Текст книги "Коммандер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Главы 7-8

Глава 7

Сначала я увидел Даррема, который болтал на площади с поселянами и стражниками. Костер, на котором должны были спалить фройляйн Азалайсу, давно прогорел, и по золе весело бегали деревенские дети, играя в «сожжение ведьмы».

– Даррем! Где наши?

– Рыцарь и валетт отдыхают в доме кузнеца. Он, по случаю, меняет подкову лошади мастера Эйхе.

– Давай, покажи, где это.

Жилище кузнеца мы нашли легко, по звонкому стуку железа о железо. Возле дома были подвязаны лошади – рыцаря и Стусса. Оруженосец вычесывал им гривы и хвосты. Даррем усмехнулся, на что мальчишка взглянул на него с ненавистью. Гелло (как и все остальные оруженосцы, кого мне довелось знать) считал чистку лошадей мужицкой работой.

Рыцарь сидел в доме за столом и нетерпеливо барабанил пальцами по его плохо выструганным доскам.

– Чего вы тут ждете? Мне казалось, вам должны перековать лошадь?

– Да, только у этого олуха не оказалось ни одной подковы. Жду, пока выкует. Очень неторопливый, сукин сын! Что у вас там с этой ведьмой, Энно?

– Возьмем с собой. Как я и думал, следствие проведено Тзинч-знает-как.

– Энно! – Рыцарь был недоволен, – я хочу быстрее вернуться! Зачем нам лишний груз? Сдадим ее в Оденельштадте, раз уж ты желаешь, чтобы все было по закону, да и поехали дальше!

– Вы вроде бы не хотели, чтобы мы заезжали в город?

– И сейчас не хочу, Кхорн возьми, но что поделать?

– Она нас не задержит. Привяжу ее к лошади, пусть бежит. Захочет жить – будет поспевать за нами! Все равно мы идем шагом.

– И она сможет идти? Из того, что я видел, у нее должны были обгореть ноги!

– Нет, как не удивительно!

– Допустим. Допустим, она пойдет сама. А кормить ее чем?

– Разве Стуссу не удалось добыть еды?

Рыцарь скривился, как будто проглотил клопа.

– Он заказал нам дюжину хлебов – они вскоре испекутся, и приобрел четыре фунта молодого сыра. Не знаю, стоит ли ожидать большего. Вы же знаете, этому идиоту ничего нельзя поручить! Да и у них особо ничего нет. До урожая далеко!

– Но я видел на улице прекрасных гусей, а на пастбище есть и овцы и телята. Мельничиха мне говорила, что собиралась кормить поросят – не хряка, не свинью, а именно поросят!

– Вот это славно. Потолкуйте с ней, нам бы не помешала пара подсвинков! А с бабой этой – поступай, как знаешь, только чтобы нас это не замедлило!

Я вернулся к дому старосты.

Лазарикус наконец накалякал свою индульгенцию, и теперь промокал чернила с пергамента сухим песком. Увидев меня, он даже обрадовался.

– Прошу вас, герр Андерклинг.

Пергамент был покрыт аккуратными письменами, не понятными мне от слова «совсем».

– Это что, антикшпрейх? Вы не могли написать это на человеческом языке? Я не могу это подписать!

Лазарикус явно был доволен. Показал, что есть вещи, которые знает он, и не знаю я. Жалкий, самовлюбленный дебил!

– Извольте, я пропишу текст ниже на рейкшпиле.

– Да уж, окажите любезность.

Пока он снова распечатывал чернильницу и, высунув язык, усердно скрипел пером, я вышел проведать спасенную фройляйн.

Женщина, закутанная в мой серый плащ, сидела у крыльца. Рядом торчал охранник, болтавший с парой мужиков

– Слышь, как тебя там… Азалайса! Ты есть хочешь?

Женщина посмотрела на меня непонимающе, потом яростно кивнула.

– Очень хочу, добрый господин, – ответила она хрипловатым, сорванным голосом.

– Эй, Даррем, где ты там? – крикнул я слугу.

Серв точил лясы с поселянами неподалеку, сидя на невысокой ограде. Услышав мой крик, торопливо слез и порысил к нам по грязи.

– У нас оставалась пара сухарей, они в моей седельной сумке. Притащи сюда! И воды во что-нибудь зачерпни!

Тот отправился исполнять.

– Слушайте, фройляйн, – обратился я к женщине – Мы уходим из вашего гостеприимного селения, и что-то мне подсказывает, что тебе тут тоже не стоит оставаться. Очень много добрых женщин хотят, чтобы тебя тут совсем сожгли. Ты идти сможешь?

Она покачала головой.

– Покажи-ка ноги.

Она высунула пятки из-под плаща. Никаких следов ожогов. Одежда обгорела, а золотистая, гладкая как шелк, кожа – нет! Ох, неспроста это!

– Эти бабы.… Будь они прокляты! Суки! – Лицо спасенной исказила гримаса ненависти. – Они убьют меня, рано или поздно. Вы правы, сударь. Они…

Даррем притащил еду и воду. Я протянул руку, помогая ей встать. Женщина покачивалась от слабости, уцепившись за меня, но при виде еды сразу оживилась.

Тут она вцепилась зубами в галету.

– Все…ненавидят меня. Все! Дался мне их скот… Твари! Долбанные мрази! Подстилки Слаанеша! *******! Драные ********!!!

Даррем догадался плеснуть в воду немного вина. Азалайса заметно порозовела – то ли от еды, то ли от гнева.

– В общем, собирай-ка манатки, и поехали с нами. У нас, по крайней мере, тебя не сожгут. А если сожгут, но не сразу!

– Мне нечего собирать, добрый господин – Азалайса говорила, продолжая давиться сухарем, и не забывала про кувшин с разбавленным вином. – Они все разграбили, а хату сожгли.

– Ну, что-то же, возможно, осталось? Можешь попрощаться с родными, покопаться в развалинах, только недолго. Нам до заката надо проделать еще четыре лиги.

– Нет там ничего, все разграблено. И родных у меня нет!

– Ты тут одна жила? – удивился я.

– Да. У меня давно все умерли. Я занималась врачеванием. Коров им лечила! Гады грязнорылые! Можно я это оставлю? – спросила она про недоеденную галету. Я кивнул.

– Я не ела три дня, – извиняющимся тоном сказала Аззи, убирая сухарь за пазуху, – Эти сволочи ни разу не кормили меня за все время дознания!

А дамочка-то дерзкая – подумалось мне. Поселяне – а особенно, поселянки – обычно ведут себя поскромнее. Подумаешь – не кормили ее! Хорошо, что вообще цела.

Подошел один из городских стражников.

– Мэтр Лазарикус просит вас!

Я подошел к секретарю суда.

– Итак, вы написали?

Бейно протянул мне пергамент.

Там в цветастых выражениях сообщалось, что Лазарикус передает мне «для казни» Азалайсу Швайнфельд, ведьму из Торропа. Я расписался, добавив, что казнь непременно состоится при подтверждении вины в колдовстве. Мэтра Лазарикуса это вполне устроило.

На улице меня ждало двое поселян. Это оказались мужья женщин, которых я отправил в келлер старосты.

– Может, нашим женам уже можно выйти? – спросил меня плотный медно-красный мужик в кожаном переднике. По следам муки на хорошей, добротного сукна одежде, я понял, что это мельник.

– Можно и отпустить, можно и еще поспрошать. Какие-то они подозрительные, особенно – мельничиха!

– Да что там, обычная баба!

– Да с виду-то они все обычные. А как копнешь… Слушай, а у вас ведь поросята есть?

Мельник печально кивнул.

– Так продай нам парочку? У нас путь долгий, надо харчами запастись!

При слове «продай» мельник приободрился.

– Маловаты они еще, мы хотели побольше их откормить…

– Ну ничего, мы за ценой не постоим!

Мужик обрадовался и пошел за поросятами.

– Мэтр Лазарикус! – окликнул я помощника судьи, который в это время хлопотал об отъезде. Тот обернулся.

– Не одолжите ли мне ваши письменные принадлежности и небольшой пергамент?

– Увы. Не могу. Пергаменты у нас наперечет. Я должен предъявить в палату столько пергаментов, сколько взял с собой, даже если они исписаны.

– Ничего, можно небольшой кусок. Отрежете от свитка побольше, вот, например, от этого!

Герр Лазарикус нахмурился от такой бесцеремонности, но выделил мне один и длинных свитков. Я не без труда отрезал ножом неширокую полоску, и, воспользовавшись его же чернильницей, набросал небольшую расписку.

Мельник тем временем пришел с двумя поросями под мышкой.

– Вы быстро, любезный, и это делает вам честь! Итак, во сколько мы оценим этих славных поросят?

– По двадцать крейцеров, сударь!

– Ну, двадцать, конечно, многовато. Я рассчитывал на подсвинков, а вы несете их подмышками! Тут и десяти фунтов не будет в пересчете на доброе мясо!

– Не меньше двадцати, ей-Свет! Да взвесьте их сами!

– Ладно, из неизбывной доброты нашей матери-церкви, пусть будет пятнадцать за голову!

Я вписал цифру в пергамент.

– Герр Бейно, возьмите свою чернильницу, она больше не нужна.

Затем обернулся к ничего не понимающему мельнику.

– Вот вам вексельная расписка для получения тридцати полновесных крейцеров из средств диоцеза Андтаг. Вы сможете получить деньги в ближайшей меняльной конторе Ашшенбахов или Вольфрамов, каковые имеются в Оденельштадте, Андтаге, Теофилбурге и других крупных городах Виссланда.

– А деньги? – тупо спросил мельник.

– Так я вам и объясняю, любезный – вот ваши деньги. Сдадите этот пергамент, получите крейцеры. В лавке Ашшенбахов или Вольфрамов. В Андтаге.

– Нет, мне нужны деньги! Вы эти господские штучки себе оставьте. А мне дайте монеты!

– Ты что, мужик, смеешь сомневаться в порядочности церкви Света? Вы тут не еретики, случаем? Даррем, стукни-ка этого господина палкой, а то, если это сделаю я, боюсь, ему не оправиться!

Подошел Даррем, выразительно помахивая дубинкой. На лице мельника появилось выражение покорности судьбе.

– Да, и отпусти этих баб из келлера, а то они там, у господина старосты, наверное, весь эль выпили!

Стражники Лазарикуса, наблюдавшие за нашими препирательствами, дико заржали. Мельник тоже деланно улыбнулся, вертя в руке мою расписку. Для него «поехать в Андтаг» означало примерно, то же самое, что «слетай на луну», на любую из двух местных.

Рыцарь со Стуссом, тем временем, закончили все дела и собирались в дорогу. Гелло седлал коней, запихивал в сумы свежевыпеченные хлеба. Появление поросят всех порадовало.

Наконец мы выехали из Торропа под пристальными взглядами Лазарикуса и его костоломов. Аззи была привязана и шла за моей лошадью. Проходя мимо судейских, она смачно плюнула в их сторону.

Глава 8

Когда селение скрылось из виду, женщину отвязали.

Наконец, я мог рассмотреть ее ближе. Темно-каштановые, густые волосы, вздернутый носик, веснушки на лице, и, видимо, по всему телу. По меркам моего 21 века красавицей её, конечно, не назовешь – слишком тяжеловатые черты лица, подбородок, массивный, как у статуи Свободы, чрезмерно густые темные брови. При взгляде на ее руки и ноги на язык сразу приходит слово «крепкие». Широкие, большие ступни, привыкшие к ходьбе босиком; мускулистые икры, широкие бедра, далеко не осиная талия. Кожа загорелая, как у всех деревенских.

– Тебя, может, на лошадь посадить?

– Ничего, я ногами пойду. Вы отдадите меня инквизиции?

– Не думаю. Так ты говоришь, что занималась врачеванием?

– Всю жизнь. С самого момента, как себя помню, помогала бабке лечить и скот, и людей. И я делаю это намного лучше, чем она!

– Ну и славненько. В Андтаге тебе будет, чем заняться!

Нас прервал крик Эйхе.

– Вот Кхорново отродье! Да тут половина, наверное, гороха!

Оказалось, нам испекли хлеб из гороховой муки. Мне уже приходилось такой пробовать, он очень противен. А Стусс не проверил и заплатил за них.

– Когда ты, Тзинчев сын, начнешь выполнять свои обязанности нормально?

Эйхе от души огрел оруженосца арапником.

Тот струсил и дал шпоры своей лошадке, пытаясь избежать тумаков.

– Эй, я с тобой не закончил!

Ренн, вспылив от такой дерзости, поскакал за ним, сразу переходя на галоп. Оба исчезли в ближайшей рощице, только слышался треск веток и ругань рыцаря. Даррем покатывался от смеха, пороси визжали, по мере сил участвуя в общем веселье.

Вскоре рыцарь вернулся, громко поминая всех демонов Хаоса. Его лошадь захромала. Похоже, кузнец в той деревне оказался совсем скверным, а свалить это на Стусса было уже нельзя – такой серьезный вопрос, как состояние лошади, проверяет сам наездник.

Запасной лошади не было. Значить, Даррему придется идти пешком, а он не молод, и не сможет идти также быстро, как фройляйн Азалайса. А лошадь в любом случае надо тащить за собой, – она же монастырская! Похоже, мы встряли.

– Пусть Стусс идет пешком, – предложил я. – Он молодой, будет поспевать!

Но Эйхе, даже будучи очень зол на своего валлета, не мог согласиться с этим.

– Как это может быть, чтобы оруженосец шел пешком, а мужик ехал на лошади? – возмутился он. – Это же какой урон для чести семьи и рода!

Ну вот, пожалуйста, потащимся теперь со скоростью черепахи. А может, и нет.… У нас ведь тут имеется почти дипломированный ветеринар! Я подозвал девушку, собиравшую невдалеке какой-то гербарий, к себе.

– Аззи, ты сможешь ее вылечить?

Та с сомнением взглянула на животное, задумчиво почесала конопатый носик.

– Сначала мне надо осмотреть ее.

– Давай. Только не угробь ее окончательно! А то, точно решим, что ты ведьма!

Эйхе, все еще чертыхаясь, вылез из седла. Женщина подошла к лошади, погладила ее по морде, дала кусочек хлеба. Тихо что-то прошептала ей на ухо. Затем подняла больную ногу. Лошадь себя вела на диво послушно.

– Нужно другую подкову. Кузнец Эгон плохо ее выковал, под нее попадают камешки.

– Ты можешь ее вылечить?

– Да, утром она будет здорова. Но подкову все равно надо сменить.

– Мы не сможем сделать этого. Где тут найти кузнеца?

Женщина нахмурилась.

– Это будет труднее.… Но все равно, возможно.

– Сколько времени это займет?

– Утром все будет готово!

– Уже утром? Замечательно! Обычно на это надо 2-3 дня!

– Но мне надо будет собрать травы.

– Ну, так займись этим на привале.

– Значит, привал! – объявил Эйхе, слушавший наш разговор.

– Прямо здесь? Тут лошадей нечем поить!

– Найдете водопой и пригоните их туда. Тут полно ручьев!

Мы начали готовить бивуак.

Вернулся Стусс, ни на кого не глядя, сгрузил сумки с хлебами, и безо всяких указаний начал разводить костер. Аззи отправилась искать свои травки.

– Вернется ли она?

– Не вернется – ей же хуже. Куда она пойдет? В Торроп, где ее только что чуть не сожгли? Или в другое поселение, с таким же тупым мужичьем?

– Да пожалуйста, не я давал расписку за ведьму. Но, пусть сначала, вылечит мне лошадь, а уж там идет на все четыре стороны!

Нас прервал визг – Даррем приколол одного из поросят.

Пока готовилось мясо, я попробовал хлеб. Клеклый, не поднявшийся хлеб из смеси ячменной и гороховой муки был ожидаемо отвратителен, к тому же там, похоже, были намешаны еще и желуди. А вот жаркое из поросенка оказалось превосходным. Изголодавшись по хорошему мясу, я злобно впился в задний окорок, стараясь не думать о боли в сломанном зубе. Даже Эйхе подобрел.

– Воистину удивительно, – произнес рыцарь, обгладывая поджаристые, хрустящие ребра – что свежезабитый поросенок имеет мясо, столь нежное, будто его зарезали три дня назад!

– Это сударь, оттого, что мельник откармливал его в загоне, а не в общем стаде – откликнулся серв. – И, явно, не желудями! Видели, как все хихикали, когда у него забрали поросей?

– Так и что?

– Это неспроста. Мельники всегда обманывают при помоле, отдают меньше муки, чем положено. Поэтому-то их и не любят, так испокон веков повелось. Но этот до того обнаглел, что поставил на откорм поросят, когда все едят хлеб пополам с горохом и желудями!

Рыцарь отошел еще раз посмотреть лошадь. Даррем обернулся к оруженосцу.

– Слышь, Стусс, а сколько тебе денег дал Эйхе на покупку хлеба?

Тот не сразу ответил.

– Во-первых, обращайся ко мне «герр Стусс», мужичье монастырское. Во-вторых, какое тебе дело?

– А такое, герр Стусс, что денежки-то вы себе забрали, а хлеба эти просто отняли у мужиков в Торропе. Потому и хлеб такой скверный. Прошли вы, значит, по селу, посмотрели, у кого хлеб печется, да и забрали его, а заплатить ничего не платили. А вилланы для себя пекли – кто с гороховой мукой, кто с бобовой, а кто и с тертыми желудями. Уж мне на тебя жаловались!

Стусс сделал «морду кирпичом».

– Дураки, потому и жаловались тебе. Были бы умнее, пошли бы к рыцарю. Но мужик умным быть не может, вот и отправились к такому же болвану, как они все!

Даррем только усмехнулся.

– Негоже, герр оруженосец, хаять того, кто может рассказать рыцарю, как было дело, и отчего ему теперь до самого Андтага придется есть мужицкий хлеб! С таким человеком делиться надо, а не ругаться!

– Да уж, конечно, с монастырской крысой трофеем делиться. Прям всенепременно. Пусть сначала Андерклинг поделится своими! Вот уж кто не остался внакладе – и доспех дорогущий у него, и бабу какую-то достал, а нам – ничего.

Ну, это уж слишком.

– Если вы, Стусс, присвоили деньги рыцаря – то это не трофей, а воровство. А деньги рыцарю выдала церковь, так что вы воруете у нее. Напомнить, что полагатся за такое? А если хотите получать такие же прекрасные вещи, какие достаются в походах мне, то в следующий раз, пойдемте со мною в Проклятые земли, милости прошу! Мне там лишняя пара рук ох как не помешает!

Стусс сразу заткнулся.

– А что касается женщины – право, хорошо, что вы об этом заговорили – то по приездку в Андтаг вы будете молчать, иначе и мы с Дарремом кое-что про вас расскажем. Нет никакой женщины, ясно?

– А ты, Даррем – обратился я к серву, – сегодня молодец! Купил прекрасный овес. Или не купил?

– О чем вы, сударь? – осторожно осведомился Даррем.

– Да этот мельник, вроде бы про овес мне говорил, когда я поросей забирал. Что – то он говорил такое, будто не было у него честной сделки, а совсем наоборот – сначала отняли овес, а потом и поросят…

– Ну, говорил и говорил, – угрюмо отозвался серв – мало ли, кто что говорит. Не всех же слушать!

– Да. Тут ты прав. И вообще, болтать поменьше надо. Про ведьм, про костры, и прочее. Ни к чему такие разговоры!

Тем временем Азалайса, вернувшись с пучком диких трав, подошла сразу к лошади рыцаря.

Я подошел к ним поближе.

Пучок трав оказался внушительным. Среди лекарственных растений затесался корень хрена, который знахарка протянула мне.

– Это разнообразит вашу трапезу. Я бы и других съедобных трав и кореньев вам принесла, но только боюсь, не решите ли вы, что я могу отравить вас!

– Ничего, не бойся, – ответил Азалайсе рыцарь. – Мы сначала все на тебе опробуем!

– Вы так добры, господа! – с чувством ответила та и отошла готовить свои снадобья.

Потом она долго делала мазь, растирая травы руками и самодельной деревянной давилкой, что-то шептала над нею и над копытом лошади, привязав ее за ногу к молодому деревцу. Мы уже заснули, а она все еще колдовала над нею.

Утром, однако, результат превзошел ожидания.

– Вот. Я все сделала!

Лошадь рыцаря действительно была в порядке. Что удивительно, подкова больше не болталась на копыте.

– Ты что, ее перековала?

Девица рассмеялась, обнажив изумительно ровные белые зубы.

– Нет, конечно.

– А что ты сделала?

– Пусть это вас не беспокоит, сударь, – ответила та, лукаво накручивая на пальчик прядь волос цвета старой меди. – Ничего дурного я не делала, честно! К чему лишние вопросы? Лошадь здорова, да и дело с концом!

Другая новость оказалась не такой приятной. Из седельной сумки Стусса пропал второй поросенок. Как он смог выбраться – непонятно.

Даррем с подозрением посмотрел на поселянку.

– Это ты сделала?

Та возмущенно захлопала глазами.

– Что? Да что этот мужик себе позволяет? Разве вышел указ клеветать на честных людей? Ничего не знаю я про ваших поросят!

– И что мы будем есть всю дорогу? До Андтага еще дней пять, не меньше!

– Ну, раз так, надо овес варить. Фуража – то в достатке!

– Что? Овес? Варить? И в чем его варить, добрая женщина? Ты где-то видишь у нас котел?

– В ведре можно, раскаляя камни!

– Вот сама и мучайся с этим!

– Ну и ничего, и сварю, – неожиданно кротко ответила она.

Обратная дорога в Андтаг оказалась крайне печальной. Кхорнова ведьма действительно кормила нас овсянкой! Через два дня мы, не выдержав, купили немного сыра в первой попавшейся деревне, и жизнь стала чуть легче. А то я уж стал думать, что скоро перейду с рейкшпиля на лошадиное ржание!

Главы 9-10

Глава 9

Моросил мелкий, противный дождь, когда мы, совершенно измучившись на скверной дороге, наконец, вступили в славный город Андтаг. Хотя монастырь и диоцезия – цель нашего приезда – и находятся за городом, окруженные своею собственной стеною, проезжать к ним приходится сквозь сам город. Впрочем, никакой платы с нас не брали и оружие при въезде в город не отнимали – охрана нас давно знает.

Азалайса озиралась вокруг в совершенном ужасе. Она впервые была в городе, и, судя по всему, все увиденное ей не нравилось. Особенно поразили ее двухэтажные дома.

– Неужели столько людей не нашли себе другого места для житья? Так надо громоздиться друг у друга на головах? И какой скверный воздух! Дым, гарь, навоз! Нормальный человек тут и дня не проживет!

– Фройляйн – со значением сказал я – для дамы, недавно вынутой из костра, вы слишком привередливы. Там, кажется, и дыма и гари было подолее, чем в нашем Андтаге.

Та надулась и замолчала. Ну и славно.

Долгий поход нас совершенно вымотал. Больше всего на свете мне хотелось сейчас вытянуться на своем топчане, набитом соломой. Однако, прежде чем явиться пред светлые очи начальства, мне надо было позаботиться о двух вещах – о трофейном доспехе и о женщине.

– Ренн, вы не будете возражать, если я сначала загляну на улицу Оружейников?

Рыцарь махнул рукой.

– Давайте. Только быстро. Не очень хочется ждать вас под дождем.

На улице Оружейников была лавка мастера, с которым я сотрудничал уже больше года. Я наведывался сюда каждый раз после удачного похода, показывая свои находки. Мастер охотно покупал изделия своего профиля практически в любом состоянии, назначая соответствующую цену.

Подъехав к лавке, я постучал тяжелым медным кольцом по дубовой окованной двери. К счастью, мастер был дома. Мне открыл его ученик – подмастерье Хёфель.

– Покажи это мастеру, дружок, – передал я ему куль с доспехом.

Подмастерье разложил доспех на столе. Мастер Кан, сутулый, седовласый ремесленник, очень вдумчивый и предусмотрительный, внимательно рассматривал каждую пластинку, далеко отставляя их от себя.

– Прекрасный доспех – наконец произнес он, задумчиво рассматривая наплечную застежку – работа мастеров из Торресидоса, каленые пластины, покрытие медью и серебром. Вы хотите продать? – он поднял глаза на меня.

– Мне надо поменять ремешки, застежки, почистить и восстановить серебрение. Главное – подогнать под мою фигуру.

Канн, похоже, был разочарован.

– Вот это будет непросто, – он бегло оглядел меня. – Предыдущий владелец был на четыре дюйма ниже вас, герр Андерклинг, и шире в плечах.

– Попробуйте расставить пластины так, чтобы мне он подошел. И стоит добавить кольчугу подмышками и на бедра. У меня есть кольчужная рукавица и хауберк. Можно ли этим воспользоваться?

Мастер скептически пожевал губами.

– Да, можно сделать небольшие вставки подмышками и у горла. Но, вам самому понадобятся и хауберк, и рукавица. А для защиты бедер лучше вам поддевать кольчугу под доспех. Но в пешем строю вам будет трудно носить такой тяжелый доспех, сударь. Это защита всадника!

– Надеюсь, что обзаведусь лошадью. Кольчужные вставки все же сделайте. Я не буду поддевать кольчугу под доспех – это действительно будет тяжело. К тому же, казенные кольчуги такие бесформенные, что носить доспех на кольчугу будет крайне неудобно. А хауберк и рукавицы мне выдадут из оружейной монастыря.

– Хорошо, как скажете.

– Кстати, выполните застежки так, чтобы я мог надеть доспех самостоятельно!

– Все так и не обзавелись оруженосцем?

– Я сам «оруженосец», мне не положено.

– Но слугу вы всегда можете нанять!

– Нынче никто не служит за еду. А с деньгами у меня не очень. Как быстро вы можете это сделать?

– Как только снимем с вас мерки, мы приступим немедленно. Вам надо будет зайти ко мне завтра до обеда на примерку.

– Ну и славно. Сколько это будет мне стоить?

– По оплате, – полагаю, что около восьми гротенов.

– Посмотрите-ка это, мастер – я показал ему свой старый кинжал. – Возьмете в обмен?

– Интересно, – Кан отставил лезвие от себя, рассматривая стальной узор. – Шесть гротенов я за него дам. Был бы он новый, стоил бы не меньше пятнадцати, но, сами видите, как уже сточено лезвие!

– Ну, хорошо. Еще вопрос – у меня есть девица, которую нужно куда-нибудь временно пристроить. Не найдется у вас дел на кухне?

– Ну, если речь о небольшом времени…

– Да. Потом я что-нибудь придумаю. Везти ее в монастырь – сами понимаете…

– Хорошо. Гюнтар, позови мою супругу, ей привезли помощницу!

Избавившись, наконец, от обоих компрометирующих предметов, я, наконец, вернулся к моим промокшим товарищам. По скользким улицам, залитым мутной водой, мы добрались до монастырских ворот. Рыцарь стукнул чубуком копья в калитку.

– Хвала Свету, вы прибыли! – Эйлох, пожилой конверс, служивший в монастыре привратником, торопливо закрыл за нами ворота и подхватил поводья моей лошади. – Все ли у вас благополучно? Брат Тереллин вас заждался!

– Брату канонику пора привыкнуть, что быстро только вино кончается – гулким басом отозвался Эйхе. – Мы были Кхорн-знает-где, еще и в такую погоду! Скажи на конюшне посмотреть Гернию, она хромала. Верно, надо перековать!

Благочестивый Эйлох поморщился, и повел наших лошадей в стойла. Те, поняв, что сейчас им зададут полную мерку овса, радостно ржали и фыркали. В походе мы их не баловали.

Рыцарь обернулся ко мне.

– Энно, сделай милость! Доложись канонику сам, без меня! Я чертовски устал, а в монастыре слишком твердые кровати, сам знаешь. Пойду в кабак, отдохну. Хорошо?

Слишком твердые и слишком пустые. В кабак он пойдет, как же. Или к вдовушке с Мощеной улицы, уже упоминавшейся Агнес, или к кому-то другому. И перед Тереллином не придется отчитываться за неудачу!

– Я все равно ничего не знаю, что там ты делал в Гнилых землях. Расскажешь сам, да? Ну, бывай.

И, похлопав меня по плечу, рыцарь пошел к кастеляну сдавать доспехи, выданные ему на поход. Самому Ренну принадлежал только щит, меч и кинжал.

Мне идти было особенно некуда, к тому же начальство, судя по всему, скоро затребует к себе.

– Герр Андерклинг, наконец-то!

Я обернулся. На крыльце стоял ключарь Гиппель, лысый толстяк средних лет, и энергично рисовал руками Знак Света, благословляя возвращение нашей небольшой команды.

– Идите же сюда. Все благополучно? Хвала Свету!

Я поднялся по крутым ступеням.

– Как все прошло? – спросил Гиппель, понизив голос – Надеюсь, вам сопутствовал успех?

– Вашими молитвами. Трапезная закрыта?

– Конечно, ведь пробил уже шестой колокол. Но я схожу на кухню, принесу вам что-нибудь. Сегодня была чечевица.

– Спасибо, брат Гиппель. Я буду у себя. Можете еще прислать воду?

– Конечно, конечно.

По узенькой валкой лестнице я потащился наверх, в свою комнатенку, с каждым шагом все сильнее ощущая, как болят ноги от езды верхом. И когда я к этому привыкну…

Наконец я поднялся. Моя комната два на три шага с, крохотным окном и облупившимися стенами. Никаких стекол – только ставни. Или у тебя свежий воздух и свет, или – темно как в заднице, но зато почти не дует.

Я стащил обувь и повалится на свой топчан, уставившись в прокопченный потолок со страшными трещинами в штукатурке. Когда-то в своем мире я снимал прокуренную малосемейку на окраине города – и это был просто дворец падишаха в сравнении с этим. А ведь эта жалкая конура – завидная роскошь, несбыточная мечта для остальных монастырских обитателей! Бывает, в помещениях, не сильно больше этого, живет человек по 5-8, а большинство ночует в дормитории – гигантской казарме на сотню рыл. Встречавший нас конверс Эйлох спит на конюшне, его напарник Аксель – под лестницей, вот прямо под той самой лестницей, по которой я сейчас взбирался. Старику шестой десяток, а живет хуже, чем чертов Гарри Поттер.

Но с тех пор, как я начал выполнять странные поручения каноника, меня поселили здесь. И настрого запретили распространяться о том, чем я занимаюсь в своих поездках, «чтобы не было соблазна братьям».

Может быть, это и правильно. Бедолаги – монахи не имеют права покидать монастырь без разрешения начальства, а оно, из каких-то своих соображений, дает их крайне неохотно. Так что, на таких, как я, шатающихся то в монастырь, то в мир, смотрят косо. Да наплевать.

В дверь тихонько постучали.

– Войдите!

Дверь тихонько, почти без скрипа, приотворилась. Только один человек умел так открывать ее. Пожилой послушник Аксель заглянул ко мне, робко улыбнулся, не заходя за порог. Вот черт!

– Брат Аксель, простите. Но я совсем забыл про вашу просьбу.

Глаза старика округлились. Казалось, он сейчас заплачет. Кхорн рогатый, ну вот вообще было не до него!

– Был очень тяжелый поход, мы проделали сотню лиг за неделю. Я завтра схожу для вас специально. Зайдёте ко мне вечером, хорошо?

Тот скорбно кивнул, и безмолвно прикрыл дверь, так и не зайдя внутрь. Удивительно, как ему удается открывать и закрывать ее бесшумно? У меня она дико скрипит.

Брат Аксель дал обет молчания. Я один из немногих, с кем он может «разговаривать», царапая углем на стене короткие фразы. Он просил привезти ему цукаты, а я забыл.

Снова открылась дверь, и брат Аксель, пыхтя, поставил в проем деревянную лохань с водой. Отлично.

Я пододвинул емкость к себе, часть отлил в кувшин для питьевой воды, а в остальную с наслаждением опустил ноги. Вода! Разумеется, холодная, даже можно сказать ледяная, прямо из колодца, но это то, что мне надо. Две минуты неприятных ощущений, зато ноги перестанут гудеть.

Приведя себя в порядок, я хотел было отправиться к ключарю, но, выйдя на лестницу, услышал, что он сам ко мне идет, с шумной одышкой ступая по крутым ступеням.

– Не стоило, брат Гиппель, я бы спустился к вам – крикнул я, но он, тяжело дыша, уже поднялся ко мне.

– Сегодня постный день, но для вас, Энно, я добыл сыру, – сообщил он, ставя у кровати пузатый кувшин.

– Присядьте. Что нового в монастыре?

– Да, в общем, все по-старому. Ключарь тяжело опустился на мой топчан, вытирая похожую на тонзуру лысину, и протянул мне половину хлеба и с полфунта твердого сыра. – Простите, не смог захватить кружку.

– У меня есть.

Я поднял тяжелую крынку, налил холодного эля и залпом выпил. Ни в одной таверне или трактире я еще не видел эль лучше монастырского. Хорош, как всегда, был и свежий хлеб, хоть и с отрубями, но зато настоящий, пшеничный. Да и сыр в нашем монастыре всегда делали отличный.

Ключарь не без интереса поглядывал на мой новый кинжал, которым я нарезал хлеб и сыр, но ничего не спросил. Вздохнув, он продолжил.

– Появилось три новых зилота. Их поселили наверху, прямо над канцелярией.

– На чердаке?

– Да. Говорят, будут надстраивать сольер над Северным корпусом, под общий дормиторий для неофитов. Планируют набрать еще 40 послушников.

– Ну, надо же! А говорите, ничего нового!

Ключарь снова тяжело вздохнул.

– Все это не новость. То, что зилотов будет больше, известно давно.

– Но ведь у монастыря нет таких средств! Что про это думают викарий и настоятель?

– Ничего не поделаешь.

Гиппель поднял кувшин, и без церемоний выпил из него добрую половину. Только тут мне стало понятно, почему он извинился, что не взял кружку.