Текст книги "Огонь. Она не твоя.... (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
10
– Аль, меняем план действий, я взял вам билеты на ночной рейс, – голос Дмитрия, как обычно, был спокоен, деловит, без лишних интонаций, будто он зачитывал расписание совещания. – Вылет в 00:30.
Альбина в это время стояла на кухне, в одной руке держа ложку с дешёвым растворимым кофе, другой – опираясь на край стола. Кофе, как всегда, был мерзкий, но привычный. Она налила кипяток в кружку, сделала первый глоток – и только после этого села прямо на подоконник, подтянув ноги.
– Это с чего вдруг? – бросила она через плечо, глядя в чёрное, как смола, окно, в котором отражался её собственный, уставший силуэт.
– Ярослав взял билеты на утренний рейс, – спокойно ответил Дмитрий. – Прилетает около семи утра. К счастью, более ранних рейсов не нашлось.
– Ого, – усмехнулась Альбина, приподняв брови, – вот это скорость распространения информации. Я, между прочим, только днём документы получила, а к вечеру, значит, уже доложили наверх…
– Начальница районной опеки, – подтвердил Дима без колебаний. – Наше предположение оказалось верным: именно она на связи с ним. Нам повезло, что на момент подачи заявки она была в отпуске. Иначе за три дня, отведённые по регламенту на рассмотрение, она бы нам всю малину испортила, не сомневайся.
– Не можешь как-то задержать его там подольше? – в голосе Альбины прозвучала усталость, но с оттенком упрямой надежды, что мир, возможно, хотя бы раз сыграет по её правилам.
– Аль, я не бог. И Витя тоже, как ни странно. Всё, что могли, сделали. Настроение ему подпортили, проблемы на объекте создали, пара публикаций, встречи с губернатором и мэром…. Но, боюсь, он уже понял, кому именно он обязан этой внезапной рабочей прогулкой по провинциям.
– Ну, не знаю… – Альбина сделала ещё глоток кофе, – может, рейс как-нибудь задержать?..
– Аль, ты в своём уме? Ты улетаешь в час ночи, он прилетает в семь утра. Ваши траектории не пересекутся. Всё идёт по плану.
– Да бл…., Дима! Ночью с ребенком… тот еще квест!
Из-за тонкой стены донёсся сначала визг – громкий, острый, будто разорвали воздух, – а затем – плач, судорожный, захлёбывающийся, который вмиг подействовал на нервы, словно кто-то ногтями провёл по стеклу. Почти сразу раздался и голос Анны – дрожащий, вымученный, натужно ласковый, с той фальшивой, натренированной мягкостью, за которой скрывается паника.
– Что у вас там происходит? – поинтересовался Дима с настороженностью в голосе.
– Истерика у двух идиоток, – устало бросила Альбина и с силой опустила пустую кружку на подоконник. – Твою мать, Дима, что мне с ней делать? Ты мне няню нашёл, нет?
– Ищу, – коротко ответил он. – И Варька тоже ищет. Тут полный… пушной зверь, ну, ты понимаешь.
– Супер, – процедила она, поднимаясь. – Просто прекрасно. Ближе к катастрофе, как всегда.
Она нервно поправила воротник своей рубашки-поло – дорогой, идеально отглаженной, символа порядка и контроля, которых в эту минуту ей самой катастрофически не хватало. Плач за стеной усилился – теперь он был как сигнал бедствия, неотключаемый и намеренно игнорируемый. Альбина с раздражением поморщилась, встала и быстрым шагом направилась в узкую комнату, где девочка, доведённая до грани, продолжала заливаться слезами, а её бабушка тщетно пыталась восстановить хоть какое-то равновесие.
– Да что у вас, мать вашу, происходит? – в голосе злости хватало на десятерых.
Настя подняла на тетку маленькое, острое личико, залитое слезами. Карие глаза сверкнули обидой, страхом, неуверенностью и в то же время знакомым женщине упрямством. Маленькие ручки обвивали шею Анны.
– Маленькая моя… заинька моя… – шептала Анна, зарываясь в рыжие волосы внучки.
– Я не хочу, баба… – навзрыд плакала та, – не хочу уходить…. Я с тобой хочу….
– Маленькая, так нужно…. – голос Анны ломался, – понимаешь, так нужно…. Зайчик мой…. Это ненадолго, правда же, Аль?
Она подняла умоляющие глаза на дочь.
– На сколько понадобится, – скрипя зубами ответила та. – Собирайтесь быстрее!
– Баба…. Я не хочу…. Баба….
– Анна, или ты сейчас прекращаешь эту истерику, или я разворачиваюсь и решайте свои проблемы сами.
Анна, словно не услышав ультиматума, продолжала покачивать внучку на руках, как будто этим могла защитить её от грозы, что надвигалась в лице собственной дочери. Настя цеплялась за неё изо всех сил, уткнувшись носом в её плечо, а хрупкие плечики вздрагивали от рыданий.
– Аля… – голос Анны дрогнул, – она же кроха. Она только-только мать потеряла… Она тебя не знает… Она боится… – И, словно ища ещё хоть один довод, который мог бы растопить лёд, прошептала, обнимая девочку крепче: – Пожалуйста… она очень боится….
Альбина глубоко вздохнула, вжав пальцы в переносицу, будто надеялась таким образом вытолкнуть из головы нарастающий гул раздражения. Она смотрела в пол, считала до пяти, до десяти, и только потом – резко, без лишних слов – заговорила.
– Спусти-ка её с рук, – сказала она тихо, но с такой стальной ноткой, что возразить было невозможно.
Анна, колеблясь, всё же подчинилась: поставила девочку на пол, медленно, осторожно, как будто выпускала из рук не ребёнка, а осколок последней своей стабильности. Настя, не отпуская бабушкиной руки, испуганно вжалась в её бок, попятилась назад, но Альбина уже сделала шаг вперёд. Она наклонилась, крепко взяла девочку за подбородок и приподняла его, заставляя ту посмотреть ей прямо в глаза.
– Слушай внимательно, – произнесла она ледяным, бесстрастным голосом, от которого в комнате стало ещё душнее. – Тебе почти семь. Это много. Это достаточно, чтобы понять. У тебя два пути. Первый – ты едешь со мной, ведёшь себя спокойно, не кричишь, не плачешь, не устраиваешь сцен. Терпишь. Через пару месяцев возвращаешься к бабушке. Всё просто. Второй – я выхожу из этой комнаты, оставляю вас, и через день, неделю, может быть, месяц тебя забирает твой дед. Официально. С документами. И тогда бабушку ты больше не увидишь вообще. Никогда.
Настя смотрела в глаза Альбине, и в её собственных – карих, больших – быстро, как облака на ветру, сменялись чувства: сначала недоумение, затем страх, паника, ужас и, наконец, то смятение, которое возникает только у детей, впервые оказавшихся перед настоящим выбором, в котором нет ни правильного ответа, ни защиты.
Губы её задрожали, подбородок повело, как это бывает перед очередной волной слёз. Маленькие руки потянулись к Анне, но та не двигалась, словно и сама окаменела.
– Аля… – прошептала Анна, голосом, в котором сплелись и мольба, и боль, и безнадёжность.
Альбина не обернулась, не сдвинула взгляда ни на миллиметр – она смотрела только на девочку, хищно, точно, как следователь, который не имеет права на сочувствие.
– Решай. Живо, – коротко приказала она, и голос её был холоден, как лезвие ножа.
Настя стояла между двумя женщинами, как между берегами, что вот-вот разорвёт бурей: её взгляд метался от лица бабушки к лицу тётки, туда и обратно, по кругу, будто надеясь, что в чьих-то глазах найдётся ответ. Но ответа не было. Был только выбор.
– Я… – прошептала Настя, с трудом выдавливая из себя единственный, словно обугленный звук, – и её голос был не столько голосом, сколько дыханием, дрожащим, ломким, будто рождённым на грани рыдания. Она не закончила фразу – слова потеряли смысл, обрушились в груди, и девочка, не в силах больше вынести холодного, безжалостного взгляда тётки, уткнулась лицом в подол бабкиного платья, в серую ткань с вытертым узором.
Анна, чьи руки тут же обняли её, прижали к себе, склонилась над внучкой, почти не дыша. Голос её был едва слышен, как шорох.
– Мы сейчас, Аля… – прошептала она. – Сейчас, родная…
– Много вещей не собирай, – Альбина бегло осмотрела комнату, и чуть дрогнула внутри: что-то в этой комнате было не так. И только через несколько мгновений она поняла – почти не было игрушек. Никаких мягких игрушек, никаких паззлов, никаких кукол. Она медленно оглядела стены – сероватые, выцветшие, с обоями, местами отклеенными, где-то подрисованными ручкой. В углу стоял стол, некрупный, строгий, больше похожий на учительский. На нём – аккуратно расставленные пластиковые органайзеры: дешёвые фломастеры, многие из которых, как сразу стало ясно, давно уже засохли; коротко обгрызенные цветные карандаши; блокноты с обложками, пожелтевшими от времени.
Над столом – полка. На ней книги, не новые, кое-где с облупленными корешками. Альбина узнала среди них свои старые любимые томики: «Сказки народов мира», «Денискины рассказы», сборник стихов Остера, "Незнайка"….
Она перевела взгляд на кровать и едва не матюгнулась в голос.
Анна, опустившаяся на колени у шкафа, складывала вещи внучки в старую, видавшую виды спортивную сумку, из тех, что продавались десятилетиями на китайских развалах, – тонкая ткань, замятые углы, растянутые молнии. Вещи были чистые, аккуратные, даже отглаженные – всё, как всегда у Анны. Но они были явно поношенные, некоторые – потёртые на вороте или с выбившимися нитками. Не один из этих предметов не был новым.
– Так, – резко рыкнула она, – стоп! Перестали собирать! Девочка, – развернулась она к Насте, так и стоящей у стола и молча глотающей слезы, – есть что-то, что точно нужно взять?
Настя медленно подняла голову. Карие глаза на секунду метнулись в сторону кровати, затем на полку, но взгляд был пустой, тусклый. И, словно испугавшись самой возможности выбора, она резко покачала головой. Быстро, отчаянно – будто любое "да" могло стоить ей чего-то страшного.
– Анна, – Альбина выдохнула, понимая, что не дождется ответа от племянницы, – собери только трусы, носки и…. пару наборов одежды. Все остальное купим на месте.
Глаза Анны забегали.
– Аля… я переведу тебе…
– Анна, – перебила Альбина, с трудом подавляя вспышку – не злости даже, а той внутренней дрожи, которая возникает, когда тебя в который раз тянут обратно в чужую беспомощность. – Не пори чушь. Я сейчас отвечаю за неё. Мне твои копейки без надобности.
Она хотела отмахнуться, закончить разговор, закрыть тему, но что-то всё же заставило её остановиться, сделать паузу. Вновь – выдох. Промедление длиною в совесть.
– Есть у неё что-то, без чего никак? – проговорила Альбина уже чуть тише, стараясь говорить не голосом прокурора, а человека, которому важно не упустить деталь. – Ну там… мишка какой-нибудь? Или зайка? Не хочу потом разбираться с истерикой, что любимую штуку не взяли…
Анна, не глядя на дочь, вздохнула, словно под тяжестью не слова, а целой жизни, и медленно, виновато, потянулась к нижнему ящику стола. Оттуда она достала мягкую игрушку – вязанный шерстяной силуэт белки из «Ледникового периода». Игрушка была старая, с местами вытянутыми петлями, шерстью, кое-где сбившейся в комки. Ухо подшито другим цветом ниток. Один глаз перекошен. Но белка была явно живая – не по виду, а по тому, как Настя, увидев её, тут же метнулась вперёд и сжала в руках, прижав к груди, словно к талисману.
И в этот момент Альбина вдруг вспомнила. Она уже видела эту белку. Видела её в гостинице, в первый день, когда приехала. Настя тогда вцепилась в неё так же крепко, как теперь. Значит, таскает с собой повсюду.
Женщина нахмурилась, чуть наклонив голову. Мысли её завихрились, соскользнули в ту сторону, в которую она не хотела идти – слишком личную, слишком липкую. Ей не нравилось то, что она видела. Совсем. Это была уже не просто бедность, не бережливость и не скромность. Это была нищета: старая сумка, выцветшие вещи, игрушка, которую в нормальных условиях давно бы заменили новой.
И всё это – в окружении серых стен, облупленных обоев, книжек, оставшихся, по сути, от её же детства. Всё это было слишком… застрявшим. Слишком беспомощным.
История, в которую она ввязалась, всё больше напоминала ей не задачу, не временную миссию и даже не обязанность. А болото. Вязкое, липкое болото, в которое она уже влезла обеими ногами и где каждый шаг вперёд тянул за собой не выход, а только всё большую глубину.
11
Девочка, наконец, уснула.
Это случилось неожиданно – так, как засыпают дети после бури: внезапно, будто выключаясь из мира. Она устроилась в кресле самолёта, закутанная в мягкий плед, заботливо подоткнутый под подбородок внимательной стюардессой. В одной руке – сжата до белизны вязаная белка с перекошенными глазами, другая – подогнутая ладонь, спрятанная под щекой. Губы чуть подрагивали даже во сне, на ресницах ещё не высохли последние слёзы. Рыдания уже давно стихли, остались только тихие посапывания, свидетельствовавшие о том, как вымотано было это крохотное, напряжённое тело.
Альбина отложила планшет с резким, уставшим вздохом – те же документы, что она читала накануне, вдруг показались пустыми, скучными, как фон. Она сделала знак стюардессе – ещё кофе, чёрный, без сахара. Было около трёх ночи, а в голове гудело, как будто ей вслух кричали с двух сторон.
Она видела, конечно, что девочка плачет. И слышала – как не слышать в мёртвом зале вылета, где даже шаги отдавались гулом. Но делала вид, что не замечает: так было проще. Так было правильно. Пусть Настя думает, что она одна со своим горем, – это честнее, чем обещания, которые не будут сдержаны.
В аэропорту Анна всё ещё пыталась говорить. Слова высыпались из неё, как крупа из прорванного мешка – мелкие, беспорядочные, нелепо важные, в которых чувствовалось отчаянное желание передать всё и сразу, за оставшиеся секунды.
– Аля… – торопливо шептала она, глядя на внучку. – Она рисовать любит… очень. Я ей купила альбом, но она всё равно рисует быстро. Но ничего не портит… она аккуратная… И читает много… Мы брали книги из библиотеки… Она сама уже читает – я её научила, представляешь? И аллергий у неё нет, всё ест, кроме яиц… яйца не любит, совсем… и ещё…
– Анна! – голос Альбины резко вспорол воздух, как нож – на грани крика, но всё же сдержанный. – У неё язык есть! Мы как-нибудь сами разберёмся! Довольно!
Анна замолчала мгновенно, будто ей дали пощёчину. На секунду она остолбенела, а потом лишь кивнула, глядя в пол. Её пальцы всё ещё держали Настину ладошку, тоненькую, растерянную, влажную от слёз, – ту самую ладошку, которую спустя мгновение пришлось отпустить.
Настя больше не кричала, не держалась за бабушку, покорно отпустила ее и побрела следом за теткой, шаркая ножками, как маленькая старушка.
Когда у стойки регистрации были подписаны последние документы и получены посадочные талоны, Альбина, уже привычно проверив содержимое папки и сумки, бросила короткий взгляд через плечо, туда, где всё ещё стояла мать. Её лицо оставалось непроницаемым, но голос, когда она заговорила, приобрёл сухую деловитость, в которой угадывалась подспудная тревога:
– Ярослав возвращается завтра, – она мельком посмотрела на часы, затем, уточнив, поправила себя, – вернее, уже сегодня утром. И, можешь не сомневаться, будет в бешенстве.
Не делая паузы, Альбина сунула руку в сумку и извлекла плоский белый конверт, аккуратно вложив его в руку матери. За ним последовал второй – чуть пухлее, с явно ощутимыми купюрами внутри.
– Здесь путёвка в санаторий, – её голос был ровным, как в зале суда, где эмоции лишь мешают делу. – Один месяц. Без обсуждений.
Анна чуть раскрыла рот – то ли чтобы возразить, то ли просто от волнения, но Альбина, предугадав этот порыв, тут же пресекла его, не позволяя ни единой фразе родиться.
– Анна, – отрезала она, и это имя прозвучало уже как приказ, – или ты делаешь так, как я велю, или я не стану помогать. Ни тебе. Ни ей. Вообще. Совсем.
Она кивнула в сторону конверта.
– Берёшь путёвку. Берёшь деньги. И месяц – ни ногой в город. Не звонишь, не пишешь, не мелькаешь. Для Ярослава не будет секретом, где ты находишься – это ясно. Но, по крайней мере, я надеюсь, что ему будет лень переться за сто пятьдесят километров, чтобы устроить допрос, когда все и так очевидно. Ясно?
Анна медленно кивнула, пальцы сжались вокруг конверта так крепко, что костяшки побелели. В её лице не осталось ничего, кроме усталости – глубокой, неизлечимой, как запущенная боль. На фоне ярких огней аэропорта, механического гула и равнодушных лиц пассажиров она казалась фигурой, вырезанной из другого времени – старой женщины, которая всё ещё стояла там, где от неё уже ничего не зависело.
– Аль…. Позвоните… как устроитесь, – в спину уходящей дочери лишь попросила она.
Альбина даже не обернулась, сжав в руке руку племянницы.
– У вас красивая дочка, – внезапно вывел ее из задумчивости приятный голос стюардессы, поставившей перед ней чашку с кофе.
– Что? – женщина вернулась в настоящее.
– У вас очень красивая дочка, – повторила та и улыбнулась отнюдь не дежурной улыбкой. – И на вас похожа, как две капли воды.
Альбина скрипнула зубами, едва не огрызнувшись, но сдержалась. Свои эмоции посторонним она показывать не желала. А жизнь ее научила никогда не грубить обслуживающему персоналу. Только молча кивнула, погружаясь в чтение документов. Но ее мысли вольно или невольно снова возвращались к девочке.
Настя говорила крайне мало, чем сильно отличалась от других детей, выглядела замкнутой и отчужденной. Напуганной. И старалась вести себя как можно тише. В самолете, когда ее пристегнули к креслу, сжалась в комочек, лишь изредка бросая короткие взгляды на Альбину, а на вопрос стюардессы, нужны ли ей конфеты, испуганно вздрогнула.
Было что-то не правильное во всем этом, в поведении, в реакциях. Альбина ожидала капризов от усталого ребенка, но та лишь тихо глотала слезы, укрывшись пледом с головой. Отказалась и от конфет, и от мультиков, спрятав лицо в вязанную игрушку. Рыжие пряди выбились из хвостика, карие глаза закрылись через несколько минут после взлета – девочка крепко уснула, вымотавшись за этот чудовищно длинный день.
Альбина не могла не задавать себе вопросов о том, как жила ее племянница. Одно было очевидно: Анну Настя любила глубоко, безоговорочно, почти слепо – это читалось в каждом её жесте, в каждом взгляде, в том, как она пряталась за бабушку, вцеплялась в её руки, как в якорь посреди шторма. Ребёнок, вырванный из утраты, тянулся к единственному, что осталось живым. Альбина видела это и не сомневалась: привязанность между ними была настоящей, не театральной, не вызванной страхом. Но именно это, странным образом, только усиливало тревогу.
О том, как Настя жила с матерью, с самой Эльвирой, Альбина не знала ровным счётом ничего. Анна несколько раз пыталась рассказать, какой хорошей матерью стала Эльвира, девочка и правда была хорошо развита: читала, отлично рисовала – Альбина успела рассмотреть несколько рисунков. В них уже чувствовалась рука художника.
Но вот то, что Альбина увидела в той квартире, пусть и мельком, между делом, – серые, облупленные стены, отсутствие игрушек, запах застоявшегося воздуха, сумка с поношенными вещами, детская полка, собранная из книг её собственного детства, – всё это било по нервам с неожиданной точностью. Внутри нарастал дискомфорт – не от жалости, а от осознания, что что-то не сходится. Что-то было не так.
Впрочем, мельком Альбина просмотрела и вещи самой Эльвиры – роскошью они тоже не отличались: простые джинсы, несколько платьев, рубашки – стандартный набор. Ни дорогих украшений, кроме тех, что дарил Артур, ни вызывающих нарядов. Разве что белье она покупала хорошее. Но и его было ничтожно мало… Дорогими были разве что телефон и ноутбук, который Эльвира, со слов матери, использовала, чтобы учиться. Долгов за коммуналку тоже не наблюдалось – со свойственным ей любопытством и дотошностью, документы Альбина тоже глазами пробежала.
Но, возможно, впервые с самого начала этой истории, Альбина невольно закусила губу, ощущая, как в ней поднимается сомнение: а не прав ли, в конечном счёте, был Ярослав? Его методы были отвратительны, манера – хамская, взгляд на мир – лобовой, без тонкостей, но… разве не прав он был в самом главном? Разве не ясно было, что ребёнку нужно больше, чем вытертые пледы и пожилое тепло в ссохшемся доме? Разве можно было закрыть глаза на нищету, на отсутствие простого – стабильности, личного пространства, ощущения будущего? Что в конечном итоге важнее: любовь без возможностей или возможности без любви?
Ярослав….
Она залпом выпила свой кофе и попросила еще.
Ярослав…
Значит он не выпускал ее из поля зрения, как и она его.
Семь лет. Семь проклятых лет они жили, как разведчики по разные стороны границы – почти не касаясь друг друга напрямую, но неизменно ощущая присутствие противника. Она не раз ловила себя на том, что инстинктивно отслеживает его – в новостях, в отчётах, в служебных пересечениях, и, судя по его осведомленности о ее деятельности, он делал то же самое. Они играли в молчаливое наблюдение, как в шахматы на расстоянии, где каждый ход был предсказуем, и всё же – полон скрытого напряжения.
Она едва заметно усмехнулась, коротко, почти горько. Их странные отношения с Миитой напоминали ей не вражду и не охоту, и тем более не роман. Это был танец. Медленный, выматывающий, с оголённой сталью вместо партнёрства, где каждый шаг – на грани, каждое движение – по лезвию ножа. Опасный, мучительный, почти гипнотический.
Альбина всегда знала, что такие мужчины, как Ярослав Миита, не позволяют себе роскоши эмоций. Они просчитывают, планируют, не оставляют за собой следов, не действуют сгоряча. И когда-то, семь лет назад, он сам же и преподал ей этот урок – жёсткий, холодный, но, как ни странно, необходимый. С тех пор она не питала иллюзий.
Тогда она села в машину Димы, ощущая на губах вкус поцелуя Ярослава, а внизу живота тлеющий огонь настоящего, дикого желания. И только позже, гораздо позже призналась себе, что на какое-то мгновение почти сдалась ему. Почти сожалела о том, что не послушала его, не отступила от намеченного и….
Сожаления давно прошли.
Нужно готовиться к войне. Как бы Миита к ней самой не относился, как бы не уважал, подобной оплеухи он не простит. И дело даже не в том, что ему нужна девчонка, нет. Дело в том, что теперь для него вопрос принципа наказать наглую выскочку, бросившую ему вызов. Приструнить ее, показав, что лев еще в силе и может одним ударом перебить хребет жертве.
Женщина вздохнула, закрыла глаза, откидываясь на спинку кресла.
Посмотрим, кто кому еще хребет переломает. Она давно уже не косуля, давно отрастила и когти, и клыки. И битва будет на ее территории. Первый раунд остался за ней.
