Текст книги "Огонь. Она не твоя.... (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
19
Альбина гнала машину по пустым, вымершим вечерним улицам, как будто хотела уехать от самой себя, вырваться из капкана мыслей, впившихся в череп, словно иглы. Кровь глухо и навязчиво пульсировала в висках, отдаваясь эхом внутри черепа, а в голове – с болезненной, машинальной навязчивостью – снова и снова прокручивался недавний разговор, каждое слово, каждый интонационный удар.
Она чувствовала, как в груди поднимается, расправляя огненные крылья, бессильная ярость – густая, вязкая, затуманенная. Но вместе с ней – и обида. Горькая, горше самой полыни, впитавшаяся в неё за эти годы так глубоко, что уже стала частью плоти. Миита, сам того не понимая, ударил точно в самое уязвимое, тщательно скрытое, ни с кем не обсуждаемое место. Он задел то, с чем она жила каждый день – с невозможностью простить. Ни себя. Ни Эльвиру. Ни Артура.
И особенно – не могла принять. Принять то страшное, нелогичное, разрывающее – что её ребёнок погиб. А ребёнок Эльвиры – выжил. Почему? За что? Чем она так согрешила? Где была её вина? В чём её наказание?
Мысль о том, как могла бы сложиться её жизнь, если бы её малыш остался с ней, не просто не отпускала – она прожигала всё сущее внутри. Нет, тогда, в юности, будучи наивной, испуганной, ни в чём не опытной девочкой, она пережила потерю почти спокойно, как будто не до конца поняла масштаб произошедшего. Боль пришла позже. Намного позже. Годы спустя, когда ей было уже под тридцать, когда карьера шла вверх, проекты сменяли друг друга, деньги не были проблемой… но пустота внутри росла, и стало очевидно: она добилась всего, кроме главного.
Ей не удавалось построить ни одних настоящих, тёплых отношений. Не потому, что не хотела. А потому, что не верила. Не верила, что её можно любить просто так. Без заслуг. Без борьбы. Без вычета. За силу – да. За ум, за устойчивость, за деловую хватку – конечно. За перспективы, статус, финансы – само собой. Но её, как женщину, как человека, как живую и уязвимую – разве кто-то когда-либо выбирал?
Разве кто-то, кроме Димки…
Она даже не заметила, как сжала руль до онемения в пальцах. Может быть, если бы тогда её ребёнок выжил, она бы и не стала такой успешной, амбициозной, почти железной. Но, возможно, была бы хотя бы чуть-чуть счастливее? Ведь дети любят не за силу, не за правильность и не за достижения. Они любят потому, что ты – их мать. Потому что ты рядом.
Она пыталась гнать эти мысли прочь, понимать, что на месте одной боли была бы другая – иные тревоги, иная усталость, другие потери. Но даже это осознание не спасало: образы возвращались. Упрямо. Неотвратимо.
После того случая она больше не смогла забеременеть.
Ни естественным путём.
Ни с помощью лучших репродуктологов, протоколов, инъекций и бесконечных анализов.
Об этих попытках не знала ни одна живая душа.
Даже Дима.
Словно только Артур смог когда-то давно разбудить ее тело, ее дремавшую до времени женскую суть. Артур, который после поганой свадьбы, уехал на другую сторону планеты, подальше и от нее, и от ее сестры, и от отца. Он не унаследовал болезнь Ярослава, Альбина знала, что у него растет дочка, третья по счету за семь лет с хвостиком. Ревности она не чувствовала. Как и злости к той, другой девочке, со светлыми глазами отца и пепельными волосами матери.
А вот глядя на Настю испытывала почти звериное бешенство. Пыталась справиться с собой, снова и снова и снова повторяя себе, что ребенок не виновен в грехах взрослых, что она не имеет права так поступать с малышкой, но ничего не могла с собой поделать.
Резко затормозила у дома, ударившись крылом о бордюр, но даже не посмотрев на вмятину. Вышла из машины и глубоко вздохнула воздух, наполненный ароматом распускающейся сирени.
Она стояла, не двигаясь. Замерла посреди дорожки, как будто вкопанная, и смотрела в темнеющие окна своего дома, зная: там её ждут. Там – те самые большие, карие глаза. Глаза ребёнка, которого она не просила, не выбирала, но который оказался рядом. Который каждую ночь ждал.
Она боялась идти внутрь. Боялась, что не справится, что сорвётся, что сделает то, о чём потом пожалеет. Потому что не верила себе больше – не доверяла своей способности сдерживаться и заботиться. Всё это будто было стёрто с внутренней карты.
Настя никогда не ложилась спать, пока Альбина не возвращалась. Ни одна няня, ни ласковая, ни строгая, ни из самых опытных, за эти две недели так и не могли уломать девочку. Она просто сидела на своей кроватке – тихо, неподвижно, со своей неизменной, страшной плюшевой белкой в руках. Смотрела в пустоту, вслушивалась. И только когда в прихожей раздавался знакомый звук ключей и шагов – выходила. Молча.
Как вышла и сейчас, когда Альбина с размаху швырнула свои туфли в угол.
– Почему ребенок не спит? – зло бросила женщина няне – молодой девушке лет 25. – Ваша задача, следить за ней!
– Альбина Григорьевна, – пробормотала та, тушуясь и съеживаясь под взглядом Альбины. – Я уложила, и сказки читала, и песню пели и Машу и медведя смотрели… она никак не спит….
Альбина проглотила ругательства, бросив злой взгляд на девочку.
– Быстро спать! – резко бросила Альбина.
Настя кивнула и, молча, не споря, прошлёпала босыми ногами в сторону своей комнаты – бывшей библиотеки, временно переоборудованной под детскую. Всё в ней было «временно»: занавески, складной столик, игрушки в коробке и даже сама кровать, будто говорившая, что девочка здесь не навсегда.
– Уво…. – Альбина круто развернулась к няне, и замолчала на полуслове. – Идите домой, – приказала она уже спокойнее, какой смысл злиться на то, с чем не мог справиться никто. – Завтра жду в восемь.
– Х… хорошо, – закивала та радостно головой, слухи о том, что эта клиентка избавилась уже от пятерых, расходились по агентствам, как круги по воде. – Альбина Григорьевна…. Там…. ужин….
– Что? – круто развернулась Альбина.
– Ужин…. Вы поздно… Настюша все равно не спала…. Вот и решили приготовить…. – зачастила девушка. – Там ничего сложного…. там мы пирожки пожарили…. И….
– Идите домой, – весомо повторила Альбина.
– Она…. – девушка быстро накинула на себя куртку, – она умница… она многое умеет.
Альбина почувствовала, как звереет. Тон няни, этот мягкий, неловкий лепет, этот наивный восторг от «умницы» – всё это бесило её больше, чем можно было объяснить словами.
– Мне плевать! – внезапно рявкнула она, и голос прозвучал так резко, что девушка инстинктивно отступила назад. – Ваша задача – присматривать за девчонкой! Чтоб была одета, обута, накормлена и выгуляна! Всё! Больше от вас ничего не требуется!
Няня опустила глаза, запинаясь, начала перебирать связку ключей, словно надеялась спрятаться за их металлический звон.
– Но… Альбина Григорьевна… ей в сентябре в школу… и она… ну, то есть, я подумала, может, её начать готовить… с ней заниматься понемногу…
– Осенью она пойдёт в школу в другом городе, – отчеканила Альбина, холодно и безапелляционно, как приговор. – Там её и подготовят. Это не ваша забота. Я не ясно выразилась?
Тишина, в которую провалились последние слова, была тяжёлой, как свинец. Няня только молча кивнула и поспешила к выходу, даже не оборачиваясь.
Альбина осталась в прихожей, ощущая, как под кожей ноет злость, которую не удаётся ни приглушить, ни направить. Всё происходящее – слова, лица, даже запах еды из кухни – действовали, как наждачная бумага по оголённому нерву.
– Альбина Григорьевна, – няня остановилась в дверях. Хлопнула большими серыми глазами. – Я завтра не приду. А Настя вас любит. Хоть я и не понимаю за что.
С этими словами девушка вышла из роскошной квартиры, плотно притворив за собой дверь.
20
Ночью женщина практически не спала, ворочаясь в своей огромной, пустой кровати, прислушиваясь к звукам за окнами и в соседней комнате. Никогда раньше она не замечала, как спит город: шумом ветра за окном, редкими визгами автомобильных сигнализаций, чьими-то пьяно-веселыми криками. В какой-то момент встала, босыми ногами ступила на прохладный паркет. Подошла к окну и распахнула створки, впуская в комнату влажный ночной воздух – он тянул с Исети, пах рекой, листвой и чем-то железным, городским. Комар, залетевший с потоком воздуха, тут же нашёл её шею. Она поймала его в ладонь, смачно прихлопнула, выругалась сквозь зубы – и тут же затихла. Звук был слишком громким в этой гулкой тишине.
На кухне часы показывали три ночи. Альбина, не включая верхнего света, налила себе воду, потом подумала и заварила кофе – крепкий, чёрный, без сахара. Горечь согревала горло, но не снимала внутреннего напряжения.
На столе с вечера стояла глубокая керамическая тарелка, накрытая вафельным полотенцем. Она даже не подошла к ней вчера, проигнорировала. Теперь – подняла край ткани. Внутри аккуратно лежали пирожки: румяные, мягкие, с хрустящей корочкой, как из детства. Альбина достала один, осторожно, как будто это было нечто хрупкое, и откусила.
Глаза закрылись сами собой от удовольствия.
Он был ещё тёплым. С картошкой, чуть сладковатый – наивный, домашний вкус, такой, который умеют готовить только те, кто по-настоящему хочет угодить. Впервые за сутки желудок болезненно напомнил о себе. Она осознала, что последний раз ела почти двадцать часов назад, где-то между совещанием и поездкой к нотариусу. А после схватки с Ярославом даже думать о еде не могла.
Ярослав…
Где он сейчас? Спит, раскинувшись на безупречно выглаженных простынях в роскошном номере лучшего отеля города? Или… сбрасывает напряжение в постели своей новой любовницы? Девушки, которой едва исполнилось двадцать пять – той самой, с мягкими губами и глазами дикой серны, на которой он, по привычке, лечит себя от старения и злобы. Секс как способ забыться, как акт власти.
Альбина видела фотографии этой девочки. Как и других, бывших до неё – за эти семь лет он сменил пятерых. Яркие. Эффектные. Фигуристые. Всегда ухоженные. И, что особенно странно – всегда рыжие.
Инна, умная, расчетливая, сильная Инна, живущая теперь в Испании, счастливая мама двоих трехлетних близнецов, была последней блондинкой в его окружении.
– А у него пунктик, – задумчиво заметил Виктор, когда принес ей в папке информацию.
Пожала плечами – иллюзий она не питала. Да, женщины были похожи на нее, но еще больше они были похожи…. На Эльвиру. И от осознания этого Альбине стало горячо внутри.
Ни с одной из них он не оставался дольше нескольких месяцев.
Ревности не было.
Было странное, сосущее чувство, определение которому она дать так и не могла. И уж точно, только он мог настолько выбить ее из колеи, нанести точный удар, резать по живому.
И вопрос, что связывало ее сестру и этого человека настойчиво стучал в висках, не давал покоя, царапал изнутри.
Что она вообще знала о жизни сестры за последние годы?
Ничего.
Не хотела знать. Не желала знать. Не позволяла себе знать. Вычеркнула ту из своей жизни раз и навсегда после злополучной свадьбы. Понятия не имела на что та жила, чем занималась. Это было абсолютно белое пятно, полное отсутствие информации.
И это было слабостью.
Потому что даже взяв на себя ответственность за Настю, Альбина не позаботилась выяснить ничего о Эльвире.
Страх?
Или вина?
Разве не замечала она странности в поведении девочки? Полное нежелание той привлекать лишнее внимание? Эти оплошности по ночам. А сколько раз краем глаза улавливала она, как сжимается девочка в комочек от резких слов. Поношенные вещи. Отсутствие игрушек.
Неужели всё действительно было так плохо? Эльвира… она что, действительно едва сводила концы с концами? Или пыталась скрыть нечто худшее?
Альбина сжала в ладони телефон, как будто он мог дать ответы. Сделала глубокий вдох и набрала Диму.
Он ответил сразу, несмотря на четыре утра.
– Что у тебя? – его голос прозвучал чётко, без тени сонливости.
– Ты вообще, что ли, не спишь? – отозвалась Альбина, устало и зло, одновременно вгрызаясь в очередной пирожок, будто могла заесть этим вкусом нарастающее чувство тревоги.
– Судя по голосу, мы в заднице, – констатировал Ярославцев со вздохом. – По десятиуровневой шкале на каком уровне?
– На сотом, – буркнула Альбина, потирая лоб. – Переговоры переросли в войну, Дим….
Медленно, выдавливая из себя слово за словом Альбина рассказала другу о том, что произошло. Сухо, сдержанно, со свойственной ей скрупулёзностью, не смягчая и не пытаясь оправдаться.
Дмитрий долго молчал, после того как она закончила.
– Теперь, Дим, – подытожила она, – он не остановиться ни перед чем….
– Еще бы, – вздохнул тот. – Вы друг друга знатно мордами по асфальту повозили. Ярослав такого не простит.
– Я знаю, – коротко и жестко ответила она. – Поэтому мы должны быть готовы. Ко всему. И к самому худшему – тоже.
Он снова замолчал, но на этот раз – не из замешательства. Пауза была иной, наполненной чем-то личным, тонким, болезненно интимным. В его следующей реплике прозвучала осторожность, будто он сам не до конца понимал, зачем это говорит, но чувствовал – промолчать было бы предательством.
– Аль… – начал он, чуть сбивчиво, как будто впервые вслух произносил давно назревавшую мысль. – Он тебя, похоже, любит.
Альбина рассмеялась. Смех её был коротким, ломким и горьким, как ржавчина на железе. Он прозвучал неожиданно громко в тишине её кухни, где тускло мерцал экран телефона и пахло остывшим кофе.
– Нет, Дим, – сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, будто от усталости, – не любит. И никогда не любил. Хочет – да. Я ему интересна – возможно. Но это не любовь….Он и брак мне предложил исключительно, чтобы не заморачиваться. Словно я его очередная шлюха.
– Он предложил тебе брак, потому что по-другому не умеет, – вздохнул Ярославцев. – Ты себе представляешь романтичного Ярослава?
– Дим… – Альбина вздохнула. – Это ты воспринимаешь брак, как серьезный шаг… он – нет. Для него это способ сохранить или усилить или восстановить контроль. Да, и смысла спорить нет, я бы все равно на этот идиотизм не согласилась. Более тупого решения проблемы придумать вообще сложно!
– Может, он надеялся, что…. что ты тоже чувствуешь к нему хоть что-то…
– Ага, раздражение! Я семь лет жила своей жизнью, а тут: «привет, Альбина! Я тот мужик, который хотел тебя трахнуть, но ты не дала. Попробуем снова?».
– Или врешь ты сейчас самой себе, – она почти увидела, как Дима пожал плечами. – Аля, ты многого мне тогда не рассказала о вас. И не вздумай сейчас все это отрицать! – в голосе Ярославцева послышался редко звучащий металл. – Я не слепой. Что-то на свадьбе между вами произошло, что-то, что ты старательно скрывала все эти годы. Я не спрашивал, не лез, не выяснял, понимая, что это слишком личное. Но хотя бы, Аль, признай тот факт, что ни ты, ни он друг друга так и не отпустили.
Альбина молчала, покусывая губы. Хотелось кричать, сказать, что все это – бред и ложь. Но разве правдой это не было?
– Дим, – она вздохнула. – Я хочу тебя попросить….
– Да кто бы сомневался, – пробормотал он. – Давай….
– Выясни все, что можешь, о жизни Эльвиры за последние семь лет…. Знаю, это…. – она закусила губу. – Больно. Особенно тебе…
– Аля….
– Послушай, как и я, ты тоже бежал от прошлого. Как и я, ты тоже все эти годы носишь в себе чувство вины за то, что мы сделали. Все мы: ты, я и Ярослав. Тогда мы с тобой были полны ярости и ненависти, Яр действовал, исходя из своих расчётов. Но прошлое настигло нас всех.
– О чем ты сейчас? – осторожно спросил Ярославцев.
– О девчонке, – выдохнула Альбина. – Насте. В ней что-то не так. Что-то глубоко сломанное. Я пыталась списывать всё на стресс, на переезд, на то, через что она прошла. Да, она мочится по ночам – я ещё могла бы объяснить это нервным срывом. Могла бы. Но есть другое… более пугающее. Её реакция на Ярослава. Дим, она боится его. По-настоящему. Стоит мне даже вскользь упомянуть его имя – в разговоре, по телефону, случайно – она сжимается, как под ударом. Плечи, спина, лицо – всё в ней буквально съёживается, как будто она ждёт… наказания. Как будто знает, что…. бывает больно.
Альбина на миг замолчала, закрыв глаза и глубоко вдохнув, словно от этих слов самой становилось нехорошо.
– Господи, – выдохнул Дмитрий, сжав в пальцах трубку так, что та тихо хрустнула. – Ты хочешь сказать, что…
– Она его знает, – тихо, но твёрдо сказала Альбина. – Не просто видела. Знает. Сама сказала мне об этом. Помнишь, неделю назад, когда меня подставили, мы с ней гуляли? Разговор случайно зашёл об Эльвире, и потом – о Ярославе. И Настя… она как будто забылась, сорвалась. Сказала, что знает его. И что боится.
– Алька… – выдохнул Дмитрий, и в этом одном слове было больше, чем можно выразить словами: тревога, страх, вина, непонимание.
– Дим, – продолжила она, и голос её стал ниже, почти глухим, – я не знаю, что между ними. Не знаю, что их связывает. Но меня это пугает до черноты в глазах. Я не святая, ты знаешь. Могу быть резкой, жесткой, да. Но, чёрт побери, я никогда бы не ударила ребёнка. А в её страхе – что-то совсем иное. Не бытовое, не ситуативное. Этот страх… древний. Он идёт издалека, из какого-то глубокого, выученного ужаса. Понимаешь?
Повисла долгая, глухая пауза. На другом конце провода не было слышно ни дыхания, ни звуков – словно Дмитрий окаменел.
– Я не могу поверить, что он…. Не тот человек…
– А я вот уже ни в чем не уверенна, – почти простонала Альбина, внезапно ощутив такое непривычное покалывание в носу. – Дима, я была убеждена, что Ярослав, при всем своем сволочизме, не станет… но реакция Насти на него…. Она говорит об обратном. А что, если его маниакальное желание взять ее под опеку, не что иное, как желание сохранить что-то в тайне? Что-то такое, о чем никто знать не должен? Чему стала свидетелем девочка?
– Тогда он бы не предложил тебе совместную опеку, Аль, – в голосе мужчины послышался скептицизм.
– Или знал, что я откажусь. Спланировал все так, чтобы сыграть на моих триггерах. И ему это удалось… Вспомни, как хитро он все спланировал на свадьбе? Как подтолкнул нас сделать всю грязную работу за него? Дим, он просчитал тогда все… Дима, он психанул, когда я назвала Настю его дочерью! Я что-то задела в нем по-настоящему, понимаешь?
Ярославцев молча переваривал информацию.
– Это потребует времени, – наконец, сказал он.
– Хорошо, – тут же согласилась Альбина. – Никому другому я это бы не доверила. Дим, я до сих пор не могу простить Эльвиру… не за то, что увела у меня Артура – у нас с ним будущего все равно не было бы. Но за ее эгоизм и полное равнодушие. Но теперь я хочу знать, во что мы с тобой влезли. И чему именно свидетелем стала Настя. Я не люблю этого ребенка. Но раз уж влезла в эту историю – пойду до конца.
Она замолчала, борясь с желанием опустить голову на стол и немного подремать. Солнце всходило над городом, заливая кухню розовым светом.
21
Няня свою угрозу выполнила – утром она не появилась. Альбина молча подняла Настю с кровати и резким кивком головы приказала идти в ванную, сама же бросила грязные простыни в стиральную машинку, начиная привыкать к этому.
Повторилось все и на следующее утро, и на следующее.
Не смотря на свое раздражение, Альбина сдерживалась, только тяжело вздыхала, одевала девочку и брала с собой на работу.
Радовало одно – Настя никогда не истерила, ничего не требовала, сидела мышкой в углу кабинета и рисовала. Рисовала много, рисовала постоянно. Вся команда Альбины, видя эту страсть, дарили ей все, для этого увлечения. Собственно, и сама Альбина старалась племяннице помогать в этом: заказывала альбомы, краски, карандаши, признавая в глубине души несомненный талант девочки. Не нежничала, просто клала на маленький столик в углу своего кабинета, у самого окна, где освещение было лучше всего, и холодно кивала на тихое «спасибо», тоскливо отмечая что эта часть делового мира все больше напоминает детскую: столик и стул, маленький пуфик, где иногда Настя спала после обеда, все так же обнимая свою неизменную страшную белку.
– Я так понимаю, – заметил Виктор, заходя к ней, – вы извели очередную няню, а теперь взялись за нас, Альбина Григорьевна?
– Ты по делу или просто побесить? – Альбина подняла голову от экрана ноутбука.
– Все готово, – ухмыльнулся он мартовским котом, – ждем отмашки, капитан.
Альбина стиснула зубы, посмотрев на маленькую рыжую головенку, склонившуюся над своим мольбертом, машинально отмечая, что Насте нужно купить еще альбом для акварели. Прошедшие со встречи в ресторане дни казались затишьем перед бурей, а встреча в отделе опеки – нажала спусковой крючок.
Они были равны в правах.
Они были равны в финансах.
Они были равны в степени родства.
– Суд назначит экспертизу, – сказал Валерий, когда они вышли из мрачного здания администрации, где располагался отдел опеки и попечительства. Ветер с реки шевелил его рубашку, он говорил без эмоций, будто оглашал прогноз погоды. – И она подтвердит: Миита – биологический дед Насти.
– Судье достаточно одного взгляда на этих двоих, – буркнула Альбина, закрывая лицо солнцезащитными очками. – Глаза у них как под копирку. Опека пока на нашей стороне…
– Пока, – подчеркнуто повторил Валерий и галантно распахнул перед ней дверь машины. – Альбина Григорьевна, вчера Миита ужинал с руководителем аппарата губернатора. Они выиграли тендер по строительству новой больницы – с условиями, выгодными для области. Сегодня вам улыбается опека, а завтра они получат звонок и будут улыбаться ему. Без лишних вопросов.
Альбина коротко кивнула, мысленно составляя список: кто, где, когда и зачем. Люди, с которыми надо поговорить. Люди, которых придётся убедить.
– Что официально играет против меня? – спросила она уже внутри машины, сухо, деловито.
– Статус незамужней, – ответил Валерий, не задумываясь. – Возможный компромат, если таковой найдётся… И, пожалуй, самое неприятное – если он ударит по финансам.
– Налоговая, – тихо выдохнула она, потирая лицо ладонями. – Вот где он может копнуть…
– Именно, – подтвердил Валерий. – Однако…. здесь ему сложновато этот трюк провернуть. Все-таки в Екате у него не такие прочные связи….
– Какие у меня козыри?
– Возраст и здоровье. Ему пятьдесят два, вам тридцать один. Для опеки это важно. Но, – он снял солнцезащитные очки и посмотрел на неё искоса, – нужные справки он может "нарисовать" в трёх экземплярах и заверить в облмедцентре.
– Может… – Альбина медленно улыбнулась. Улыбка вышла опасной, хищной. – И нарисует. Но не всё в этой жизни решают справки. Значит ударим превентивными мерами, чтоб стало не до этого. А на крайний случай Настю Рыбку* помнишь?
– Помню, – мрачно сказал Валерий. – Много чего интересного она рассказала… И долго потом сидела.
– Главное – вовремя рассказать, – не переставая улыбаться, сказала Альбина. – И кому надо.
Виктор терпеливо ждал, пока начальница вернется из воспоминаний. А она на несколько секунд заколебалась.
Ударить первой – шанс на победу. Но и открытая война, которая сейчас горела только внутри нее самой и, возможно, Ярослава.
Женщина сама с собой покачала головой: разве она питала иллюзии? Он уже обхаживает губернатора, значит нанесет удар в ближайшие дни.
– Давай, Вить, жги, – сказала Альбина спокойно, но в голосе её звенел металл. – Да так, чтобы вся страна полыхнула. Пусть у него ни секунды свободной на нас не останется.
На лице Виктора расцвела ухмылка – довольная, ехидная и злая. Словно он только этого и ждал.
Он подошёл к Насте, легко подхватил девочку на руки, и та в ответ обняла его за шею, несмело улыбнувшись. Он подмигнул ей, заговорщически понизив голос:
– Ну что, кроха? Заставим енотиков маяться от изжоги, а?
Настя фыркнула, не понимая смысла, но угадывая игру – и это было достаточно.
Альбина лишь хмыкнула.
Виктор держал девочку уверенно, легко – как будто это было делом привычным, не требующим усилий. Настя обвила его за шею, уткнувшись в воротник белоснежной рубашки, и его ладони крепко, надёжно удерживали её, не сжимая, но охраняя. Губы мужчины улыбались – тепло, сдержанно, но искренне. А вот глаза… глаза были другими. Умные, внимательные, выжидающие. Он смотрел на Альбину не как подчинённый, не как заместитель или коллега, а как мужчина. С любопытством. С напряжённой внутренней оценкой.
Виктор был красив – не той яркой, броской красотой с глянцевой обложки, а породно-сдержанной, уверенной. Высокий, стройный, с прямой осанкой и лёгкой, небрежной пластикой тех, кто много лет занимается спортом. Альбина знала – слухи ходят не зря: и он, и Дима действительно не пропускают пробежки у Ройзмана**, при любой погоде. Смуглая кожа, тёмные волосы с едва заметной сединой у висков, аккуратная щетина. Сильные руки. Уверенные ладони, в которых Настя смотрелась невесомой.
Поймав ее взгляд, он приподнял брови в немом вопросе.
Альбина внезапно смутилась. Никак не показала этого внешне – не изменилась в лице, не дёрнулась. Просто резко опустила глаза, вернулась к документам, пробежалась по ним взглядом с преувеличенной сосредоточенностью, словно вспомнила о срочном пункте в контракте.
Она изо всех сил старалась скрыть лёгкое внутреннее смятение. Надеялась – даже молилась, – чтобы Виктор со всей своей врождённой проницательностью не понял, что сейчас, впервые, она смотрела на него не как на надёжного помощника, не как на умного мужчину с безупречной хваткой, с тонким аналитическим умом, не как на инструмент.
А как на него самого. Просто мужчину. С тёплым голосом, с выжидающим взглядом, с сильными руками, уверенно держащими ребёнка.
– Альбина Григорьевна… – его голос прозвучал мягко, но на полтона ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой. – Вы с крохой вообще обедали сегодня?
Он подошёл ближе и, как делал уже десятки раз, привычно присел на край её стола. Раньше это её раздражало до предела – нарушал границы, как будто нарочно. Она делала ему замечания, хмурилась, отодвигала папки. Он усмехался и всё равно садился.
Он вообще часто делал то, что считал нужным. Не из наглости, а из какой-то устойчивой, уверенной внутренней независимости. Он не конфликтовал, но и не прогибался.
И вдруг, к своему собственному удивлению, Альбина поняла: сегодня ей не хочется его выгонять. Не хочется напрягаться, защищаться, возмущаться. Напротив – она ощутила неуловимое облегчение, что все идет в привычном ей ритме.
– Девочке я заказала пиццу, – отозвалась Альбина ровно, не поднимая взгляда от монитора. Голос звучал привычно сухо, по-деловому, без интонационных уступок. – Вить, мне нужно ещё раз пройтись по финансовым отчётам. Потаскун в любой момент может ударить с этой стороны. – Она устало потерла глаза, покрасневшие от напряжения. – Кому, как не тебе, знать: самый эффективный способ выбить противника с поля – инициировать налоговую проверку. Эти падальщики из моды не выходят.
Виктор молча кивнул, и, разжав объятия, аккуратно поставил Настю на пол. Легким движением головы указал ей вернуться к своему уголку – девочка поняла, не задавая вопросов, и послушно направилась обратно к своему столу, уже по-своему взрослой походкой маленького солдата, которому доверили тыл.
Он чуть наклонился к ней – настолько близко, что Альбина уловила аромат его парфюма. Сдержанный, не броский – древесный, сухой, с едва уловимой горчинкой. В нём было что-то от тёплого мыла, что-то от свежевыглаженной рубашки и чистоты, которая не имеет запаха, но которую чувствуешь.
Мужской запах.
Женщина резко дернула головой, отгоняя от себя подобного рода мысли.
– Когда начнутся первые ласточки, Вить? – спросила она, поднимая к нему голову, и вдруг осознавая, что невольно оказалась в положении, когда он смотрит на нее сверху вниз.
Казанцев улыбнулся.
– Сегодня вечером полетят, Альбина Григорьевна. Завтра-послезавтра слухи захлестнут все регионы, где объект имеет интересы. Люблю зеленых активистов: мозгов – ноль, энтузиазма – вагон, причём из каждой дырки прёт. Таких даже уламывать не надо – сами все сделают, дай только повод для движухи.
Его рука едва заметно скользнула в ее сторону и задела ее руку.
Альбина мысленно чертыхнулась, проклиная собственную слабость. Слишком давно у нее не было секса, чтобы расслабить тело и голову. Сначала пришлось забирать Настю, после – вообще было не до этого: пятничные встречи пришлось отменить. А теперь их точно не будет еще долго время – слишком велика опасность быть пойманной.
Едва заметно перевела дыхание, даже не вздох – скорее, сброс внутреннего напряжения. Как будто пыталась сбить с себя сны, цеплявшиеся за неё ночами после встречи с Ярославом. Эти сны…
Они возвращались к ней, как лихорадка, как болезнь, которую она давно считала побеждённой. Телесные, горькие, пропитанные ядом и опасным, болезненным желанием. В них было всё: его голос, его взгляд, его прикосновения, что жгли кожу, как раскалённое железо. Она не видела таких снов уже годы – с тех самых пор, как научилась запирать свои слабости в стальной клетке холодной логики и чётких границ.
Чёртов Миита. Одним своим появлением он вгрызся в её жизнь, как нож в дерево. Взломал всё, что она строила. Порушил с хрустом все тщательно возведённые барьеры. Перевернул привычный порядок. Вернул ту самую уязвимость, от которой она давно научилась отстраиваться – холодом, логикой и чёткими рамками.
Женщина резко поднялась с места, нарушая интимную близость между собой и Виктором.
– Пришли ко мне Валеру, – сухо приказала она, возвращая самообладание. – И до вечера, пока не пойдут первые реакции, меня никто не беспокоит. Понял?
Виктор, всё ещё сидящий на краю стола, посмотрел на неё с лёгкой, насмешливой улыбкой, но в его глазах мелькнуло тепло и… понимание? Он поднялся, отряхнув несуществующую пылинку с рукава, и кивнул.
– Конечно, Альбина Григорьевна, – ответил он, и его голос был мягким, но с едва уловимой иронией, как будто он знал больше, чем говорил. – Закажу вам ещё ужин. И не смейте возражать, – добавил он, быстро пресекая любые попытки протеста, и стремительно вышел из кабинета, оставив за собой лишь лёгкий шлейф своего одеколона и звенящую тишину.
* Настя Рыбка – эскорт‑работница, модель, писательница и блогер, получившая известность благодаря книге и Instagram‑аккаунту, связанным с её «секс‑тренингами» и общением с олигархами, в частности с олигархом Дерипаской и чиновником Приходько, что вызвало «Рыбка‑гейт» – медийный резонанс и блокировки.
** Евгений Ройзман (признан иностранным агентом) – российский политик и общественный деятель, бывший мэр Екатеринбурга (2013–2018), основатель фонда «Город без наркотиков» и активный борец с наркоманией. Вел огромное количество благотворительных проектов, прием граждан, где давал и практическую помощь и юридические консультации, а так же активный поборник утренних пробежек и чая с пирогами после.
