Текст книги "Огонь. Она не твоя.... (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Альбину затошнило, кофе, выпитый накануне, подкатил к горлу.
– Не бери в голову, малышка, – продолжал Ярослав, по-прежнему невозмутимо, с тем самым непрошибаемым спокойствием, от которого хотелось бросить трубку об стену. – Он уже сбитый лётчик. От него избавиться хотели давно. Так что… спасибо за папочку с компроматом. Упростила задачу.
Он помедлил, и в этой паузе вдруг прозвучала угрожающая снисходительность.
– Ничего он тебе не сделает. Я прослежу за этим.
От ярости Альбина едва не завыла. Её трясло. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать, а в глазах выступили злые, унизительные слёзы – не от слабости, нет, а от яростного, почти физического чувства: её использовали. Грубо, цинично, со знанием её слабостей.
Она резко сбросила звонок, не слушая прощального «Аль…», и, не в силах больше сдерживать взрыв, закричала – коротко, глухо, словно изнутри вырывалось всё то, что она сдерживала слишком долго. Рывком встала и с размаху смахнула со стола всё, что находилось на нём: стопки документов, расставленные Варей по порядку; тяжёлый стакан с виски, опрокинутый, он ударился о край и разбился, оставляя тёмное пятно на ковре; ручки, папки, подставки – всё полетело вниз с глухим грохотом и звоном, как будто этот хаос мог хоть на мгновение уравнять внутреннюю боль с окружающим её порядком.
А после уронила голову на стол и затряслась в беззвучном плаче.
Внезапно на затылок легла чья-то теплая, очень мягкая рука.
Женщина подняла глаза, сфокусировалась с удивлением замечая, что перед ней стоит Настя. Сонная, щурящаяся от света ламп, с растрепанными волосами.
– Что надо? – зло, хрипло, резко бросила Альбина, её голос был как удар кнута, отгоняющий не столько племянницу, сколько её собственную слабость, которая, как яд, растекалась по венам. Она выпрямилась, её лицо исказилось в гримасе раздражения, но за этим гневом пряталась боль, которую она не хотела признавать.
– Ты… плачешь… – прошептала Настя, её голос был едва слышен, как шелест листвы, но от этой тишины он резал сильнее любого крика. В её словах не было осуждения, только робкое, почти детское удивление, и это сделало их ещё более невыносимыми.
– Да! – выкрикнула Альбина, сорвавшись, как будто внутри неё лопнула давно натянутая струна. – Пошла отсюда! Живо!
Слова вылетали, как удары, острые, беспощадные, пропитанные яростью и отчаянием:
– Как же ты меня достала! Как же ты меня бесишь! Вся моя жизнь из-за тебя покатилась в задницу!
Настя пошатнулась, будто от физического удара, её лицо моментально побледнело, губы задрожали, а в глазах, широко распахнутых, застыла не обида, а что-то гораздо хуже – страх, смешанный с детским отчаянием, которое Альбина ненавидела, потому что оно отражало всё, что она сама себе запрещала чувствовать. Девочка сделала шаг назад, её худенькие плечи сжались, как будто она пыталась стать меньше, незаметнее, исчезнуть. И в этот момент Альбина почувствовала, как её собственный гнев оборачивается против неё, как нож, вонзённый в собственное сердце.
– Господи… – выдохнула она, низко склонив голову, обхватывая её руками, вжимая пальцы в череп, словно пытаясь заткнуть крик, рвущийся изнутри. – Почему? Почему сначала твоя мать… потом ты… почему вы всё время поперёк дороги?! Почему вы всё время рушите всё, чего я пытаюсь добиться?..
Её голос сорвался, превратившись в глухой, разорванный стон, как звук сломанной струны, натянутой до предела. Она уже не кричала – не могла. Слёзы, которые она так долго сдерживала, жгли глаза, но она не позволяла им пролиться, стиснув зубы так, что челюсть заныла.
– Уберись ты от меня! – рыкнула она на девочку. – Иди в свой угол и там исчезни! Поняла! Быстро!
Настя, бледная и растрёпанная, побрела на свой пуфик, легла на него, обхватывая руками. Маленькие ножки прижались к груди, она отвернулась в сторону панорамного окна.
Альбина снова уронила голову на стол, чувствуя на щеках слезы – горячие, солёные, обжигающие. Они не были криком. Они были истощением, абсолютной перегрузкой, в которой не осталось уже ни воли, ни контроля, ни даже злости. Только сгоревшая женщина, уткнувшаяся лбом в холодную деревянную поверхность – и маленькая, молча отвернувшаяся девочка в углу кабинета.
И между ними – ровно та тишина, из которой происходят настоящие катастрофы.
* Сергей Владиленович Кириенко – первый заместитель главы Администрации президента, курирует внутреннюю политику, информационные проекты и организует форумы.
24
Ныла шея, болела спина, в голову, казалось напихали ваты, пропитанной ацетоном и спиртом. Метиловым. Когда чья-то рука – жёсткая, тяжёлая, знакомо-невежливая – потрепала её по плечу, Альбина с трудом, будто с усилием поднимая голову, приоткрыла воспалённые, налитые болью глаза. Было ощущение, будто в них кто-то засыпал мелкие, острые крупинки туши, превратив зрение в расплывчатое, жгучее пятно.
– Твою… – выдохнула она, срываясь на стон, и попыталась выпрямиться, но каждый миллиметр движения отдавался в теле звоном. Солнце, безжалостное и чужое, лилось в кабинет через панорамные окна, заливая пространство потоками нестерпимо белого света – как будто весь мир решил её ослепить, придавить светом, стереть остатки ночи.
Боль ударила в голову, словно молот, стучащий в висках, и она зажмурилась, морщась, уткнулась лицом в ладони, едва не вскрикнув.
– Мммм… – вырвался сдавленный, неосмысленный звук, будто внутри не осталось слов – только реакция тела, плачущего без разрешения. Слёзы – не горькие, а солёные и тусклые, от боли и истощения – выступили на глазах, дополняя и без того удручающую, почти постыдную картину утреннего пробуждения.
– Господи, Аль, – голос Димы ворвался в сознание, – вы что, так домой и не уезжали вчера?
– Отвянь… – слабо простонала она, не открывая глаз, одной рукой потирая лоб, другой – нащупывая точку, где, казалось, концентрировалась тошнота, готовая вырваться наружу. – Принеси кофе… и воды….
– Альбина, мать твою… – начал он, в голосе зазвучала ярость, прикрывающая тревогу, – ты живёшь на одном кофеине и таблетках! Это уже не смешно. Ладно, чёрт с тобой, коза упрямая… но девочку-то пожалела бы! Она же…
Настя.
Имя прозвучало в сознании Альбины не как мысль, а как хлёсткая пощёчина. Она резко, почти вслепую поднялась на ноги, едва не опрокинув кресло, и метнула взгляд в тот самый угол – в тот самый пуфик, где вчера, свернувшись, как щенок под ливнем, лежала девочка, брошенная всеми, и в первую очередь – ею.
Маленькое, хрупкое существо, которое она вытолкала за границы своего выжженного мира, не подумав, не обернувшись. Чувство вины вспыхнуло как укус собаки.
– Настя… – хрипло позвала она, голос срывался, будто горло пересохло от боли и ужаса. – Нас…
Но фраза оборвалась. Повисла в воздухе, оборванная знанием, которое уже догоняло сознание быстрее слов.
Ярославцев, до этого продолжавший ворчать вполголоса, тоже застыл. Его лицо вытянулось, синие глаза расширились, на мгновение в них отразился чистый, неприкрытый ужас. Затрепетали крылья носа, дыхание сбилось.
– Настя! – закричала Альбина, внезапно громко, резко, как будто только крик способен пробиться сквозь глухую реальность. – Настя! Господи, Настя!
Она бросилась к углу – но там, где ещё несколько часов назад была Настя, теперь зияла пустота. Ни девочки, ни следов. Только смятый пуфик, брошенный, как пустая оболочка.
Альбина вылетела из кабинета, совершенно не соображая куда.
– Варя! – сорвалось с её губ, и уже в следующую секунду она почти врезалась в помощницу, сидевшую за столом с сонным, чуть помятым лицом, всё ещё зевающую, с кружкой в руках, как будто жизнь шла обычным, ничем не нарушенным ходом.
– Где Настя?! – крикнула она, голос сорвался, стал высоким, сдавленным, и даже самой Альбине показалось, что кричит она не Варе, а в пустоту, в пространство, в котором только что исчезло что-то хрупкое, невозвратимое.
– Эээ… – Варя встала, недоумённо распахнув глаза, медленно поставила кружку, – я думала… она с вами…
– Блядь! Настя! – выдохнула Альбина, но уже не как восклицание, а как взрыв, как гнев, направленный не на кого-то, а на саму себя, на боль, что стремительно подступала, не оставляя ей ни капли контроля. – Настя! – теперь уже в полный голос, на весь офис, не обращая внимания ни на стены, ни на двери, ни на чужие взгляды.
– Варя, сколько ты здесь? – бросилась она снова к девушке, хватая её за руку, вцепившись в панике. – Она выходила? Видела?!
– Примерно… минут сорок назад, как я пришла… – пробормотала та, испуганно оглядываясь. – Из вашего кабинета никто не выходил. Я точно бы заметила, Альбина Григорьевна…
И тут паника, до этого только поднимавшаяся, как прилив, перешла в настоящую, полную силу: резким, ледяным потоком обхватила грудную клетку, вдавила внутрь, как будто стальной обруч начал сжиматься всё туже и туже. Альбина почувствовала, как её дыхание сбивается, каждая попытка вдохнуть – короткая, прерывистая, с привкусом металла на языке.
– Аля… – тихо, но с угрожающей глухотой произнёс Ярославцев, стоявший за её спиной. Его голос опустился до такой опасной, чужой тональности, что волосы на затылке встали дыбом. – Что… что ты сделала?
– О, Боже… Боже… – прошептала она, уже не различая, говорит ли вслух или только мысленно, – я… я не думала… я не знала…
Слова рассыпались, как осколки, не складываясь в оправдание. В голове грохотал один-единственный ритм: она ушла, она ушла, она ушла.
– Что у вас… – в приемную вошел уставший, но уже переодевшийся с ночи Виктор, но тут же осекся и рванул к Альбине, перехватывая ту за талию, прижимая к себе, не давая упасть. – А ну садись и быстро говори!
Альбина, задыхаясь, рухнула на стул, который Варвара, побледневшая от ужаса, поспешно подставила для нее. Руки дрожали, пальцы судорожно цеплялись за подлокотники, а глаза, полные паники и вины, метались по комнате, не находя опоры.
– Вчера… – выдохнула она, её голос был хриплым, рваным, как будто каждое слово выдиралось из груди с болью. – Вы ушли… он позвонил…
– Кто? – Виктор наклонился к ней, его лицо стало жёстким, глаза сузились, как у хищника, почуявшего кровь.
– Миита! – завыла Альбина, её голос сорвался в почти звериный крик, полный отчаяния и ярости. – Будь он проклят! Он позвонил, чтобы сообщить мне… Он подставил нас с полпредом! Подставил! Слил нам ложную информацию, и нашими же руками убрал его!
Виктор заматерился – грязно, яростно, такими словами, которых от него, всегда сдержанного и профессионального, никто никогда не слышал. Его кулаки сжались, вены на шее вздулись, а лицо исказилось от гнева.
– Дальше! – рыкнул он, хватая её за руки, сжимая её ладони так сильно, что она почувствовала боль, но эта боль была единственным, что удерживало её от полного падения в безумие.
– Я психанула… сорвалась… – Альбина задыхалась, её голос дрожал, слова путались, как будто она пыталась вырвать их из себя. – Я накричала на неё! Сказала, что ненавижу… Что… Что она разрушила мою жизнь…
– Да твою же мать, Альбина! – вырвалось у Ярославцева. Он со всей силы приложил ладонями об стол.
– Я потом меня выключило…. Настя ушла на свой пуфик…. Она там была, когда я уснула….
Повисшая в приемной тишина, не смотря на собравшихся сотрудников, была густой и тяжелой. Каждый из присутствующих осознавал всю глубину ужаса ситуации.
– Так, – Дмитрий быстро взял себя в руки, – я пошел смотреть камеры, сейчас охватим все здание и близлежащие улицы….
– Может в полицию… – робко заикнулся кто-то в коридоре.
– Ты у меня сейчас уволен будешь! – рявкнул Виктор, резко поднимаясь с колен, на которых он стоял перед Альбиной. Его глаза сверкнули такой злостью, что говоривший невольно отступил назад. – Полиция – последнее, что нам сейчас нужно! Мозги включаем, народ! Девочку надо найти максимально быстро и тихо, и чтоб ни одна падла в городе не догадалась, что у нас тут происходит!
Он повернулся к Альбине, его лицо всё ещё было искажено гневом, но в его взгляде мелькнула тень сочувствия. Она сидела, сгорбившись, её руки дрожали, а глаза, пустые и полные вины, смотрели в никуда. Она знала, что это её вина – её срыв, её слова, её слабость. И теперь Настя, маленькая, хрупкая Настя, была где-то там, одна, напуганная, а она, Альбина, не могла даже пошевелиться, чтобы исправить это.
– Аля, – произнёс Виктор шепотом, но с такой силой, будто вкладывал в это имя всю концентрацию, всю волю, всю непозволительную себе нежность, – мы найдём её, слышишь? Мы её найдём.
Он крепко, но осторожно и бережно взял её лицо в ладони – белое, бескровное, с затвердевшими скулами и потухшими глазами, – и смотрел прямо в неё, вглубь, пытаясь вернуть, собрать заново из осколков ту Альбину, которая, казалось, в один миг перестала существовать.
– Я подниму всех наших, – продолжал он, не отрываясь, – прочешем каждый квартал, каждый подземный переход, каждый проклятый двор. Если потребуется – обхватим весь город. Взломаем все полицейские системы..
– Уже и давно, – глухо вставил Дмитрий, опускаясь рядом. – Аль, я взломал систему городского наблюдения ещё тогда, когда тебе наркотики подбросили, помнишь?
Он говорил спокойно, сухо, почти буднично, и от этого слова звучали страшнее, чем если бы кричал:
– У нас доступ ко всем камерам, ко всем каналам трафика. Мы видим весь город. Варя, – коротко повернулся к девушке, – ты тут сейчас за старшую.
– Конечно, Дмитрий Николаевич.
– Пошли, – Виктор уже выходил из приемной, отдавая быстрые приказы сотрудникам.
Альбина смотрела на все словно со стороны. Не она больше была директором компании, ее разумом и сердцем, она стала только сторонним наблюдателем, как быстро начал работать созданный ею когда-то механизм.
Разум твердил, что надо собраться, взять себя в руки, снова стать стальной Альбиной которую знали, уважали и боялись сотрудники, но она не могла. Что-то совершенно чуждое ей, вдруг проснулось в ее теле, в ее душе, что-то, чего она сама не понимала. Что-то, что не давало ей снова стать холодной королевой пиара. И не было у нее названия этому состоянию.
Она вообще не могла ни о чем думать, кроме того, что девочка, ее маленькая, хрупкая девочка, с огромными глазами где-то одна, на улицах огромного города.
Она старалась мыслить логически, а видела одну страшную картину за другой. Бешенные потоки машин, злые и хитрые люди, бродячие собаки – бич любого крупного мегаполиса. Дети пропадали всегда, часто безо всяких следов, так и не найденные взрослыми – ей ли не знать статистику?
Так и сидела, глядя в одну точку, пока кто-то не принес ей стакан с водой от которого исходил резкий запах корвалола.
– Альбина Григорьевна, – женский, настойчивый голос заставлял выпить воду. – Давай. Пей.
– Валентина…. – она подняла голову на финансиста, бледную, но почти спокойную.
– Они ее найдут, Альбина Григорьевна. Наши мужики найдут даже бородавку на жопе лошади, если ты им прикажешь. Да если и не прикажешь – тоже.
– Я…. – ее голос сорвался… руки постоянно теребили ткань белых брюк, – я не могу думать…. Не могу….
– Эх, поздравляю, Альбина, – женщина присела напротив нее на пустое место Вари, которая носилась по офису. – Это материнским инстинктом называется. Добро пожаловать в наш клуб матерей.
25
Альбина сидела в кабинете, почти не двигаясь, будто в ней отключились даже базовые сигналы тела – только локти, выдвинутые на край стола, и пальцы, стиснувшие виски, словно пытались сжать разорванное мышление в некое подобие целого. В её виде не осталось ничего от прежней, выверенной, собранной до миллиметра женщины: растрёпанные волосы прилипли к влажному лбу, тушь поплыла, оставив под глазами грязноватые следы, босые ноги прижимались к холодному полу, и мятая, скомканная одежда висела на ней, как оболочка, надетая не по размеру – слишком тяжёлая, слишком ненужная. Даже мысль о том, чтобы умыться или почистить зубы, не возникала – вернее, возникала и исчезала, как чужая, нелепая, неуместная в той реальности, где ребёнок мог погибнуть просто потому, что она, взрослый человек, позволила эмоциям взять верх.
На диване неподалёку сидела Валентина – молча, с той женской сосредоточенностью, что приходит в критические минуты, когда уже не до слов, не до анализа, а только – быть рядом. Она, не делая резких движений, то и дело вставала, выходила в приёмную, чтобы вернуться – всё с тем же отсутствием новостей в глазах. В её молчании не было осуждения – только забота, из которой выветрились все формы. Она просто присматривала, как смотрят за больным: не мешая страдать, но не позволяя окончательно провалиться.
Альбину колотило. Лёгкая, почти незаметная дрожь шла от плеч к лопаткам, от поясницы к шее, пробегала по рукам, как будто её тело всё ещё находилось в бегстве, в котором сознание давно сдалось. Разум говорил – логически, чётко, по-военному: команда работает. Команда делает всё. Дмитрий мобилизовал всех, кто был в доступе, бросив их на просмотры камер, распределив потоки, задействовав системы, к которым имели доступ лишь немногие. Виктор – хищный, выносливый, безжалостный в таких вещах – собрал своих, и уже несколько часов прочёсывал город: дворы, парки, торговые центры, остановки, по периметру и в глубину. Да, она знала. Она даже могла воспроизвести весь ход операции – блоками, именами, маршрутами.
Но никакое знание, никакой хладнокровный контроль в прошлом – ни опыт, ни власть, ни способность управлять чужими страхами – не могли сейчас остановить тот внутренний ад, в котором горела она сама. Потому что всё, что шептало её подсознание, било в одну точку, одну мысль, один образ: Настя одна. На улице. В огромном городе. И ты не с ней.
И никакая логика не могла заглушить тот животный, первобытный ужас, который поднимался снизу вверх – не из сердца, нет, а из самой червоточины души, где не было слов, только образы: ночные улицы, фонари, подворотни, стеклянные остановки, разбитые бутылки, холодный ветер, чужие руки, чьи-то глаза.
Солнце уже давно перевалило за полдень, стало неумолимо приближаться к горизонту. Альбина кусала пальцы, сгрызла ногти до основания – привычка, от которой, казалось, избавилась много-много лет назад. Хотелось встать, выбежать из кабинета, и искать, искать, искать самой, и только невероятным усилием воли она не стала этого делать, понимая, что сейчас не имеет ни малейшего права отвлекать своих людей от поисков. Тех, кто руководствуется не чувствами, а разумом и желанием найти девочку.
А в голову лезли непрошенные мысли о том, что с каждой минутой утекает шанс найти Настю не пострадавшей.
Часы в приемной пробили шесть, вызвав тихий стон из горла. Уже шесть вечера….
К херам гордость! К херам все.
Альбина потянулась за телефоном, замирая над экраном. Закрыла глаза, осознавая, что сейчас подпишет самой себе полный тотальный конец.
Одним звонком. Одним признанием.
Но в глубине этого внутреннего падения – холодная, ясная мысль: если объединить усилия, если отбросить всё лишнее, весь сор, боль, гордость, привычку к одиночеству, – они смогут вести поиски быстрее. Жёстче. Глубже. До самого дна.
Ярослав.
Имя вспыхнуло не как имя врага – как имя ресурса. Имя силы, которую она так долго отталкивала, потому что знала, чем она грозит.
Знала, он через пару часов пригонит людей из другого региона, если надо – организует самолеты и привезет всех своих сотрудников на поиски.
К чёрту гордость.
К чёрту все конструкции, что годами удерживали её в иллюзии автономности. Сейчас осталась только цель, и цель эта была простой до боли: вернуть Настю живой. Пусть даже не целой – пусть с трещинами, со шрамами, с болью – но живой.
И если для этого нужно стереть с себя имя, статус, авторитет – она сотрёт.
Решение уже оформилось, осталась только механика. Она потянулась снова за телефоном, пальцы дрожали, губы прикусаны до крови – и в тот самый момент, когда должна была начаться необратимость, когда она уже собиралась нажать контакт, в приёмной раздался шум – резкий, внезапный, как разряд тока, как выстрел в спину.
Глухой звук падения, голоса, шаги – и этого оказалось достаточно, чтобы её пальцы разжались, и телефон, как в замедленном кадре, выпал из руки и с глухим щелчком ударился о стол, задребезжал, и замер. С ужасом она выскочила из кабинета, готовая к любым новостям, к любым хоть каким-то новостям. И леденеющая от ужаса.
В приемную зашел Виктор, неся на руках девочку. Рыжие растрепанные волосы, немного мятая одежда, заплаканные карие глаза, испуганные, панические. Грязная до ужаса белка в руках.
Альбина замерла, ощущая шум в ушах. Замерла, не в силах поверить своим глазам. Замерла, не понимая, что через мгновение на нее обрушиться страшный поток эмоций.
Шагнула к ним.
И прошептала.
– Не мог позвонить, дебил?
А потом – словно прорвало плотину – она метнулась к девочке, вырывая её из рук Виктора с такой яростью, будто хотела разорвать само пространство, разделявшее их. Она прижала Настю к себе с отчаянной силой, всем телом, до скрипа костей, так, что девочка только тихо пискнула – от боли, от страха, от невозможности сразу поверить в реальность. Пальцы Альбины сжались в спазме на спине ребёнка, и она зажмурила глаза, прижав Настину голову к себе, к груди, туда, где всё ещё билось сердце, которое так долго молчало в пустоте ожидания.
И вдруг – ответ. Тёплое, крепкое объятие. Настя вцепилась в неё с такой силой, с таким животным отчаянием, будто всё это время только и ждала этого момента – объятий. Её тоненькие ручки обвились вокруг шеи, сжались в кольцо, и стало тяжело дышать. Но Альбине было всё равно. Она не чувствовала боли, она не ощущала веса, она даже не плакала – потому что всё внутри неё горело ярким, мучительным, счастливым огнём: Настя была рядом. Настя была жива.
Варя плакала не скрывая слез, Дмитрий устало опустился на диван в приемной, откидываясь на спинку и закрывая глаза. Виктор стоял рядом, гладя рыжие, абсолютно одинаковые пряди Насти и Альбины.
– Прости, – ухмыльнулся он на поднятый к нему взгляд, – телефон сел, – и продемонстрировал темный, давно погасший экран.
– Она далеко не ушла, на самом деле, – сдержанно заметил Виктор, когда Варя вернулась с кухни и поставила на стол поднос с дымящимися кружками кофе. Горьковатый аромат разлился по комнате, смешавшись с усталостью и облегчением, ещё не до конца осознанным.
Все взяли по чашке – все, кроме Альбины. Та лишь молча сделала глоток воды и запила таблетку обезболивающего, заботливо поданную Валентиной. Она сидела, не отрываясь, не шелохнувшись, за своим рабочим столом, словно боялась, что любое движение разрушит это хрупкое равновесие. Девочка всё ещё прижималась к ней, будто срослась с её телом, тёплым комком боли и страха. Альбина обнимала её обеими руками, пальцы то и дело гладили спутанные волосы, затылок, щёчку, касались лба, будто проверяя – здесь ли, настоящая ли.
– Уснула, – продолжал Виктор, понизив голос, – в домике, вон там, в парке напротив. Вот почему её и не было на камерах после десяти утра. Просто легла и спала, словно спряталась от всего мира. А Игорёк – молодец. Около пяти её и заметил, как раз когда она вышла из парка. Так что, Альбина Григорьевна, премию ему точно положено.
Альбина не ответила. Лишь кивнула, еле заметно, машинально, продолжая медленно и ритмично гладить девочку по голове, приглаживая непослушные рыжие пряди, влажные от пота. Лоб малышки был горячим – лёгкий жар начинал набирать силу, и, по всей видимости, у Насти поднималась температура. Да и саму Альбину знобило, хоть она и держалась из последних сил – сгорбленная, обессиленная, с болезненной бледностью на лице. Но даже тень раздражения, даже намёк на упрёк в голосе – были невозможны. Мысль отругать девочку не возникала вовсе. Только безмерная, опустошающая жалость, обернувшаяся почти священной тишиной.
– Дим… – прошептала она, – увези нас домой….
– Витька пусть везет, – ухмыльнулся Ярославцев. – Я Варю отвожу – у нее день был не менее жуткий.
Альбина едва заметно смутилась, почему-то боясь поднять глаза на своего подчиненного. Хорошо помнила его сильные руки на своем лице, глаза, приказывающие взять себя в руки. Помнила, как уверенно отдавал он команды, когда сама она была не в состоянии даже вдох сделать. Помнила, как прижимал к себе, не давая упасть.
Чувствовала благодарность. И смущение.
Но хотела только одного – остаться наедине с девочкой.
И когда встала, чуть пошатнувшись, когда пошла к выходу, неся свою драгоценную ношу – не позволила никому забрать у себя Настю. Так и не отпускала ее от себя, ни на улице, ни в машине, ни в подъезде.
Виктор просто шел рядом, едва заметно улыбаясь, готовый подстраховать в любой момент.
