Текст книги "Огонь. Она не твоя.... (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
26
Квартира встретила обеих тихой, спокойной, размеренной тишиной. Виктор напрашиваться в гости не стал, помог открыть двери, пропустив женщину, быстро попрощался и ушел, понимая, что обе измотаны в край.
Альбина осторожно поставила Настю на пол.
– Подожди немного, – прошептала тихо, обнимая девочку за плечи.
Настя слегка отстранилась, всматриваясь в лицо тётки с напряжённым, тревожным ожиданием. В её взгляде читалось всё: страх, вина, предчувствие бури. Альбина увидела это – и поняла. Девочка боится, что теперь, когда всё закончилось, начнётся самое страшное: упрёки, обвинения, крик.
– Не бойся, – сказала она снова, проводя рукой по рыжим, спутанным прядям. – Не бойся, моя хорошая… моя кроха. Ты, наверное, голодная? Ты ведь ничего не ела с утра…
– Нет… – едва слышно прошептала Настя, опустив голову. – Прости меня…
Альбина закрыла глаза и резко сбросила туфли. Потом расстегнула и скинула на пол рубашку, как сбрасывают груз – непереносимый, липкий, прилипший к коже. Она опустилась рядом с девочкой на колени, уткнувшись лбом в её плечо.
– Это ты меня прости, – хрипло проговорила она, срываясь. – Прости, что не поняла, что не уберегла… Настя… я так, так страшно испугалась… Я думала… Господи, я уже не знала, жива ли ты…
Настя, не поднимая головы, тихо произнесла:
– Я не хотела больше портить тебе жизнь… Я думала… если уйду… будет легче. От меня одни беды. Все так говорят…
Альбина почувствовала, как что-то внутри сжалось в болезненный узел – такой острый, что на секунду потемнело в глазах. Мир качнулся. Сердце будто провалилось куда-то в пустоту.
– Нет, милая… нет. Это мы, взрослые, умеем создавать беды. Мы, не ты, – прошептала она, прижимая ребёнка к себе, словно заслоняя её от всего мира.
Потом, не произнося ни слова, Альбина аккуратно подняла девочку на руки – бережно, словно боялась потревожить хрупкое равновесие, и понесла в свою спальню. Настя прижалась к ней всем телом, но, когда они пересекли порог, приподняла голову и огляделась по сторонам с недоумением.
– Альбина?.. – голосок был тихий, хрипловатый от усталости, почти сонный, но всё же в нём звучала тревога. Она никак не могла понять: почему они не в её комнате? Зачем тётя несёт её сюда, в чужое – взрослое, строгое – пространство?
Когда Альбина осторожно усадила её на кровать и начала расстёгивать и снимать грязное, скомканное платье, Настя вскинулась, словно в ней проснулся запоздалый страх:
– Тётя… нет… моя же комната… – голос срывался на мольбу. В нём звучала не капризность, а какое-то растерянное чувство вины и недоверия: ей казалось, она снова делает что-то не так.
Альбина мягко, не повышая голоса, перебила:
– У тебя температура, солнышко. Сегодня ты спишь со мной. Я не оставлю тебя одну…
И в этих словах не было ни сантимента, ни пафоса – только твёрдое, безоговорочное решение. Слишком многое уже случилось. Слишком многое теперь требовало близости, постоянного присутствия, касания, дыхания рядом.
Настя съёжилась, когда с неё сняли платье, оставив в одном лишь нижнем белье. Тонкая кожа на руках и ногах мгновенно покрылась мурашками – не столько от холода, сколько от стеснения и чувства обнажённости, не физической даже – внутренней. Альбина, не колеблясь, укутала девочку в своё большое, пахнущее ею одеяло – мягкое, тяжёлое, защищающее.
– Всё хорошо, – тихо сказала она, усаживаясь рядом.
Но Настя снова прошептала, почти в панике:
– Тётя… я не… я же не специально… правда…
Альбина вздохнула, провела рукой по горячему лобику и наклонилась, прижав губы к её виску:
– Я знаю. Я всё знаю, моя хорошая. Тихо… Тише, родная…
Настя замерла, прижавшись ближе, но через пару секунд снова подала голос – дрожащий, тонкий, как стекло на грани трещины:
– А если я… снова… вдруг… описаюсь?
Альбина даже не улыбнулась – просто спокойно, как будто обсуждали завтрак:
– Тогда утром мы вместе пойдём в душ, и постираем бельё. Разве это страшно, кроха?
Девочка устало закрыла глаза, прижимая грязнущую белку.
– Насть, – тихо позвала Альбина. – Давай твою страшилу постираем? Она очень уж грязная….
Девочка с тоской вздохнула.
– Знаю, – Альбина прилегла рядом с ней, как была в лифчике и брюках, – ты любишь ее. Я сейчас поставлю на быструю стирку и сушку и утром она тебя будет снова ждать. После стирки принесу сюда, чтобы до утра досохла… ладно?
Настя молча кивнула. Ручка ослабла, позволяя Альбине осторожно забрать игрушку. В эту секунду между ними снова возникла та самая хрупкая нить доверия – не словесная, не объяснимая, а настоящая.
Альбина осторожно приподнялась с кровати, словно боялась разбудить не только девочку, но и то что только что зародилось между ними. В груди с непривычной силой пульсировало чувство, которому она не могла найти имени – нечто странное, дикое, обжигающее. Оно было похоже и на счастье, и на боль одновременно. На нестерпимое желание лечь обратно, прижать Настю к себе, укутать собой, защитить, не отпуская ни на миг. Это было абсолютно чуждо её прежнему «я» – холодному, рациональному, привыкшему держать дистанцию даже с самой собой. Это чувство шло вразрез с её характером, с логикой, с прошлым. Оно пугало своей силой.
Она уже почти встала, отрывая себя от кровати, когда вдруг за спиной услышала тихое:
– Тётя…
Альбина обернулась и сразу села обратно. Девочка смотрела на неё полусонными глазами, в которых дрожала робкая неуверенность.
– Да, малыш?
– А ты… завтра… будешь ругаться?
Вопрос прозвучал так просто и так больно, что Альбина на мгновение потеряла дар речи. Потом покачала головой и мягко ответила:
– Нет. Не буду. – Она взяла маленькую ладошку в свою и чуть сжала. – Только ты пообещай мне, что больше никогда так не сделаешь. Никогда, слышишь? Не сбежишь.
Настя кивнула, глядя в потолок, а потом еле слышно прошептала:
– Обещаю… Прости меня…
Альбина закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Погладила девочку по горячему лбу и спросила почти шёпотом:
– Ты… ты скучаешь по бабушке, солнышко?
Настя слегка пожала плечами, будто сама не была уверена в ответе, и тихо призналась:
– Немного… Бабушка… она добрая. Она… меня… любит. Я думаю.
– Любит, – кивнула Альбина, почувствовав, как внутри всё сжалось. – Конечно, любит.
Она замолчала на секунду, с трудом подбирая слова, не зная, куда приведёт эта тропинка.
– Если хочешь… – сказала она наконец, неуверенно, ломая себя изнутри, – я могу… привезти её. К нам. Чтобы ты её видела, чтобы она была рядом.
– Ты… – карие глаза наполнились слезами, – ты хочешь меня ей отдать?
Альбина замерла. Вопрос был прямым и точным, вопрос, которые еще несколько дней перед ней даже не стоял.
– Насть…. – она не могла подобрать слова. – Я хочу… чтобы ты… была с теми, кого любишь. Понимаешь? Твоя бабушка просила меня помочь вам быть вместе… и я…. я сделаю для этого все, что могу… малыш…
– А если…. – голос Насти был едва слышим, – если я хочу быть с тобой?
Альбина с трудом вдохнула. Слова девочки ударили в самое сердце, как молоток – точно в тонкую трещину.
– Зачем? – она говорила почти беззвучно. – Настя, я ведь не мама. Я… я холодная. Строгая. Я не знаю, как быть с тобой. Я не умею… Я…
Она запнулась, потому что дальше были только разрывы, только страх и невозможность.
– Я тебе мешаю, да? – прошептала девочка, опуская голову. – Я мешаю тебе жить…
– Нет. Нет… – Альбина быстро наклонилась к ней, обхватила лицо ладонями, чувствуя, как горят глаза. – Милая…. Ты ничего не портишь. Ты не мешаешь. Просто… я сама не понимаю, как это вышло. Почему ты… почему ты хочешь быть со мной?..
Настя не ответила сразу. Вместо этого она обняла её за руку, крепко, изо всех сил, и прижалась щекой к её ладони – как к чему-то единственно родному и настоящему.
– Потому что… с тобой хорошо, – выдохнула Настя, и голос её дрожал, как хрупкое стекло, вот-вот готовое треснуть, но при этом звучал с удивительной для ребёнка уверенностью, будто в этом признании заключалась последняя надежда.
– Тепло, – повторила она тише, уткнувшись щекой в ладонь Альбины.
Она замолчала на мгновение, словно собиралась с силами, будто каждое следующее слово давалось ей с боем – не из-за страха, а потому что в ней, маленькой, не было ещё словарного запаса, способного вместить весь тот хаос чувств, что сейчас клокотал внутри. Но она пыталась – изо всех сил.
– Я знаю… знаю, что могу быть плохой… – прошептала она, и в этих словах прозвучало не столько раскаяние, сколько тяжёлое, почти взрослое осознание своей уязвимости. – Но я… я правда постараюсь. Буду тихой… честно. Буду слушаться. Не буду мешать… не буду плакать, даже если будет страшно… я… не буду… ну… писаться, – она замялась, покраснела, но всё же договорила, с трудом преодолевая стыд и страх быть отвергнутой. – Постараюсь. Очень. Только… только не отдавай меня… пожалуйста.
Эти последние слова вылетели уже почти в рыдании, и не потому, что она ожидала немедленного отказа, а потому что вложила в них всё: страх быть ненужной, покинутой, забытым чемоданом на чужом вокзале жизни.
Альбина не могла сразу ответить. Она не могла ни понять, ни объяснить себе, что именно сейчас произошло, – потому что логике происходящее не поддавалось. Но она всей кожей, каждой клеткой тела ощущала, что девочка впервые открылась ей – робко, неловко, как умеет только ребёнок, ещё не испорченный искусственными фразами. Открылась не потому, что доверяет до конца – нет, до этого было ещё далеко, – а потому, что внутри накопилось слишком много страха, одиночества, желания быть рядом с кем-то, кто не прогонит. И Настя не умела, не могла иначе рассказать о своей боли, не знала, как объяснить взрослой женщине, что для неё это не просто дом и кровать, а единственный остров в море непредсказуемого мира.
– Я не умею с детьми… Насть… – призналась Альбина. – Я кричу…
– Кричи… – кивнула девочка.
– Я могу быть жестокой и резкой…
И снова едва заметный кивок, который показал, что Настя и это знает.
Альбина прижалась своим лбом ко лбу племянницы.
– Хочешь чего-нибудь? – прошептала она, отстранившись ровно на сантиметр, заглядывая в распахнутые, блестящие от лихорадки глаза.
Настя медленно покачала головой, не проронив ни слова. Она словно говорила: мне не нужно ничего, только будь рядом.
– Почитать тебе… – Альбина на миг оживилась, но тут же замолчала, споткнувшись на полуслове. В голове прокрутилась мысленная инвентаризация: детских книг в доме не было. Ни одной. Только отчёты, статьи, юридическая макулатура. – Или, может, поставим мультики? Посмотрим вместе. Пока ты не уснёшь?
Вместо ответа Настя просто обняла её за руку и прижалась всем телом, как котёнок, которому наконец позволили быть тёплым, нужным, не лишним. Альбина на миг замерла – и потом не стала больше говорить. Только положила свободную ладонь на узкую детскую спинку, укрытую одеялом. Так они и лежали, укутанная девочка, вместо грязной, валяющейся теперь на полу белки, обнимающая руку Альбины, и женщина, так и не переодевшаяся, не умывшаяся. Медленно садилось солнце, погружая комнату в спасительный, теплый летний полумрак.
27
Ночью Альбина проснулась от того, что Настя начала стонать и биться, крутилась волчком на смятых, чуть влажных от детского пота простынях. Сначала девочка тихо постанывала – коротко, сдавленно, как от боли или липкого, пугающего дискомфорта. Казалось, всё её тело сжалось в попытке спрятаться, исчезнуть, уйти от чего-то, что только ей было видно в этом внутреннем кошмаре. А затем, внезапно, будто вырвавшись из чьих-то рук, Настя резко села. Её глаза распахнулись, но сознания в них не угадывалось. Она точно спала с открытыми глазами.
Альбина, ошеломлённая, сама ещё не до конца проснувшаяся, машинально села на кровати рядом, протирая лицо ладонями, моргая и с усилием выгоняя остатки сна. Сердце её забилось чаще, почувствовав, что нечто происходит – не просто сон, а что-то большее, глубже, страшнее, спрятанное за гранью слов и объяснений.
– Настя… – мягко позвала она, наклоняясь вперёд и осторожно касаясь тонкого, напряжённого плечика девочки. – Насть, родная…
– Нельзя! – отчётливо, почти резко произнесла та, всё ещё не приходя полностью в себя. Голос её прозвучал неожиданно взрослым, чужим, словно выученным наизусть – чужой интонацией, чужим страхом. – Нет. Нельзя.
Альбина замерла. Сердце громко, гулко ударило где-то в висках, захлебнулось тревогой. Она посмотрела на Настю, пытаясь понять, пробуждена ли та окончательно, и тут девочка повернула к ней лицо. Глаза были раскрыты, зрачки расширены, взгляд – прямой, упорный, но как будто не видящий, сквозной. В нём – не было настоящего, только память о чём-то другом.
– Что нельзя, малышка? – спросила Альбина.
– Выходить нельзя, – прохрипела девочка, сжимая руками одеяло. – Терпи. – Говорила отрывисто, словно командами, как будто за этими словами скрывался чей-то чужой голос, чужое правило, вбитое в сознание. – Терпи. Нельзя.
Альбину осенило. Как вспышка, как электрический разряд – простое, страшное понимание:
– Ты хочешь в туалет?
– Нельзя! – повторила Настя, почти выкрикнула, и её спина мгновенно покрылась мурашками, словно волна ужаса прошла сквозь всё тело. Она втянула голову в плечи и стала дрожать, будто ожидала удара, наказания, чего-то знакомого и неизбежного. – Темно. Нельзя… нельзя…
Альбина тряхнула головой, сбрасывая остатки сна, и её волосы, растрёпанные, упали ей на плечи и спину. Она быстро, но бережно подхватила девочку на руки, стараясь не делать резких движений.
– Можно, котёнок. Слышишь? Можно. Всё хорошо. Пойдём, я с тобой.
Но стоило ей только поднять Настю, как та судорожно рванулась из рук, будто ожогом обожгло, и вцепилась в одеяло. Её маленькое тело задрожало сильнее.
– Нет… – прошептала девочка, голос стал совсем тихим, срывающимся. – Темно… нельзя…
Альбина крепче прижала Настю к себе, прижав её голову к своему плечу, и, не прекращая укачивающих движений, стала медленно гладить по спине, будто пытаясь вытеснить страх лаской, телесным теплом.
– Тише, киса моя… тише, солнышко… – прошептала она, нащупывая свободной рукой выключатель ночника. Комната мягко озарилась тёплым, неярким светом, разрушая тени. – Смотри, уже нет темноты. Всё видно. Я с тобой. Ты в безопасности.
Она слегка отстранилась, чтобы Настя могла увидеть свет, увидеть, что всё как прежде, что ночь больше не пугает.
– Пойдём, котёнок. Я рядом. И мы включим свет везде, где ты захочешь.
– Тетя? – голос Насти стал знакомым, другим. – Я… я…
– Все хорошо, солнышко, пойдем, – теперь Альбина легко подняла девочку на руки и понесла в туалет, включая по пути свет, чтобы та перестала дрожать.
И все же чувствовала рукой, которой держала малышку, как напряжена у той спина.
Девочка быстро спустилась с рук и сделала все свои дела, стараясь не смотреть на женщину. Механически подошла к раковине, чтобы помыть руки. И тут Альбина едва подавила тихий вскрик.
Там, где заканчивались белые трусики, на тонкой пояснице девочки белел большой рубец. А на одном из бедер она углядела белые пятна, точно оставленные ожогами: круглыми и очень характерными.
Ребёнок ничего не замечал – продолжал сосредоточенно тереть ладошки под водой, будто в этой обычной процедуре был спасительный ритуал, привычный, безопасный.
Альбина подхватила малышку снова на руки и понесла к себе в спальню, ощущая как дрожат теперь уже ее собственные руки.
28
Они шли медленно, не торопясь, растворяясь в зелени огромного городского парка, раскинувшегося вдоль берега Исети – живого, цветущего, полного ароматов летних трав, пыльцы и едва уловимого запаха тёплой реки. Над листвой колыхался прозрачный, лёгкий ветер, а солнце, уже высокое, мягко скользило по лицам, заставляя прищуривать глаза и лаская кожу. Парк дышал – не шумно, а глубоко и спокойно, как будто знал: сегодня им нужно просто быть здесь, среди деревьев, камней, цветов и покоя.
Миновали Плотинку, перешли мост, и, не сговариваясь, направились в сторону сада камней – того самого, где словно осталась детская сказка, застывшая в камне и мхе. Настя вертелась вокруг, не в силах устоять на месте: то убегала вперёд, увлечённо разглядывая клумбы и прохожих, то вдруг возвращалась, хватала Альбину за руку и шептала: “Пойдём быстрее, смотри, там утки!”
Та лишь улыбалась, позволяя девочке ускользать и возвращаться, сама становилась частью её игры. Пока, наконец, не села на одну из кованых лавочек, в тени раскидистого вяза, откинувшись спиной и прикрыв глаза, позволяя телу отдохнуть, а разуму – замедлиться. День был на редкость ясный и солнечный.
Утром обе проснулись отдохнувшими и посвежевшими, после тяжелого предыдущего дня и ночи. Настя открыла глаза раньше тети и тут же затрясла ту за плечо:
– Ты проспала! Проспала на работу!
Альбина что-то нечленораздельно пробормотала, а потом хрипло – и почти философски – выдохнула:
– Да и хрен с ним…
Повернулась на другой бок, зажмурившись от солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы, и укрылась одеялом до подбородка.
– Спи… рано ещё…
Настя подумала немного и снова прижалась к женщине, закрывая глаза.
А потом они пошли гулять. Бродить по парку. Позавтракали в скромном, но уютном кафе недалеко от аллеи, с видом на тихий уголок парка. Настя ела с аппетитом – яичницу, хлеб с маслом и вишнёвый компот, – и каждый кусочек как будто впитывала в себя это новое чувство: уют, безопасность, простоту момента. Альбина пила кофе, терпкий и обжигающий, и молчала, время от времени улыбаясь – не Насте даже, а просто себе. Она не спешила, хоть иногда на часы и поглядывала. Но не потому что собиралась в офис, а потому что не хотела заставлять себя ждать.
– Ты как всегда во время! – разгоряченный утренней пробежкой Дима упал на скамью рядом с ней.
– Настя! – окликнула женщина, – к реке не подходи!
Та помахала им рукой и кивнула, снова начиная исследовать огромные глыбы парка.
– Ну как пробежка? – спросила Альбина, не глядя на Диму.
– Отлично. И передали тебе, между прочим, – он с трудом перевёл дыхание, – что ты лентяйка, безвольная и абсолютно испорченная хорошей погодой.
– Лучше бы мне пирожок передали, – фыркнула она, скосив на него взгляд и улыбнувшись краем губ. В глазах сверкнула прежняя ирония – та, которую он знал и любил.
– Держи, – торжественно произнёс Дмитрий, доставая из рюкзака аккуратный бумажный пакет, от которого тут же потянуло невероятным, домашним запахом ванили, масла и корицы. Вслед за пакетом появился и небольшой металлический термос. – Переходим сразу ко второму пункту повестки: чай с пирогами.
Альбина рассмеялась, но угощение взяла.
– Почему здесь, Аль? Почему не в офисе? – спросил Ярославцев, откусывая кусочек.
– Потому что выходной, Дим. И у нас тоже, – ответила она. Помолчала, пережёвывая мягкое воздушное тесто с тающей во рту начинкой. – И потому что то, что я тебе расскажу…. Сильно личное. И касается только тебя и меня. И ее, – она кивнула на девочку, которая впервые за этот месяц улыбалась.
Они молча сидели рядом, погружённые каждый в свои мысли, наблюдая, как Настя, изредка бросая в их сторону любопытные взгляды, с увлечением собирает в ладони солнечные одуванчики, постепенно складывая их в пышный, немного неуклюжий, но удивительно живой букет.
– Она совсем не похожа на Эльвиру, – внезапно нарушил тишину Дима, его голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, будто он всё ещё не решался вслух признать эту мысль. – Элька бы ни за что не стала возиться с цветами… Она бы больше переживала за то, как сядет платье. Настя скорее напоминает тебя… Ту, прежнюю. Помнишь, как ты плела для нас венки? Белые, жёлтые… ты даже в плетение одуванчиков умудрялась вкладывать душу.
Альбина невольно улыбнулась – мягко, сдержанно, словно позволила себе роскошь, от которой давно отучилась: вспомнить своё детство. То самое, которое, несмотря ни на что, было свободным, солнечным, пропитанным ароматом трав и звоном жизнерадостного смеха. Летние дни, когда всё казалось возможным – потому что отец был рядом: сильный, спокойный, как скала, несокрушимый. Тогда на её плечах ещё не лежал груз решений, не тянули вниз чужие ожидания и обязательства.
– А ещё ты, рискуя поцарапаться до локтей, лезла в самую гущу малинника, чтобы найти самые спелые и крупные ягоды, – продолжал Ярославцев, не сводя с неё взгляда. – И ныряла за раками, не задумываясь, что в воде темно и холодно. Алька, ты была отчаянно смелой, жизнерадостной… такой настоящей.
– Только с тобой, – произнесла она с грустной теплотой, которую может подарить лишь воспоминание о человеке, в чьём присутствии было позволено быть собой. – С остальными… мне всегда было сложно.
Она сняла тёмные очки, словно сбрасывая защиту, отгораживавшую её от слишком яркого света – не столько солнечного, сколько внутреннего. Её глаза, открытые, серьёзные, встретились с его взглядом.
– Дим… Мне нужно, чтобы ты поехал в наш город.
Он вздохнул, потер переносицу, как будто хотел встряхнуться, проснуться, проверить, правильно ли он услышал.
– Ого, – тот потер переносицу. – Вот это новости. Зачем?
Женщина медленно достала из сумки маленький фотоаппарат, по типу мыльницы, включила его и показала спутнику несколько снимков.
Белая, тонкая детская поясница, перечеркнутая багровым шрамом, бедра, покрытые мелкими белыми точками – следами ожогов.
Дмитрий побелел, не смотря на жару.
– Что это? – тихо спросил он, внимательно рассматривая снимки.
– Я сделала их сегодня ночью, Дим, – ответила Альбина. – Специально снимала на портативную камеру без доступа к интернету – они не должны никуда уйти ни в коем случае. Их нет на моем ноутбуке, нет ни на одной флешке. Сейчас сотру их и здесь. А теперь, Дим, сообрази, это как нужно было ударить ребенка, чтобы рассечь ей поясницу до келоидного рубца? И даже не лечить его?
Лицо Ярославцева было похоже на маску из гнева, недоверия и злости. Он снова и снова листал снимки, не в силах поверить глазам.
– Ожоги… они… Аль…. Это похоже на…. Да, бл….
– На следы от сигарет? Да. Я тоже так подумала. Характерные, да? Но они старые…. Просто кожа у нее слишком нежная, поэтому следы остались. А еще, Дим…. Мы думали, что она писается в кровать ночью от стресса: болезнь матери, угроза потери бабушки, переезд…. Нет, Дим. Она боится идти ночью в туалет. Ее трясет от страха, что нужно выйти из комнаты. Это как установка. Страх и правила.
Ярославцев откинулся на спинку скамьи с вздохом, больше похожем на сдержанную злобу.
– Кто? Кто это мог сделать?
– Вот это мне и надо, чтобы ты выяснил. Дим, девочка…. Явно было что-то в ее жизни, чего быть не должно! Я… не могу поверить в то… что… – Альбина встала со скамейки, не в силах сидеть.
– Думаешь… – синие глаза Дмитрия стали холодными-холодными, – ее… с ней…. Ее…. Могли….
– Не знаю… – холодные, липкие слова прилипали к губам. – Не думаю… Тогда бы она… боялась сильнее… всех… но… Дим, я не врач! Не психолог, не психиатр, не терапевт…. Я показала и рассказала тебе то, что увидела сама…. По уму нужно идти к врачам, обследовать ее…. Но сейчас… когда Ярослав постоянно на шаг впереди меня… Дим… я не уверена, что на этот раз могу выиграть…. А она зачем-то нужна ему…
Ярославцев тоже вскочил со скамьи.
– Аля! До чего мы дошли?! Ты его сейчас обвиняешь… сама хоть понимаешь в чем?
Альбина закрыла рот рукой, стараясь сдержать эмоции. И боль, и страх, и невероятное притяжение.
– Дим, а что мы знаем о нем? Что мы вообще знаем об этом человеке? – она и сама не верила, что произносит эти слова вслух. Выдавливает их из себя, как крючки – по живому, с мясом. – Он хочет заполучить Настю… он постоянно опережает меня, но при этом не бьет наповал. Останавливается в шаге до… не доводит удар до конца! Ощущение, что мы нужны ему обе: и я, и она. Зачем? Откуда такая одержимость? Ты бы стал называть почти незнакомую женщину "любимой"?
– А может, Аль, – вздохнул Дима, – все намного проще? Может… он действительно тебя любит?
– О боже, Дим…. Не сходи с ума. Ярослав слишком расчетлив для любви. Семь лет он и не думал обо мне… Ни одного…. Звонка или…. Знака…. Ничего… нет…. Это бред какой-то…. И факт остается фактом, Дим, Настя боится Ярослава!
Она снова упала на скамейку и закрыла лицо ладонями. Дима стоял, прислонившись к дереву.
– Мы с тобой, Дим, влезли во что-то очень мерзкое…. – глухо констатировала женщина, поднимая голову. – На следующей неделе начнутся суды…. Справки у меня и Ярослава одинаково сильные: мы оба более чем обеспечены, оба одиноки, оба дееспособны и имеем все возможности для воспитания девочки. Степень родства у нас одинаковая. Моим минусом является то, что я не замужем, его – условно возраст, но при наличии справок…. А их у него целый набор…
– Что ты собираешься делать?
– Ударю тем, что есть, – она невесело усмехнулась. – По самой болевой и личной точке. В паблике. Мы били по его компании, но сейчас…. Мне нужна дискредитация его самого, Дим…. Так, чтобы глядя на него, люди, от судьи до юристов, от службы опеки до губернатора видели не сильного, опасного бизнесмена, а…. – она выдохнула, понимая, что назад дороги не будет, – старика. Смешного и… немощного…. Старика с проблемами с сердцем, печенью, и всем остальным….. Старика, а не мужчину… Чтоб обсуждали не его проекты, а…. его потенцию! Чтоб смотрели на справки и понимали – они нарисованы! Чтоб в случае апелляции, мы бы вынесли суд в публичную плоскость! – каждое слово давалось с трудом. Альбина переходила на самый подлый уровень борьбы и знала это. И только перед Димой могла показать, насколько не просто в этот раз дается такое решение.
– Аль… он тебе этого не простит…. Это тебе не тупой региональный депутатишка, за которого все решает администрация губернатора. Миита – игрок более высокого уровня. Ярослав не суется на федеральный уровень, не потому что не может, а потому что не хочет. Но это не значит, что он такое спустит…. Настя Рыбка закончила плохо…. Очень плохо…
– Знаю…. и ответка будет…. Жестокой. Но у меня нет других вариантов, Дим. А ты поедешь туда, где все началось, и постараешься выяснить, что происходило в жизни Эльвиры, Насти и Ярослава. И как они связаны. Только тебе это под силу…. Только ты…. Лично заинтересован в этом, как и я…. Дим…. Прошу.
– Я сделаю, Аль, – кивнул он головой. – Сделаю. Найду все, что смогу.
Он хотел добавить что-то еще, но в этот момент к ним подбежала Настя, и, неуверенно улыбаясь, протянула им два венка, сплетенных красиво, очень аккуратно, словно плела не шестилетняя девочка.
Дима тут же наклонил голову и желтые цветы словно засияли на фоне черных волос.
Альбина не сдержала улыбки и наклонилась сама, ощущая странное чувство, когда цветы коснулись волос, точно на пару кратких мгновений вернулась в счастливое детство.
