на меня как на умалишенного.

– Ты хочешь к ним пойти? Тебя даже на порог не пустят, Арсений! Вышвырнут за шкирку.

– Это уже моя забота – как войти и что сказать, – усмехнулся я. – Вы пишите. Идея есть, но она пока сырая. Покумекать надо, как все обставить. Сценарий прописать, декорации расставить… Как в театре. Но если выгорит – будет у нас и уголь, и хлеб с маслом, и вы в директорском кресле с жалованьем.

Владимир Феофилактович покачал головой, но руку к бумаге потянул.

– Авантюрист ты, Сеня… Ох, авантюрист.

– Какой есть, – развел я руками. – Других нет. Пишите, Владимир Феофилактович. Время – деньги.

Он вздохнул.

Я удовлетворенно кивнул. Лед тронулся. Осталось только придумать, как заставить этих толстосумов раскошелиться на кучку оборванцев. Но опыт подсказывал: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики… или грамотные пиарщики.

Выйдя от директора, я направился к ученическим классам. В одном из них Варя сидела у окна, ловя скудный серый свет, и штопала чью-то рубаху. Увидев меня, она отложила иголку.

– Ну как? – спросила она. – Выспался?

– А то, – ухмыльнулся я и подмигнул. – Слушай, Варь. Зингеры ты так и не попросила достать? Даже не пыталась?

Варя фыркнула, смешно наморщив нос.

– Боюсь, не работала я с ними, сломаю еще, потом греха не оберешься.

– Не сломаешь, – отрезал я. – Техника должна работать, а не ржаветь. Если мы хотим не только дырки латать, но и на продажу что-то шить, руками много не сделаешь. Мы же говорили.

Варя лишь опустила лицо к полу, ничего не ответив.

– Жди здесь.

Я развернулся и снова пошел к кабинету директора, но заходить не стал, поймал Владимира Феофилактовича в дверях – он как раз собирался куда-то.

– Погодите, еще вопрос на засыпку. Где те швейные машинки, про которые вы поминали? Которые от прежних времен остались?

Учитель остановился, рассеянно моргнул.

– Машинки? Ах да… Зингеры. Так в подвале они, Арсений. Только боюсь, они в плачевном состоянии. Ипатыча спроси, у него ключи.

Ипатыча я нашел во дворе, он как раз руководил укладкой наших дров. Услышав про подвал, заворчал, но связкой ключей загремел и повел меня вниз.

– И чего тебе неймется… – бубнил он, отпирая тяжелую, обитую железом дверь, ведущую в подземелье. – То ночью разбудят, то в подвал тащат. Там сыро, крысы…

Мы спустились по стертым каменным ступеням.

Пахнуло затхлостью, плесенью и старым кирпичом. Ипатыч зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты сводчатые потолки.

Я присвистнул.

Подвал был огромен. Высокие потолки, кирпичная кладка – на века строили. И при этом – практически пуст. В одном углу горой лежали какие-то старые доски, в другом – сломанная мебель.

«Ни хрена себе площади простаивают. Тут же квадратов двести, не меньше! Сухо, если проветрить. Сюда бы вход отдельный с улицы прорубить – и хоть склад делай, хоть мастерские, хоть кабак открывай. Сдавать в наем – золотое дно!»

Я сделал в памяти жирную зарубку: «Разобраться и с этим».

– Вон они, страдалицы. – Ипатыч посветил в дальний угол.

Там, накрытые гнилой мешковиной, стояли два силуэта.

Я сдернул тряпку.

Это были они. Легендарные Зингеры на чугунных станинах с литым узором. Тяжеленные, монументальные, как памятники индустриализации. Деревянные столешницы рассохлись, лак облупился, на черных боках самих машинок проступили рыжие пятна ржавчины. Но золотые буквы Singer все еще гордо блестели сквозь пыль.

– Живые? – Я крутанул колесо. Оно поддалось с трудом, со скрипом, будто внутрь песок насыпан.

– А шут их знает, – пожал плечами Ипатыч. – Стоят и стоят.

– Забираем, – решил я. – Ипатыч, зови кого в помощь. Эту тяжесть вдвоем не упереть.

Через пятнадцать минут, пыхтя и поминая такую-то мать, мы вчетвером выперли чугунных монстров на второй этаж, в кабинет.

– Уф… – выдохнул Трофим Кашин, вытирая лоб (тот самый парень, что спорил на чернильницу-непроливайку). – Ну и дуры. Из них пушки лить можно.

– Спасибо, парни, свободны, – кивнул я и повернулся к машинкам.

Варя ходила вокруг них кругами, как лиса вокруг капкана. Опасливо трогала колесо, сдувала пыль.

– Ну? – спросил я, разглядывая механизм. – Что скажешь?

– Ржавые, – констатировала она. – И ход тяжелый. Я попробовала крутнуть – заедает. И… Сень, тут самое главное – иголок нет. Тут же особые нужны, с пропилом. Обычную не вставишь.

Она подергала игловодитель.

– И челнок, гляди, болтается. Не шьет она. Только нитку путает. Я же говорила, шить на них не умею. Да и чинить надо.

– А кто научит? – Я нахмурился, разглядывая сложный механизм. Сам я в швейных машинках понимал не больше, чем в балете. – И кто посмотрит, что с ними? Может, тут поломки плевые! Смазать, подтянуть…

Варя пожала плечами.

– Так мастера надо.

– Где ж его взять-то, мастера… – пробормотал я.

– Ну… – Варя замялась, вспоминая. – У нас в приюте приходил один. От самой фирмы «Зингер». Говорят, они завсегда своих мастеров присылают, если машинку у них берешь.

– Сервис, значит, – хмыкнул я. – Гарантийное обслуживание.

– Ага, – кивнула Варя. – А еще, Сень… Я слышала, они эти машинки и так продают. Не за все деньги сразу.

– Это как?

– В рассрочку. Вроде как. Приходишь в контору, вносишь пять рублей сразу. Тебе машинку дают. А потом ты по три-четыре рубля в месяц платишь. И мастер к тебе ходит, проверяет, чтоб не сломалась.

Меня словно током ударило.

– Рассрочка? – переспросил я. – Точно пять рублей взнос?

– Ну, может, сейчас дороже, но раньше так было. Многие так берут, кто на дому шьет и умеет. Сразу-то полсотни рублей где взять? А так – потихоньку отдаешь с заработка…

Я посмотрел на ржавые машинки совсем другим взглядом.

Лизинг! В 1888 году!

Это же меняло все дело. Если «Зингер» работает по такой схеме, значит, у них отлаженная система. Соответственно, есть и запчасти, и мастера, и, главное, возможность масштабироваться без диких капитальных вложений на старте.

Пять рублей – деньги, конечно. Но это не пятьдесят.

– Варя, ты – золото! – Я хлопнул ладонью по столу так, что машинки звякнули. – Даже не представляешь, какую идею сейчас подала.

В волнении я заходил по комнате, чувствуя тот самый азарт, который бывает перед крупной сделкой.

– Значит так. Этих старушек мы пока керосином отмоем, пусть стоят. А я… – хищно улыбнулся, – пожалуй, нанесу визит вежливости в компанию «Зингер». Посмотрим, что у них за рассрочка такая. И мастера добудем, и иголки. А может, и еще пару машин прихватим. Новеньких.

– Сень, ты чего? – испугалась Варя моего напора. – Денег же нет!

– Найдем, – отмахнулся я, уже прикидывая в уме цифры. – Главное – схема есть. Остальное – дело техники.

И решительно направился к выходу.