Текст книги "Балерина для отца-одиночки (СИ)"

Автор книги: Вера Ро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 9

Клим.

Грубые, резкие, отравленные годами накопленной горечи, слова вырываются сами. И вся та мимолетная легкость, что появилась между нами с Олесей за время короткой прогулки, испаряется без следа. Шокированная моей откровенность, она широко распахивает глаза, а рот прикрывает ладошкой.

И это злит. Потому что она имела наглость коснуться самого больного. Зачем? Чтобы удовлетворить свое любопытство? Или у нее есть какая-то другая, неведомая мне цель?

– Доброй ночи, Олеся, – цежу я, оставляя ее у подъезда.

Иду к нужному мне дому через дворы, а гнев колотится в висках. Гнев на Олесю и ее бестактность. И на себя – за то, что сорвался и обнажил свою боль. Наверное, сказанное мной прозвучало ужасно. Но я действительно верю в то, что говорю.

В смерти Марианны виноват ее худрук. И мне плевать, что суд даже рассматривать это дело не захотел.

В квартире, где празднуют день рождения, оказывается непривычно шумно и многолюдно. Меня сразу же замечает мама именинника и, улыбаясь, приглашает войти.

– Клим, проходите, пожалуйста! Дети как раз чай с тортом пьют, присоединяйтесь!

Я хочу отказаться, сказать, что просто заберу Ярика и уйду. Но мой взгляд падает на сына. Он сидит за столом вместе со всеми (а не один где-то в уголке, спрятавшись ото всех) и оживленно разговаривает со смутно знакомой девочкой. А еще он… улыбается. Не той натянутой, вежливой улыбкой, что я видел последние недели, а по-настоящему искренне.

Девочка выпрямляется, поворачивается ко мне лицом, и я узнаю в ней ту юную незнакомку из парка, что помахала Ярику рукой.

– А вы, наверное, Клим, папа Ярослава? – обращается ко мне миловидная ухоженная женщина в платье с внушительным декольте (и это на детском-то празднике?), словно из ниоткуда появившаяся рядом. – Я – Алла, мама Кати, – представляется она, кивая на девочку рядом с моим сыном.

– Взаимно, – вежливо улыбаюсь я.

– Знаете, – Алла понижает голос, – Я так рада, что дети нашли общий язык. Катя после травмы совсем приуныла. Ее сняли с очень важных для нее соревнований по танцам. Бедняжка полдня проплакала после тренировки. А ваш Ярик смог ее рассмешить...

– Серьезно травмировалась? – непроизвольно хмурюсь я.

– Да нет же! – небрежно отмахивается Алла. – Пустяки. Растяжение связок. Но наш тренер – она, конечно, профессионал, я не спорю, – но, как по мне, слишком перестраховывается. Говорит, здоровье дороже, – хмыкает она с упреком, но тут же осекается. – Ну понятно, что дороже, но можно же было как-то выкрутиться, дать обезболивающее, поддержать… Ребенок же так готовился! А ее просто сняли. И все, – говорит она с затаенной обидой.

А я ощущаю себя так, словно попал в параллельный мир, где тренер делает выбор в пользу танцора, а не каких-то гипотетических наград, а вот его мама – наоборот.

Как это так?

Проходя мимо нас, другая мама слышит обрывок разговора и качает головой.

– Олеся Викторовна права. Милана сказала, что Катюша прихрамывала еще вчера. Так зачем рисковать? – она оборачивается ко мне, словно в поисках поддержки. – Она у нас не из тех, кто будет гонять детей на износ, сама через это прошла. Ее ведь в свое время руководитель тоже выжал, как лимон, а после травмы списал, как отработанный материал. Она знает, о чем говорит. И с незалеченной травмой никого не выпустит на танцпол, – делится с нами словоохотливая женщина. – Лучше уж перебдеть…

Обычно я не вслушиваюсь в сплетни, но эта… потрясает меня до глубины души.

«Выжал, как лимон. Списал, как отработанный материал.»

Господи…

Меня словно кто-то с силой бьет под дых. В ушах звенит.

Какая до боли знакомая картина… Вот только в этот раз я, похоже, обвинял совсем не того.

Олеся… Ее решение не перестраховка, не слабость, а осознанность. Выстраданная, оплаченная собственной болью и крушением карьеры. Она не желает для своих учеников той же участи, что постигла ее саму.

А я… я, как последний идиот, набросился на нее с несправедливыми обвинениями.

Жгучее чувство вины накрывает меня с головой. Как же слеп я был. Видел только то, что хотел, лелея свои боль и страх, наложенные на старую рану. Даже не пытаясь разглядеть ничего вокруг.

– Пап, ты как? Все хорошо? – доносится до меня голос Ярика.

Он смотрит на меня с легкой тревогой.

Я делаю глоток воздуха, пытаясь прийти в себя.

– Все хорошо, сынок. Просто… мне надо немного подышать.

– Тогда пойдем домой? – предлагает Ярик.

– А как же твоя подружка? – хмурюсь я, оглядываясь вокруг, но не находя ее.

– Катя уже ушла, ее мама позвала, – пожимает плечами Ярик. – Так, что? Мы идем?

Глава 10

Олеся.

Пробуждение дается мне нелегко. Отчаянно цепляясь за обрывки беспокойного, бессвязного сна, сознание никак не хочет возвращаться обратно. Голова гудит, а веки налиты свинцом.

Я проваливаюсь в вязкую дрему снова и снова, но каждый раз неприятные колючие мысли выдергивают меня на поверхность.

Откровения Клима, отравленные годами накопленной горечи, до сих пор звучат у меня в ушах.

Теперь все его поступки обретают кристальную ясность. Его дикая, почти животная агрессия, его слепая ярость против всего, что связано с танцами – это не предрассудок, как я считала раньше, а инстинкт. Голый инстинкт раненого зверя, защищающего своего ребенка от мира, который однажды уже забрал у него самое дорогое. Он не просто считает танцы опасными, он точно знает, что так оно и есть. Ведь он уже испытал это на собственной шкуре. Видел, как они могут сломать жизнь.

А Ярик… Маленький, тихий Ярик с его способностями, словно живое напоминание о том, что произошло. В нем Клим видит не только сына, но и призрак ушедшей жены, ее нереализованные амбиции и несбывшиеся мечты.

Мое сердце болезненно сжимается от острого понимания всей трагичности ситуации этой семьи.

Я еще долго лежу и смотрю в потолок, пребывая в тягостной прострации, но реальность безжалостно напоминает о себе противной трелью телефонного звонка.

– Да, мама, – отвечаю я на вызов.

– Олеся? – привычно переспрашивает мама, как будто это может быть кто-то другой. – Ты где?

– Уже собираюсь к тебе, – бессовестно вру я.

– Только собираешься? – недовольно уточняет она. – Я думала ты уже, как минимум, в пути.

– Скоро буду.

– Жду.

Сбросив вызов, накрываю лицо подушкой и глухо стону. Суббота, будь она не ладна. День моей еженедельной добровольной повинности в виде встречи с мамой. Добровольной – потому что маму я люблю, а повинность – потому что она так и не простила мне, что я бросила балет, «позволила одной травме сломать себе жизнь», «предала мечту». И ладно бы я сделала это из необходимости или невозможности вернуться, но нет. Вместо этого я занялась бальными танцами. Непростительная трата потенциала, по ее авторитетному мнению. Именно это она и пытается до меня донести при любом удобном случае.

Через час я уже стою в прихожей отчего дома.

Снимая ботинки, замечаю на комоде балетную программку знакомой постановки.

– Инесса Карловна пригласила, не смогла отказать, – заметив мой взгляд, невинно поясняет мама.

Дежурно приобнимает меня и мы идем на кухню. Мама ставит передо мной чашку ароматного чая с бергамотом и вазочку сухофруктов. Привычка из старой жизни, ведь мне всегда нужно было держать вес.

– И как тебе постановка? – как можно спокойнее спрашиваю я, делая глоток чая.

– Чудесно. Неплохая солистка. Не ты, конечно, но тоже вполне ничего, – вздыхает она. – Инесса Карловна, к сожалению, так и не смогла найти тебе достойную замену.

Ну да. Ну да. И именно поэтому, не став дожидаться моего восстановления, легко отдала мое место примы другой.

Незаменимых нет. Этот урок я уяснила слишком хорошо.

– У тебя ведь были такие данные, – тем временем продолжает мама. – Но что поделать, если ты решила иначе...

– Мне нравится преподавать, – в стотысячный раз повторяю я.

– Если так нравится, могла бы преподавать балетную хореографию в училище, для настоящих балерин, а не заниматься художественной самодеятельностью с детьми…

Ее пренебрежительный тон режет по живому. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что моя студия – это не неудачная замена, а мой сознательный выбор. Что я учу детей не просто движениям, а любви к танцу, уважению к своему телу. Но сегодня у меня просто нет сил. Слова Клима о смерти жены и мамины упреки сплетаются в один плотный удушающий комок в центре груди.

– Мам, мне пора, – говорю я, поднимаясь, даже не допив чай. – У меня… дела.

Она хмыкает, но не препятствует. Сегодня я побила свой личный рекорд.

– Приезжай на следующих выходных.

– Как всегда.

Мы сухо прощаемся, и я вырываюсь на улицу. Меня буквально трясет. Нервы оголены до предела. Ужасно хочется сладкого. Пирожное с кремом или эклер. А еще кофе, черный и крепкий, без сахара. Прямо сейчас.

Заскакиваю в первое попавшееся кафе и заказываю у стойки двойной эспрессо с кусочком шоколадного торта, который убойной дозой калорий просто обязан компенсировать всю мою душевную боль.

Бариста озвучивают сумму заказа и выводит ее на терминал, а я лихорадочно роюсь в сумке, не находя кошелька. Господи, только не это. Не сегодня.

– Можно я вас угощу?

Знакомый низкий голос звучит прямо за моей спиной. Галлюцинация, не больше. Иначе откуда ему здесь быть? Я оборачиваюсь, чтобы убедиться в своей догадке, и замираю.

– Можно я вас угощу? Знакомый низкий голос звучит прямо за моей спиной. Галлюцинация, не больше. Иначе откуда ему здесь быть? Я оборачиваюсь, чтобы убедиться в своей догадке, и замираю.

Нет, это действительно Клим.

Протягивает свою карту к терминалу, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

– Спасибо, но не нужно было… – пытаюсь я возразить, по инерции роясь в сумке, но он уже забирает чек.

– Не за что, – улыбается Клим, диктуя следом свой заказ. – Не против, если я присоединюсь? – указывает он на мой поднос с тортом.

Его неожиданное радушие и желание выпить со мной кофе после вчерашнего кажутся мне как минимум странным, но я не вижу никаких причин для отказа с моей стороны, скорее уж наоборот, поэтому я просто устало киваю ему.

Мы занимаем свободный столик у окна.

Устроившись поудобнее, я тут же отламываю вилкой кусок торта и с наслаждением отправляю его в рот. Клим молча наблюдает за мной, попивая свой американо.

В его взгляде нет ни тени отрицательного оттенка, ни былого гнева, осуждения, ни чего-либо еще. И я теряюсь в догадках, почему?..

– Думаю, сейчас самое время спросить, не преследуете ли вы меня? – с невольно вырвавшимся нервным смешком, уточняю я.

– Нет, я просто работаю рядом, – усмехается Клим, кивком указывая на здание через дорогу.

– Я должна извиниться перед вами за вчерашнее. Я вела себя крайне бестактно, – выпаливаю я, то, что мучало меня всю ночь. – Но… Вы не хотите об этом поговорить?

Браво, Олеся! Ты превзошла саму себя! Извинилась за бестактность, чтобы тут же снова полезть не в свое дело.

В свою защиту скажу, мне кажется, что ему это действительно нужно…

Клим медленно ставит бумажный стаканчик на стол.

– Полагаю, не больше, чем вы о своем балетном прошлом.

Вздрогнув, я поднимаю на него глаза.

– Откуда вы… знаете?

Он пожимает плечами, слегка смущенно.

– Воспользовался поисковиком.

Я чувствую, как печет лицо. От стыда, гнева и неловкости за то, что кто-то копался в моем прошлом.

– И что же вы там нашли? – с вызовом спрашиваю я, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула.

– Что вы были довольно известной, подающей надежды балериной. Обладательницей бессчётного количества премий и наград. Без пяти минут примой. Пока не получили травму. Серьезную. Но поддающуюся восстановлению. Однако, в балет так и не вернулись. Вместо этого открыли свою студию бальных танцев и стали там преподавать.

Он выдает лишь сухие факты, но мне почему-то слышится в них какой-то подтекст.

– Намекаете, что я одна из тех неудачниц, что сами ничего не добились, поэтому преподают? – зло усмехаюсь я.

– Это вы-то ничего не добились? Всем бы так.

– Так к чему эта справка? Что вы хотите сказать?

– То, что восхищаюсь вашим умением вовремя остановится и выбрать себя, – говорит Клим.

На миг я перестаю дышать. Сердце ухает вниз, словно сорвавшаяся кабинка лифта в шахту.

Как он… Как такое может быть?

Почему совершенно чужой, даже не симпатизирующий мне, человек за пару встреч понял меня лучше, чем родная мать?

Глава 11

Клим

Возвращаюсь в офис, чтобы закончить дела, ради которых пришлось тащиться сюда в свой законный выходной. Дедлайн на носу, не хочу никого подводить. В бюро тихо и пусто, только мои шаги гулко отдаются от стен. На моем рабочем столе царит настоящий хаос. Карандаши с чертежами разбросаны, тут и там приклеены разноцветные стикеры с пометками, на планшете мигает куча непрочитанных уведомлений, а второй купленный стаканчик американо уже безнадёжно остыл.

Устало растираю лицо ладонями. И ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Сам того не замечая. Уголки губ предательски ползут вверх, и в груди становится так странно легко. Перед глазами невольно всплывает образ Олеси. Растерянной, с крошкой шоколада на губе, в простой повседневной одежде. Совсем другой, не такой как в студии.

Я хотел перед ней извиниться. Думал всю ночь, прокручивал наш разговор у подъезда, и тот, что был до. Искал подходящие слова, которые не звучали бы как оправдание. Но сложилось все по-другому. Как-то естественнее, что ли. И где? Прямо в кафе за углом! Усмехаюсь своим мыслям. Раньше я в такие совпадения не верил.

Но сейчас нахожу это даже забавным. Настолько, что все сегодняшние неурядицы кажутся мне не более, чем досадным пустяком. И то, что отложились наши с Яриком планы. И то, что с утра из-за какой-то внезапной поломки пришлось гнать машину на СТО. Обычно такие мелочи выводят меня из себя и портят настроение на весь день. Однако сейчас, вместо привычного раздражения, я чувствую непривычную легкость.

Закончив на сегодня с проектом, я беру такси и еду к Арсалану, моему хорошему приятелю, который занимается автозапчастями. Наши парни учатся во одном классе. А еще, он, как и я, отец-одиночка. Когда-то именно это нас и объединило. Трудно не оценить возможность перекинуться хотя бы парой фраз с тем, кто тебя понимает.

Однако сегодня нам не удается этого сделать, так как я застаю Арса в неожиданной компании.

– Добрый день, Клим, – сдержанно и немного смущенно здоровается со мной Анна Богдановна, завуч нашей школы.

А ведь на днях, когда мы созванивались с Арсом, он тоже был с ней. Правда тогда я не придал этому никакого особого значения. Мало ли какие дела могут быть у завуча с родителем одного из самых шкодных учеников первого «а»? По крайней мере, именно так Ярик рассказывает об Алане, сыне Арса.

– Здравствуйте, – отвечаю я, невольно засматриваясь на Анну Богдановну.

Она очень сильно изменилась с последней нашей встречи. Сменила прическу, стиль одежды, макияж. Ее и раньше трудно было назвать серой мышкой, но сейчас…

Ловлю на себе тяжелый взгляд Арсалана.

– Рад был повидаться, дружище, – он с явным намеком протягивает мне сверток с необходимой автозапчастью. – Но нам уже пора. Да, Ань?

– Конечно, – понятливо усмехаюсь я. – Спасибо, что выручил. До встречи.

Заехав на СТО и передав деталь мастеру, я наконец возвращаюсь домой. Забираю Ярика от пожилой соседки бабы Раи, которая иногда присматривает за ним.

Вместе готовим ужин. Он режет овощи для салата, я жарю курицу. Фоном включаем какую-то дурацкую комедию.

– Ты сегодня веселый такой, – вдруг замечает сын, присматриваясь ко мне повнимательнее.

– Просто хороший выдался день, – пожимаю я плечами, помешивая мясо на сковороде.

И это чистая правда. После неожиданной встречи с Олесей, будто глыба упала с плеч. Нет, я не извинялся напрямую, но… это был шаг. Признание, что я был неправ. Хотя бы перед самим собой.

Думаю, Олеся тоже это поняла.

– Кстати, предупреди, пожалуйста, бабу Раю, что завтра после школы я немного задержусь, – говорит Ярик, откладывая нож.

– Дежуришь в классе? – уточняю я.

– Нет, просто хочу проводить Катю домой.

Я замираю с лопаткой в руке. Смотрю на сына совсем другим взглядом. На его серьезное, повзрослевшее вдруг лицо. И когда он только успел? Я, конечно, ожидал, что когда-нибудь у нас состоится разговор о девчонках, но не думал, что это произойдет в его семь с половиной лет…

– Хорошо, – киваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Катя ведь учится во втором классе? Где она живет? – не могу удержаться я от небольшого допроса.

– Да, во втором. Сразу за парком. Не далеко.

– Хорошо, – еще раз киваю я.

Заблудиться вроде не должен. Парк небольшой, все на виду.

В любом случае прослежу его маршрут по трекеру GPS.

На следующий день, вернувшись из школы гораздо позже обычного, Ярик не идет сразу в свою комнату, а стоит в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

– Пап… – начинает он, глядя куда-то в центр моей груди.

– Да?

Сердце замирает в предчувствии. Ведь я знаю, где он сегодня был.

Уже после прогулки с Катей.

– Помнишь, мы говорили о маме и том, что у меня есть кое-что от нее?

– Конечно, – сглатываю я вязкую слюну.

– Я… знаешь… я все же хочу попробовать… танцевать, – почти шепотом произносит он последнее слово и поднимает на меня немного испуганный взгляд, словно сам не веря в то, что все это говорит. – Олеся Викторовна сказала, что можно просто приходить и заниматься. Без всяких соревнований. Если я… если мы не захотим.

В груди зреет знакомое чувство протеста. Тупая боль, замешанная на страхе. Голом инстинкте, кричащем о том, чтобы я оградил его, спрятал, защитил. Однако я прекрасно понимаю, что так продолжаться больше не может. Это путь в никуда.

Делаю глубокий вдох. Выдох. И произношу самое трудное и самое простое «да» в своей жизни.

– Хорошо, Ярик. Без соревнований… Давай попробуем.

Глава 12

Олеся.

Понедельник начинается с привычной рабочей рутины. Подготовка зала к занятиям первой старшей группы. А затем разминка, отработка базовых элементов и конкурсной программы, работа над ошибками. Хотя последнее мы делаем лишь номинально. Ребята сегодня большие молодцы, работают на совесть.

А вот я, напротив, немного рассеяна. Мой взгляд то и дело устремляется к двери, словно ожидая, что в нее вот-вот ворвется разгневанная Алла, мама Кати, чтобы высказать все, что она думает о моем «непрофессиональном» решении снять ее дочь с чемпионата. И я уже готовлю аргументы, внутренне собираюсь с силами.

Однако студию посещает совсем другая женщина – мама Димы, Катиного партнера по танцам.

Я прошу ее подождать окончания занятия, так как Таня сегодня отпросилась к врачу и меня некому подменить. А затем приглашаю пройти в мой кабинет.

– Даже не знаю с чего начать… – она нервно теребит ручку сумки. – Олеся Викторовна, вы ведь в курсе, что мы уже год как переехали на другой конец города?

– Да, конечно, – киваю я, уже смутно догадываясь о чем пойдет речь.

– А еще с этого учебного года Дима перевелся в другую школу рядом с домом и добираться на тренировки стало для нас настоящей проблемой. Я понимаю, что это очень не вовремя, особенно для Кати… – она беспомощно разводит руками. – Но мы нашли неплохую школу танцев рядом с домом. И тренер… тренер сказал, что, если начать сейчас, есть все шансы подготовиться к краевым с новым партнером…

У меня обрывается сердце.

Бедная Катя! Сначала травма, теперь потеря партнера. Для бального танцора это большой удар. Мальчишек ведь и так вечный недобор…

– Я понимаю, – говорю я, с трудом натягивая улыбку. – Ничего страшного, мы что-нибудь придумаем. Главное, чтобы Дима быстро адаптировался на новом месте.

– Спасибо вам большое! Диме будет очень не хватать ваших занятий. Не хотелось бы их бросать, но так уж складываются обстоятельства…

– Нам тоже будет очень его не хватать, – искренне заверяю я.

Провожаю ее и возвращаюсь в зал с тяжелым чувством. Через несколько часов Катя придет на занятия, и я не представляю, как ей сообщить о таком…

– Нет, ну ты посмотри, как подгадали, а? – возмущается Таня, когда я по телефону рассказываю ей о визите Диминой мамы.

– Мы ведь предполагали, что рано или поздно это случится. Они и так продержались целый год, – напоминаю я.

– Угу, но дернуть отсюда решили именно тогда, когда их сняли с соревнований! – не унимается она. – И быстренько подсуетились, школу нашли… Ой, все, не могу говорить. Мой прием.

Таня сбрасывает вызов. А я с замиранием сердца ожидаю время начала занятий младшей группы, которая уже потихонечку начинает собираться в зале. Вот только всегда пунктуальной Кати, все еще нет.

Я даже подхожу поближе к окну, чтобы проверить, где она.

Ждать приходится не долго. Уже через пару минут я замечаю, как Катя идет по направлению к студии, о чем-то весело щебеча, а рядом, с ее спортивной сумкой на перевес и собственным огромным рюкзаком за плечами, шагает Ярик Ломакин.

Они заходят внутрь, и Ярик немного смущенно передает Кате сумку, а затем поднимает взгляд на меня.

– Здравствуйте! Можно я посмотрю тренировку? – спрашивает он.

– Привет. Конечно, – не очень уверенно разрешаю я.

Он ведь только посмотрит. Это же ничего?

Очень надеюсь, что Клим не съест меня живьем за эту маленькую вольность.

Однако, вскоре я уже не думаю об этом, переключая все свое внимание на Катю, которая уже переоделась и теперь старательно делает растяжку на гимнастическом коврике в стороне от основного танцпола. Другие упражнения ей пока противопоказаны.

– Катя, – начинаю я мягко, усаживая ее на скамейку. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Про Диму…

Ее улыбка мгновенно гаснет. Она уже все понимает по тону моего голоса. Дети чувствуют такие вещи с потрясающей точностью.

– Он… он больше не будет заниматься? – шепчет она, и ее глаза наполняются слезами. – Из-за меня? Потому что я подвела его с соревнованиями?

– Нет, нет, что ты! – я сажусь рядом и беру ее маленькую, холодную руку в свои. – Ты же знаешь, что Дима переехал? Теперь он живет далеко и ему трудно посещать тренировки. Это вообще не из-за тебя, понимаешь?

Она молча кивает, глотая слезы, но видно, что ей от этого ни капельки не легче.

– Я знаю, что это очень грустно, – говорю я. – Вы с Димой были замечательной парой. Но мы обязательно найдем тебе нового партнера. А пока… – я смотрю на нее ободряюще. – Пока ты можешь сосредоточиться на соло. И отрабатывать технику, те же шаги и фигуры. Новый партнер придет, а у тебя уже будет отличная база.

Она недоверчиво смотрит на меня.

– И выступать я тоже буду пока в соло?

Соревнования… Как же без них? Всем нужны заветные баллы в рейтинге.

– Если захочешь, почему нет?

Катя задумывается, а потом решительно вытирает ладонью слезы.

– Хорошо. Я буду стараться.

Ох, теперь осталось только поставить в известность ее маму.

Но это мероприятие я малодушно откладываю на потом.

– Олеся Викторовна, а почему все так переживают из-за этих соревнований? – неожиданно спрашивает меня Ярик. – Почему нельзя просто танцевать, если нравится? Катя говорит, что без соревнований она просто зря тратит время.

Вопрос ребенка, попавший точно в яблочко. В самое больное место всех моих размышлений последних лет.

– Можно, Ярик, – говорю я мягко. – Можно танцевать просто для себя. Для радости. Чтобы тебе нравилось, как двигается твое тело, как звучит музыка. Соревнования – это только один из путей, но далеко не единственный.

Не всем ведь быть профессионалами. Кто-то танцует просто для души.

– Значит, вы не заставляете никого участвовать в соревнованиях?

– Конечно, нет, – фыркаю я.

Ярик кивает, удовлетворённый ответом.

Вечером я снова задерживаюсь чуть дольше необходимого, просматривая новые положения к чемпионату и краевым. А когда уже собираюсь сворачиваться, вдруг слышу, как хлопает входная дверь. Вскидываю голову и замираю.

На пороге моей студии стоит Клим.

Сердце предательски екает. Что на этот раз? Смотреть на танцы тоже было нельзя?

Невольно готовлюсь обороняться, выпрямляю спину.

Однако Клим не выглядит рассерженным или злым.

– Снова работаете допоздна?

– Как видите, – развожу я руками.

Он делает несколько шагов внутрь зала, оглядывается. Его взгляд скользит по зеркалам, станку, натертому до блеска паркету.

– Ярик сказал, что заходил к вам сегодня, – начинает он.

Я молча киваю, еще не понимая, к чему он ведет.

– А еще он сказал, что вы разрешили ему просто приходить танцевать, без обязательного участия в соревнованиях и вот этого вот всего, – он неопределенно машет рукой.

Я разрешила? Ну… если Ярик так воспринял наш разговор…

– Вроде того, – осторожно отвечаю я.

Клим серьезно кивает, очень напоминая этим жестом своего сына.

– Если так… Тогда я хочу записать Ярика к вам на танцы, – скороговоркой выпаливает он. – Если вы, конечно, все еще готовы его принять.